Сторож пустых часов

Девчонка отступила на шаг.

– Ты из Гильдии, что ли?

– Был когда-то. Теперь закладчик. С Сутяжной.

– Ну и иди на свою Сутяжную.

Она развернулась, чтобы уйти, но Матвей сказал ей в спину:

– Медный пятак – это втрое меньше настоящей цены часа. Тебя обворовывают.

Она остановилась. Обернулась.

– Сколько настоящая?

– По уложению – три копейки за свежий час, если чистый. Твой – чистый. Я слышу, как он тикает, отсюда.

– Врёшь.

– Зачем мне?

Девчонка подумала. Потом подошла и села на другой конец лавки, держа тряпицу на коленях, как кошку, готовую в любой миг сорваться.

– Ну и кто мне три копейки даст? Никто. На рынке все по пятаку берут. А в лавки нас не пускают, бумаги нет.

– Кто вынимает? – снова спросил Матвей.

Она помялась.

– Хромой Лукьян. Под мостом. У него ланцет старый, ещё от деда. Он аккуратно, не бойся. Берёт по полкопейки за каждый час, что вынет.

– Часто ходишь?

– Когда жрать нечего. – Она сказала это просто, без жалобы. – У меня два брата. Мелкие. Ваньке шесть, Сеньке четыре. Мать в прошлом году померла, отца никогда не было. Я на рынке таскаю, мою, а когда работы нет – вот. – Она показала на тряпицу. – Час – это не много. Ну, проживу я на час меньше. Подумаешь. Зато Сенька сегодня поест.

Матвей помолчал.

– Как тебя звать?

– Уста. Устинья, если по-церковному. Брагина.

– Матвей Ключарёв.

– Да знаю я, – сказала Уста. – Про тебя на рынке говорят. Что ты честный, но сухарь. И что ты из Гильдии вылетел, потому что у тебя кто-то в кресле помер.

Матвей не ответил. Она, видно, сразу поняла, что сказала лишнее, и смутилась, но извиняться не стала.

– Ладно, – буркнула она. – Возьмёшь часик или нет?

– Нет, – сказал Матвей. – Час я у тебя не возьму. Но я дам тебе пятак, если ты ответишь на вопрос.

– Какой?

– На рынке в последние дни никто не скупал часы? Много? Сразу у всех?

Уста посмотрела на него так, будто он прочитал её мысли.

– Скупал, – сказала она. – Серый такой. Как моль.

– Когда?

– Позавчера. И три дня назад. И ещё на прошлой неделе. Ходил по рядам и брал всё. Часы, дни, недели. У всех. Даже у Сопливого Мишки взял, а у того часы такие, что их даже Лукьян не берёт, мутные. А этот взял. И платил не пятак, а по копейке. Все к нему так и побежали.

– Он что-нибудь говорил?

– Ничего. Только один раз, когда у Мишки брал, сказал другому, который с ним был: «Всё в дело пойдёт. Хозяину и мутное годится».

– С ним был ещё кто-то?

– Был. Здоровый такой, в кожаном фартуке, как у мясника. Только он не мясник, у мясников руки красные, а у этого белые, как у барина. И пахло от него… – она сморщила нос, – ну как в аптеке. Спиртом.

Спиртом пахнет от отмерщиков, подумал Матвей. Отмерщики обтирают кожу перед ланцетом.

– Куда они пошли?

– Да не знаю я. На подводу сели и уехали. – Уста подумала. – К Хлебному двору вроде. Подвода в ту сторону покатила. Серая подвода, с крытым верхом. И лошадь серая.

Матвей вынул из кармана пятак и положил на лавку между ними. Подумал и положил рядом ещё один.

– Второй за что? – подозрительно спросила Уста.

– За то, что ты сегодня больше не пойдёшь к Лукьяну.

Она смотрела на монеты, не беря их.

– А завтра?

– Завтра приходи на Сутяжную. Дом с медным маятником на вывеске. Мне нужен человек, который подметает пол, носит воду и бегает с поручениями. Плачу деньгами. Не часами.

