Сторож пустых часов

– Моя.

– «Нужно триста и ключ». Триста – чего?

– Лет. Чистого времени. Без памяти.

Шершнев поднял глаза.

– Объясните.

Матвей объяснил. Склад на Хлебном. Столы с пустыми корпусами, сотни. Медный котёл. Труба. Стеклянный сосуд с серым инеем на стенках. Пепел в топке, который, если взять его в пальцы, показывает чужие лица. Возчики, привозящие длинные ящики и увозящие квадратные. Тетрадь. Человек в плаще с белыми руками в перстнях. Бархатный голос. Запах духов. Ефросинья Лаптева, которая этой ночью вспомнила имя сына, но так и не вспомнила, как прыгала через костёр.

Шершнев слушал, не перебивая. Только один раз встал, подошёл к окну, распахнул форточку и снова сел.

Когда Матвей замолчал, пристав долго смотрел на жестянку.

– Откройте, – сказал он.

Матвей снял крышку. Пепел внутри лежал серой горкой, лёгкий, неподвижный.

– Возьмите щепоть, – сказал Матвей. – Только не нюхайте и не сыпьте на язык. Просто возьмите.

Шершнев помедлил. Потом протянул руку, взял пепел двумя пальцами, большим и указательным, и поднёс к глазам.

Пепел шевельнулся.

Матвей видел, как изменилось лицо пристава. Как дрогнули складки у носа, как расширились зрачки, как приоткрылся рот. Это длилось одно мгновение, не больше. Потом пепел осыпался, и Шершнев сидел, глядя на свои пустые пальцы.

– Что вы увидели? – тихо спросил Матвей.

– Мужика, – хрипло сказал Шершнев. – Старого. На лодке. Он сети тянет, а в сети рыба бьётся. Большая. Сом, наверное. И он смеётся. Беззубый, а смеётся. – Пристав отряхнул пальцы о колено, резко, будто стряхивал паука. – Это чьё?

– Не знаю. Огурцов Ф., может быть. Он в списке есть. Три года, сожжено.

Шершнев взял страницу, нашёл строку.

– Огурцов Фрол, – сказал он. – Рыбак с Нижней пристани. Помер две недели назад. Записали – от старости. Ему было пятьдесят четыре. – Он положил страницу. – Я эту запись видел. Сам подписывал, что дела нет. Думал – опился, бывает.

Они помолчали.

– Ну, вот что, – сказал наконец Шершнев. Он встал, снял со спинки стула китель и стал застёгиваться. – Я поднимаю людей. Через час будем на Хлебном. Котёл, сосуд, тетрадь, корпуса – всё описываем, всё изымаем. Пепел – тоже. Возчиков – найдём, они не иголка. Этого вашего, в котелке, Жохова, возьму сам, давно хотел. А там посмотрим, кто запоёт.

– Склад будет пуст, – сказал Матвей.

Шершнев остановился, не дозастегнув верхнюю пуговицу.

– Почему?

– Потому что человек в плаще сказал: «Он упрямый, но не дурак». Обо мне. Он знает, что я рядом. Он не знает, что я был внутри, – иначе меня бы оттуда не выпустили. Но он узнает. Утром, когда кто-нибудь откроет тетрадь и увидит, что вырваны страницы.

– Тогда тем более надо спешить.

– Надо, – согласился Матвей. – Но он узнает раньше. Через вашу управу.

Шершнев застегнул пуговицу.

– Вы опять про уши.

– Фому убили через сутки после того, как он со мной поговорил. Я написал об этом только вам. Записку взял буфетчик «Медведя». А дальше она пошла к вам. Как?

– Через полового. Мальчишка носит мне утром газеты из «Медведя». В газету вкладывают.

– Вы читали её дома?

– В управе. – Шершнев помолчал. – За своим столом. Утром. Потом сжёг в печке.

– Сразу?

– Не сразу. – Пристав потёр переносицу. – Положил под пресс-папье. Пошёл к начальнику, по другому делу. Вернулся через полчаса, сжёг.