– Сколько?

– Двадцать копеек в неделю и обед.

Уста хмыкнула.

– Ты меня не знаешь. Может, я тебя обворую.

– Может, – согласился Матвей. – Тогда я буду знать, что ошибся. Это тоже полезно.

Она смотрела на него ещё несколько мгновений, потом быстрым, кошачьим движением сгребла пятаки и вскочила.

– Подумаю, – сказала она.

– Подумай.

Она пошла прочь, но шагов через десять обернулась.

– Эй! А часик-то? Может, всё-таки купишь? Чего ему пропадать?

– Нет, – сказал Матвей. – Отнеси его Лукьяну и попроси вернуть. Он сможет, если ланцет у него и правда от деда. Деды умели и туда и обратно.

– Вернуть? – она вытаращила глаза. – А деньги?

– А деньги я тебе уже дал.

Она постояла, открыла рот, закрыла, ничего не сказала и убежала, лавируя между торговками с корзинами.

Матвей просидел на лавке ещё немного. Туман над рекой понемногу расходился, и сквозь него проступали очертания Ратуши – высокая башня с острой крышей и белым циферблатом, на котором чёрные стрелки показывали без пяти час. Матвей вынул свои карманные часы и сверил. Его часы показывали без шести минут. Он поставил их вчера вечером по своему маятнику, а маятник не ошибался никогда.

Значит, Большие часы теперь спешили? Нет. Он прислушался к себе и вспомнил: всё наоборот. Вчера колокол опаздывал. А стрелки теперь показывали больше. Так не бывает. Колокол бьёт по стрелкам, стрелки идут по колокольному ходу, это одна система. Если колокол опаздывает, стрелки должны отставать.

Если только кто-то не подводит их вручную, чтобы никто не заметил отставания.

Он записал и это. Потом встал и пошёл обратно на Сутяжную.

По пути, на углу Мыльной, он свернул к дому шесть. Это был покосившийся двухэтажный барак, где в каждой комнате жило по семье. Анисью Дёмину, которая закладывала месяц у Рябого на свадьбу сестры, он нашёл на заднем дворе у корыта с бельём. Девушка лет восемнадцати, курносая, крепкая, с толстой косой.

– Доверенность? – переспросила она, вытирая руки о передник. – Какую доверенность?

– На выкуп вашего месяца. Поверенный Пустошкин выкупил его за вас у Захара Рябого. С вашим крестом.

– Я ничего не подписывала, – сказала Анисья, и лицо её медленно побелело. – Я грамоте не учена, я крест ставлю, да. Только я его у Рябого ставила, когда закладывала. И всё. Больше нигде. Мне никто ничего не… Подождите. Так что, моего месяца больше нет?

– Он есть. Только теперь он у другого человека.

– Как это – у другого? Это ж мой месяц! Там же… – она осеклась.

– Что там? – мягко спросил Матвей.

– Там мамка была, – прошептала Анисья. – Я когда закладывала, вспомнила мамку. Как она меня в бане парила. Я её лица не помню, она померла, когда мне четыре было. А тогда, в кресле, вспомнила. Ясно-ясно. И думала – выкуплю, и снова вспомню. А теперь что?

Матвей не знал, что ей ответить. Он постоял, потом сказал:

– Я постараюсь найти, где он.

– А вы кто такой?

– Закладчик. С Сутяжной.

– А вам-то что?

Этот вопрос ему сегодня задали уже второй раз. И второй раз у него не было ответа, который можно было бы сказать вслух.

Он вернулся в ломбард к двум часам, снял табличку, отпер дверь. Внутри было тихо и прохладно. Маятник Гаря стучал в углу, и Матвей, проходя мимо, коснулся пальцами стеклянной дверцы, как касаются плеча спящего, чтобы убедиться, что он дышит.

Год Марфы был на месте. Тикал.

А в ячейке сто сорок три лежал пустой корпус, и на его крышке, на гладком серебре, Матвей увидел то, чего утром не было. Тонкую царапину. Будто кто-то пробовал поддеть крышку ногтем и бросил.