– Полчаса, – сказал Матвей.

Шершнев ничего не ответил. Достал из кармана папиросу, сунул в рот, не зажигая. Долго жевал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Хорошо. Так. Людей беру не из управы. Возьму трёх своих, с кем двадцать лет. Им верю. Остальным скажу, что еду на пожар в Заречье. – Он посмотрел на Матвея. – Вы со мной?

– Да.

– Тогда пошли.

Они не успели дойти до двери. Снизу, с улицы, по сорока двум ступеням загрохотали сапоги. Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял тот самый молодой городовой, что водил Матвея в Нижнюю слободу. Красный, запыхавшийся, с выпученными глазами.

– Ваше благородие! – выпалил он. – Ещё один! То есть одна! В Рыбных рядах! Пустая! Совсем молодая, ваше благородие! И это… ваше благородие… она не сыплется. Она горит.

Рыбные ряды тянулись вдоль Версты от Каменного моста до самой Нижней пристани. Лотки, навесы, бочки с солёной рыбой, корзины с живой, развешанные на верёвках сети, запах тины, соли и потрохов. Обычно здесь с рассвета было не протолкнуться. Сегодня толпа стояла плотным кольцом у последнего навеса, и над толпой висела тишина.

Шершнев прорезал её локтями. Матвей шёл следом.

Под навесом, на куче старых сетей, лежала девушка. Лет двадцати, не больше. В простом ситцевом платье, в переднике, с мокрыми от росы волосами. Прачка, понял Матвей, ещё не видя рук. Руки у неё были красные, в трещинах. Лицо – серое, пыльное, как у Прохора. И глаза открыты.

Но она не сыпалась.

От неё поднимался дым. Тонкий, сизый, едва заметный, будто от тлеющего угля. Он сочился из её кожи, из волос, из открытых губ и медленно, лениво уходил вверх, под навес, и там, у самой парусины, таял. Пахло палёным волосом. Тем самым запахом, что Матвей слышал ночью в складе на Хлебном.

– Господи, – сказал кто-то в толпе. – Господи помилуй.

Шершнев присел рядом. Не касаясь, посмотрел на руки, на шею, на запястья.

– Ключарёв.

Матвей присел с другой стороны.

На левом запястье девушки, там, где пульс, была рана. Не крошечная белая точка, как после обычного ланцета, а звезда. Шестилучевая, с рваными краями, чёрная, будто прижжённая.

– Гранёный ланцет, – сказал Матвей.

– Объясните.

– Обычный ланцет – круглая игла. После него остаётся точка. Этот – гранёный. Шесть граней, шесть лучей. Его делали при десятине, для Сторожа. Чтобы брать много и быстро. Лукьян, старик из-под Каменного моста, говорил мне, что у Кузьмы Дёгтя такой. Тот самый, что ломился ко мне ночью.

– Деготь, – повторил Шершнев. Он вынул записную книжку, записал. – Почему она горит?

Матвей смотрел на сизый дымок, поднимающийся от лица девушки.

– Потому что её время сейчас жгут, – сказал он. – Прямо сейчас. Где-то. Его у неё взяли ночью, все годы, что были, и увезли. И кто-то сейчас, этим утром, выпаривает из него память. А нить ещё не порвалась. И она горит на этом конце нити.

– Можно её… – Шершнев не договорил.

– Нет. Не всё равно, сколько я отдам. Ей нужно лет сорок, чтобы снова стать живой. А у неё ничего не осталось, кроме того, что сейчас горит.

– Её имя, – сказал Шершнев, обернувшись к толпе. – Кто знает её имя?

– Луша, – отозвалась старуха в толпе, торговка с корзиной раков. – Лукерья Скворцова. Прачка с Мыльной. Тут рядом бельё полощет, на мостках. Всегда полощет. Каждое утро. Весёлая такая. Песни поёт.

«Скворцова Л. – 8 (ночн.) – зачерк.»