Дверь была заперта. Окна целы. Никаких следов.

Матвей медленно оглядел лавку. Всё было как вчера. Всё стояло на своих местах. Только в воздухе едва уловимо, на самом краю обоняния, пахло спиртом.

Он взял лупу и обошёл лавку так, как обходил бы разобранный механизм, отыскивая сорванный зуб.

Замок на двери был английского образца, с тремя сувальдами, купленный два года назад у лучшего слесаря на Каменной. Матвей вынул его из гнезда, разобрал на верстаке и под лупой увидел на латуни свежие, ещё блестящие царапины. Неглубокие, аккуратные. Кто-то открыл замок отмычкой, причём умелой рукой, не торопясь, а потом закрыл за собой так же тщательно. Вор, который запирает за собой дверь, – это не вор. Вор берёт и бежит. Этот же приходил посмотреть.

Решётка на стойке была цела. Несгораемый шкаф – тоже, Матвей открыл его и пересчитал холодные монеты в жестяной коробке. Все на месте. Книга лежала там, где он её оставил, но закладка из красной тесьмы сдвинулась на две страницы – с вчерашнего листа на позавчерашний. Он открыл её. Позавчерашний лист был списком тех, кто закладывал у него на прошлой неделе, с адресами.

Матвей сел на табурет и долго смотрел на этот лист.

Потом встал, подошёл к ячейкам и стал по одной вынимать корпуса и подносить к уху. Сто сорок два корпуса – не так уж много, если не спешить. Он не спешил. Каждый тикал по-своему: одни звонко, другие глухо, одни часто, будто торопились, другие медленно, вразвалку. Он знал этот хор, как регент знает свой. И когда дошёл до сто семнадцатого, остановился.

Сто семнадцатый не тикал.

Матвей открыл крышку. Внутри было темно. Ни серого света, ни шороха. Просто пустая серебряная скорлупка с номером. Он проверил запись в книге: сто семнадцать – полгода, Ефросинья Лаптева, Кожевенный переулок, заложено в августе, срок до февраля.

Он открыл сто восемнадцатый. Тикал. Сто шестнадцатый – тикал. А сто семнадцатый был пуст, как выеденное яйцо, и никто не мог вынуть из него время, не открыв крышку, а крышку нельзя было открыть, не сорвав печать ломбарда, а печать была цела.

Если только печать не поставили заново. Своей печатью, похожей на его.

Он снова взял лупу. Печать была почти такой же. Почти. Маятник на ней качался не вправо, а влево.

Матвей опустился на табурет. За окном по Сутяжной проехала телега, крикнул разносчик, кто-то засмеялся. Всё это доносилось будто издалека, через вату.

Кто-то вошёл в его лавку ночью. Кто-то знал, какие корпуса у него лежат и где. Кто-то искал год Марфы, не нашёл и вместо него – то ли со зла, то ли для пробы – выпил чужие полгода и запечатал пустую скорлупку поддельной печатью, чтобы хозяин не заметил сразу. Ефросинья Лаптева придёт в феврале выкупать своё время, и он отдаст ей пустоту.

Нет. Не отдаст. Он её найдёт раньше.

В дверь постучали – не звякнули колокольчиком, а именно постучали, тяжело, кулаком, хотя дверь была открыта.

На пороге стоял молодой городовой в мокрой шинели, с красным от холода носом.

– Ключарёв Матвей? Закладчик?

– Я.

– Вас пристав Шершнев требует. В Нижнюю слободу. Срочно. Там покойник. – Городовой помялся и добавил тише, совсем не по уставу: – Только вы, это… Пристав велел сказать: покойник такой, что вы поймёте. Он сыплется.

Глава 3. Пустой

Нижняя слобода начиналась там, где кончалась мостовая.

Сначала булыжник редел, между камнями пробивалась трава, потом камни исчезали совсем, и под ногами чавкала глинистая колея, разбитая колёсами. Дома здесь стояли низкие, вросшие в землю по самые окна, крытые где тёсом, где дёрном, где просто ржавым железом с чужих крыш. Слобода тянулась вдоль Версты до самых болот, и каждую весну река приходила к ней в гости, заливала погреба и уносила заборы. Жили здесь кожевенники, мусорщики, грузчики с пристани и все, кому в городе не нашлось места.

Городовой шёл впереди, поминутно оглядываясь, будто боялся, что Матвей отстанет или сбежит.

– Давно служишь? – спросил Матвей.

– Второй месяц, – признался тот.

– Покойников видел?

– Видел. Утопленника на той неделе. И старуху, что угорела. А такого не видел. – Городовой понизил голос. – Он, понимаете, ещё живой был, когда нашли. Соседка говорит, сидел на пороге и смотрел. И не моргал. Она ему воды поднесла, а он не пьёт. Она его за плечо тронула, а плечо… – он замолчал и мотнул головой. – Сами увидите.

Дом стоял на отшибе, у самой воды. Покосившаяся изба с одним окном, затянутым бычьим пузырём вместо стекла. Перед ней толпились люди: бабы в платках, мужики в рваных армяках, ребятишки. Все молчали, и это молчание было хуже любого крика. Двое городовых не подпускали никого к порогу, но никто и не рвался.

На пороге сидел человек.

Матвей увидел его издали и сразу понял, о чём говорил городовой. Старик сидел, привалившись спиной к косяку, сложив руки на коленях, и смотрел перед собой. Лицо его было серым, как зола в остывшей печи. Не бледным – серым, ровного пыльного цвета, без единого розового пятна. Глаза открыты. Губы приоткрыты. Тени у него не было. Солнце, пробившееся сквозь утренний туман, светило ему прямо в спину, и тень от косяка лежала на земле, а тени старика рядом с ней не было вовсе.

– Пустой, – сказал Матвей вполголоса.

– Вы так это называете? – раздался голос рядом.

Он обернулся. Возле угла избы стоял человек лет пятидесяти в потёртой шинели с поднятым воротником, в фуражке с околышем Сыскной управы. Лицо длинное, носатое, с глубокими складками от крыльев носа к углам рта, такими глубокими, что казалось, будто он постоянно чем-то брезгует. Глаза маленькие, тёмные, усталые. В углу рта торчала незажжённая папироса.

– Пристав Шершнев, – представился он, не протягивая руки. – Леонтий Карпович. Это я вас вызвал. Вы – Ключарёв. Бывший отмерщик Гильдии, ныне закладчик, Сутяжная, дом с маятником. Изгнан девять лет назад за смерть клиентки во время отмера. Дело закрыто за недоказанностью. Я ничего не перепутал?

– Нет, – сказал Матвей.

– Хорошо. Не люблю путать. – Шершнев вынул папиросу изо рта, посмотрел на неё и сунул обратно. – Мне нужен знаток. Гильдейских звать не хочу. Гильдейские придут, напишут три страницы, что всё по закону, и уйдут. А мне не надо по закону. Мне надо понять, что здесь произошло. Вы видели таких раньше?

– Видел. Дважды.

– Где?

– Один раз в Гильдии, на обучении. Нам показывали старика, который продал всё, что у него было, и пришёл на смерть по собственной воле. Его держали под стеклом три дня, пока он не рассыпался. Чтобы мы знали, как это выглядит. – Матвей помолчал. – Второй раз – позже.

– Когда позже?

– Девять лет назад.

Шершнев посмотрел на него долгим взглядом. Ничего не сказал.

– Можно подойти? – спросил Матвей.

– Затем и звал.

Матвей подошёл к порогу и присел на корточки перед стариком. Вблизи было видно, что кожа на лице у того не просто серая, а будто припорошённая мелкой пылью, как старая мебель в нежилом доме. Пыль лежала в морщинах, на ресницах, на бровях. Губы потрескались. Руки на коленях – костлявые, с узловатыми пальцами, с чёрной землёй под ногтями – были неподвижны, но пальцы чуть заметно, с невообразимой медлительностью, разжимались. Как стрелка часов, за которой не уследишь глазом.