Восемь лет было в списке. Это значит, восемь лет вынули ночью, в первый раз. Зачёркнуто – умерла. Но она не умерла. Она лежала здесь, на сетях, и горела. Значит, Кузьма приходил к ней второй раз. Взял остальное.

Или – Матвей похолодел – список врал. Зачёркнутые не мертвы. Зачёркнутые – это те, кого уже нечего взять. А потом приходят ещё раз. За тем, что осталось.

Он посмотрел на лицо девушки. Сизый дым шёл всё слабее. Губы шевелились. Матвей наклонился.

– …бе… лый… на… лив, – выдохнула Лукерья Скворцова.

И дым кончился. Она не рассыпалась. Она просто перестала. Лицо осталось серым, глаза открытыми, но в них больше ничего не было – ни взгляда, ни отблеска, ничего. Как в пустом корпусе с откинутой крышкой.

Матвей выпрямился. Шершнев стоял рядом и смотрел на него.

– Опять яблоки, – сказал пристав. – Что, у всех в этом городе один сад?

– Похоже на то, – сказал Матвей.

Он не знал, что это значит. Знал только, что это не случайность. Ни одна. Ни Марфа в его кресле, ни Прохор на пороге, ни эта девушка на сетях. Все они перед концом видели одно и то же. Белый налив. Сад. Детство.

Как будто у всех у них внутри, в самом дне, лежало одно общее воспоминание. Не каждого. Города.

На Хлебный двор они приехали через полтора часа. Шершнев взял трёх своих: седого вахмистра Тихона, широкого, как шкаф, и двух братьев Ершовых, похожих друг на друга, как два сапога. Все четверо были в штатском. Матвея посадили на облучок пролётки рядом с вахмистром.

Склад был открыт. Железная дверь распахнута настежь. Собак у ворот не было – только пустая будка и обрывок цепи.

Внутри было пусто.

Не так, как было ночью. Совсем. Столы стояли, но на них ничего не было. Стеллажи стояли – голые. Котёл исчез вместе с кирпичным основанием: на его месте в полу темнела яма, засыпанная свежим песком. Трубы сняты. Сосуд увезли. Тетради не было. Конторского стола не было. Даже пепел из топки вымели – топки тоже не было.

Только на стенах, на кирпичах, на сводчатом потолке лежал серый налёт, похожий на иней, и пахло так сладко и густо, что вахмистр Тихон, едва вошёл, начал тереть глаза.

– Что за дух? – пробормотал он. – Будто в церкви на Пасху. Или в морге.

Шершнев молча прошёл склад от стены до стены. Постоял у ямы. Пнул песок сапогом.

– Сколько нужно времени, чтобы вывезти всё это?

– Котёл весит пудов двадцать, – сказал Матвей. – Сосуд – пять. Плюс кладка, трубы. Нужно человек шесть и две подводы. И часа три работы. Минимум.

– Вы ушли отсюда в два часа ночи.

– Около того.

– Я узнал о складе в семь утра. Сейчас половина десятого. – Шершнев посмотрел на часы. – Значит, начали вывозить раньше. Не ждали, пока я узнаю.

– Ждали, пока пройдёт смена, – сказал Матвей. – Им нужно было выжечь последнюю партию. Луша Скворцова горела в шесть утра. Значит, котёл ещё работал. Потом его погасили, разобрали и увезли.

– За три часа.

– Значит, людей у них больше шести.

Шершнев снял фуражку, провёл рукой по редким волосам и снова надел.

– Ершов, – сказал он, не оборачиваясь. – Младший. Опроси Мохова, пекаря. И всех, кто живёт на дворе. Кто что видел, кто что слышал, во сколько, куда поехали подводы. Старший – по Солодовой, до самого конца, по всем дворникам. Тихон – со мной.

Братья Ершовы молча ушли. Шершнев повернулся к Матвею.

– А вы, – сказал он, – идите домой и спите.