– Как его зовут? – спросил Матвей, не оборачиваясь.

– Прохор Усачёв, – ответил Шершнев. – Шестьдесят семь лет по метрике. Бывший грузчик с пристани, последние десять лет – сторож на дровяном складе. Вдовец. Детей нет. Жил один.

– Он ещё здесь, – сказал Матвей.

– В каком смысле?

– В прямом. Пустой не умирает сразу. Время из него вынули, но то, что держало это время, ещё не ушло. Он слышит. Может быть, даже понимает. Только ответить не может – нечем.

Шершнев подошёл и встал рядом.

– Сколько у него ещё?

– Час. Может, меньше. Зависит от того, сколько он прожил своего, а сколько ему вынули.

– Вынули тридцать лет, – сказал Шершнев.

Матвей поднял голову.

– Тридцать?

Шершнев вытащил из-за пазухи сложенную бумагу и протянул. Матвей развернул. Купчая на время жизни. Бланк Гильдии Отмера, печать, номер реестра. Продавец – Прохор Евсеевич Усачёв, крест. Покупатель – Т. Е. Пустошкин. Предмет – тридцать лет времени жизни, взятые с конца. Цена – сто восемьдесят рублей серебром. Дата – позавчерашняя. Подпись нотариуса Гильдии, неразборчивая. Печать отмерщика – маятник.

Маятник качался влево.

Матвей долго смотрел на эту печать.

– Где вы это нашли? – спросил он.

– У него за пазухой. Аккуратно сложенная, в холстинку завёрнутая. Как будто он её берёг. – Шершнев забрал бумагу. – Уложение запрещает продавать больше десяти лет за жизнь. Здесь – тридцать. Печать Гильдии. Подпись нотариуса Гильдии. Так скажите мне, знаток, как это вышло?

– Печать поддельная.

– Откуда знаете?

– Маятник на гильдейской печати отмерщика качается вправо. Всегда. Так завёл ещё первый мастер Гильдии, двести лет назад, это есть в уставе. Чтобы маятник шёл по солнцу. А здесь – влево.

Шершнев снова развернул бумагу, посмотрел на печать, потом на Матвея.

– Внимательный вы.

– Я сегодня утром видел такую же у себя в лавке, – сказал Матвей. – На корпусе, из которого ночью кто-то выпил полгода чужого времени.

Шершнев вынул папиросу изо рта.

– Вот как, – сказал он медленно. – Об этом мы поговорим отдельно. А сейчас скажите: если печать поддельная, а подпись нотариуса – тоже, то откуда у покойника бланк Гильдии? Бланки номерные. Учтённые. Я проверял. Номер реестра настоящий.

– Тогда у кого-то в Гильдии есть доступ к бланкам.

– Это я и без вас понимаю.

Матвей снова посмотрел на старика. Пальцы у того разжались ещё на волосок.

– Можно я попробую с ним поговорить? – спросил Матвей.

– Вы же сказали, что ему нечем отвечать.

– Ему нечем. Но кое-что можно одолжить.

Шершнев нахмурился.

– Поясните.

– У меня с собой ланцет. И пустой корпус. – Матвей похлопал по сумке, которую всегда носил с собой, как лекарь носит свой саквояж. – Я могу дать ему час. Свой. Это не спасёт его – час слишком мало, а то, что из него вынули, слишком много. Но на этот час он, может быть, станет способен говорить.

– Свой час, – повторил Шершнев. – Вы отдадите час своей жизни покойнику, чтобы задать ему вопрос.

– Он пока не покойник.

– Это противозаконно?

– Дарение времени без оформления в Гильдии – да. Штраф и порицание.

Шершнев долго смотрел на него. Потом пожал плечами.

– Я ничего не видел, – сказал он. – Я отвернулся. Смотрю на реку. Красивая у нас река.

Он действительно отвернулся и стал смотреть на реку. Городовые, стоявшие у порога, переглянулись и тоже отвернулись. Толпа за их спинами не отвернулась, но толпа в Нижней слободе никогда ничего не видела, если её не заставляли.

Матвей открыл сумку. Достал ланцет, моток серебряной трубки, пустой корпус. Обтёр спиртом своё левое запястье. Ввёл иглу. Повернул головку на четверть оборота – ровно на час, не больше. Холод пополз по руке к плечу. Серое свечение потекло по трубке в корпус. Матвей смотрел на него и ждал, что что-нибудь вспомнит, как вспоминали все. И вспомнил. Зимний вечер, ему лет девять. Вера, младшая сестра, сидит у печки и вяжет варежку, и петли у неё всё время соскальзывают, и она сердится, а он смеётся. А потом она тоже смеётся.

Он повернул головку обратно. Щелчок.

Переложил трубку. Теперь другой конец он ввёл под кожу на запястье Прохора. Кожа была сухая и тонкая, как бумага, и игла вошла в неё без всякого сопротивления. Он повернул головку корпуса.

Час потёк в старика.

Сначала ничего не происходило. Потом серая пыль на ресницах Прохора дрогнула. Губы шевельнулись. Глаза, неподвижно смотревшие в пустоту, медленно, с огромным трудом сместились и остановились на Матвее.

– Прохор Евсеевич, – тихо сказал Матвей. – Вы меня слышите?

– Слы… шу, – выдохнул старик. Голос был не голос, а шелест, как сухие листья под ногой.

– Кто купил у вас время?

– Се… рый.

– Пустошкин?

Старик моргнул. Очень медленно.

– Сколько вы продали?

– Не… про… давал.

Матвей наклонился ближе.

– Вы не продавали тридцать лет?

– Де… сять, – прошелестел Прохор. – Хо… тел… десять. На… похо… роны. Се… бе. Чтоб… по-людски. Он ска… зал… десять. Я… крест… А по… том…

Он замолчал. Губы шевелились, но звука не было. Матвей ждал. Шершнев, забыв, что смотрит на реку, обернулся и подошёл ближе.

– А потом? – спросил Матвей.

– По… том… при… шёл… дру… гой. Ночью. В… фар… туке. Взял… ещё. Я… не да… вал. Он… сам. – Пальцы старика вдруг дёрнулись и вцепились Матвею в рукав, с такой силой, какой нельзя было ожидать от этих сухих костей. – Он… ска… зал… часы… голод… ные. Ска… зал… им… надо… больше. Ска… зал… я… не… пер… вый… и… не… по… след… ний.

– Какие часы? – быстро спросил Шершнев. – Какие часы голодные?

Прохор перевёл глаза на него. Потом снова на Матвея.

– Те… что… на… башне, – прошелестел он. – Он… ска… зал… те… уми… рают. А… но… вые… бу… дут… сы… тые.

– Новые? Где новые?

Но старик уже не слушал. Глаза его снова остановились, устремились в пустоту за плечом Матвея. Пальцы на рукаве ослабли.

– Яблоки, – вдруг сказал он почти ясно. – У мамки… в саду… бе… лый… на… лив.

И рассыпался.

Это произошло не сразу, а как будто волной. Сначала пыль сорвалась с его лица, серым облачком, словно кто-то дунул на неё. Потом лицо под пылью тоже стало пылью. Потом плечи, руки, колени. Старик оседал, как оседает песчаный замок под набегающей волной, только без звука, совсем без звука. Через несколько мгновений на пороге осталась лишь кучка серого, мелкого, как мука, праха, сложенная одежда да стоптанные сапоги. И серебряная игла ланцета, торчащая из пустоты.

Матвей вынул иглу. Свернул трубку. Убрал всё в сумку. Руки у него не дрожали. Он долго учился, чтобы они не дрожали.

За спиной кто-то из баб завыл – тонко, по-деревенски, с причётом. Её подхватила вторая. Толпа зашевелилась.

– Белый налив, – сказал Матвей вслух, ни к кому не обращаясь.

– Что? – Шершнев смотрел на кучку праха.

– Он вспомнил яблоки. Белый налив. Вчера женщина у меня в лавке, когда закладывала год, вспомнила то же самое. Белый налив в бабушкином саду.

– Совпадение, – сказал Шершнев. – В Верстани в каждом втором саду белый налив.

– Может быть, – сказал Матвей.

Но он так не думал. Он подумал о часе, который только что отдал. О зимнем вечере, о Вере у печки. И подумал, что, когда отдаёшь время, оно уносит с собой не случайное воспоминание, а самое тёплое. Самое дорогое. То, за чем потом хочется прийти.

И если у старого грузчика, у которого вынули сорок лет, последним, самым донным, самым неистребимым воспоминанием оказались яблоки в мамкином саду, – то у Марфы, которая отдала только год, всплыло то же самое. Значит, дело не в яблоках. Дело в том, что они оба любили одно и то же. Как все в этом городе. Лето. Мать. Сад.

Пыль на пороге шевельнулась от ветра.

– Надо собрать, – сказал Матвей. – Похоронить. Он хотел по-людски.

– Похороним, – сказал Шершнев. – За казённый счёт. – Он помолчал. – Вы отдали ему час.

– Да.

– Сколько у вас самого осталось, если не секрет?

– Секрет, – сказал Матвей.

Шершнев хмыкнул. Потом наконец зажёг свою папиросу, затянулся и выпустил дым в сторону реки.

– Он сказал «часы на башне», – произнёс пристав. – Те, что на Ратуше?

– Других башенных часов в Верстани нет.

– И что значит «голодные»?

– Не знаю, – сказал Матвей.

Это была правда. Почти. Он вспомнил колокол, который опаздывал, и стрелки, которые кто-то подводил вперёд.

– А «новые»? – спросил Шершнев.

– Тоже не знаю.

– Вот и я не знаю, – сказал Шершнев. Он стряхнул пепел. – Слушайте, Ключарёв. Я двадцать шесть лет служу в Сыскной управе. Я видел много разного. Я видел, как мужья продают годы жён, пока те спят. Видел, как дети вынимают время у стариков-родителей и пропивают его в кабаке. Видел, как богатые покупают годы бедных и живут по полтора века, а бедные мрут в сорок. Всё это законно, по уложению, с печатями. Я научился не лезть. Но вот этого, – он кивнул на кучку пепла, – я ещё не видел. И это мне не нравится.

– Мне тоже.

– Вот и хорошо. Значит, будем не любить вместе. – Шершнев бросил окурок в лужу. – Завтра утром – в управу. Расскажете про ваши полгода и про печать. Под протокол. И про серого вашего – всё, что знаете.

– Он не мой.

– Теперь – ваш, – сказал Шершнев. – Вы с ним разговаривали. Вы видели его вблизи. Вы знаете его в лицо. А я – нет. Так что теперь он ваш, Ключарёв. Привыкайте.

Он повернулся и пошёл к городовым отдавать распоряжения. Матвей остался стоять у порога.

Над рекой, далеко, над крышами города, ударил колокол Ратуши. Раз, другой. Одиннадцать. Матвей вынул часы. Колокол опоздал на четыре вдоха.

Вчера на три. Сегодня на четыре.

Он закрыл крышку часов, посмотрел на кучку пепла, которая ещё полчаса назад была человеком по имени Прохор Усачёв, и подумал, что, кажется, начинает понимать, на что кому-то понадобилось триста лет.

Не для того, чтобы жить. Для того, чтобы кормить.

Обратно он пошёл не через мост, а вдоль реки, к Кожевенному переулку.

Переулок вонял дубильными чанами так, что слезились глаза. Дома здесь были чуть крепче, чем в слободе, но ненамного: двухэтажные, с наружными лестницами, с бельём на верёвках поперёк улицы. Ефросинья Лаптева жила на втором этаже углового дома, над лавкой шорника. Матвей помнил её: высокая, громкоголосая, лет сорока, жена кожевенника. Она закладывала полгода в августе, чтобы оплатить мужу долг за разбитый чан, и смеялась в кресле, вспоминая, как в девках прыгала через костёр.