– Я…

– Спите, Ключарёв. – Голос пристава был жёсткий, без всякой иронии. – Вы двое суток на ногах. Вы отдали час покойнику, вас ночью били, вы видели то, что не должен видеть никто, и вы еле стоите. Мне вы нужны живой и с головой. – Он помолчал. – И ещё. Вашу прачку я возьму под присмотр. Тихон поставит у её двери своего племянника. Племянник туп как пень, но здоров как бык и предан как собака. Мимо него никто не пройдёт.

– Спасибо.

– Не за что. – Шершнев отвернулся и уставился на яму в полу. – Знаете, Ключарёв, я ведь вам вчера не до конца верил. Думал – бывший гильдейский, обиженный, ищет, на кого бы свалить свою девушку в кресле. Такие часто бывают. Всем кажется, что виноват кто-то другой.

– А теперь?

– А теперь у меня на сетях в Рыбных рядах лежит девчонка, которая дымилась, как головешка. И я не знаю, на кого это свалить. – Пристав сплюнул в песок. – Ступайте.

Матвей пошёл к воротам. На полпути он обернулся.

– Шершнев.

– Ну?

– Девочка на карточке, у вас над кроватью. Это кто?

Шершнев долго молчал, не поворачиваясь.

– Дочь, – сказал он наконец. – Её звали Варя. Ей там семь. Восьми ей так и не исполнилось.

– Простите.

– Не за что, – повторил пристав. – Ступайте, Ключарёв. Мне работать надо.

Матвей вышел за ворота. День был ясный и холодный, первый по-настоящему осенний день. Над Хлебным двором висела мучная пыль, гремели подводы, кричали весовщики. Никто из них не знал, что в старом складе за пекарней Мохова этой ночью сожгли чью-то память. Никто не знал, что на сетях в Рыбных рядах лежит прачка Луша, которая каждое утро пела на мостках.

У пекарни его ждала Уста.

– Ну? – спросила она.

– Пусто, – сказал Матвей. – Всё вывезли.

– Я знаю, – сказала Уста. – Я видела. Ночью. Ну, утром. В пятом часу. Я не спала, после того как ты ушёл, сидела у окошка. Приехали четыре подводы. Восемь человек. Котёл тащили вшестером. А ещё один стоял у ворот и командовал. Кузьма. С битым носом. Нос у него в тряпку замотан. – Она шмыгнула. – И я знаю, куда они поехали.

– Куда?

– Не по Солодовой. По Солодовой они нарочно поехали, а потом свернули в переулок и назад, к реке. По Дегтярному. А там вниз, к самой воде, к старой переправе. Там баржа стояла. Плоская такая, без мачты. Они всё на неё перетаскали, и подводы тоже пустые вкатили, вместе с лошадьми. И оттолкнулись. И поплыли вниз, по течению. В туман. Я на мостках стояла, пока видно было. А потом не видно стало. – Она помолчала. – Только плеска не было. Совсем. Баржа большая, а плыла – как по маслу. Будто не по воде.

Матвей смотрел на неё.

– Ты бежала за четырьмя подводами в пятом часу утра.

– Ну да. А чего?

– Ничего, – сказал Матвей. – Ты шершневских сыщиков стоишь втроём.

– А сколько они получают?

– Больше тебя.

– Вот видишь, – сказала Уста. – Значит, мне надо прибавить.

Дома он лёг, не раздеваясь, на узкий топчан за занавесью, рядом с креслом отмерщика, и уснул прежде, чем успел подумать о том, что надо бы снять сапоги.

Ему снился сад.

Не бабушкин и не мамкин. Большой, старый, на склоне холма, сбегающем к реке. Яблони стояли рядами, такие высокие, каких он никогда не видел, с серыми узловатыми стволами, и ветки у них гнулись до земли под тяжестью белых, почти прозрачных яблок. Налив. Белый налив. Пахло так, что кружилась голова: мёдом, нагретой травой и чем-то ещё, сладким и пыльным, знакомым до боли.

По саду шли люди. Много людей, мужчины и женщины, в старинных одеждах, в долгополых кафтанах и вышитых рубахах. Они шли медленно, вверх по склону, и каждый нёс в руках что-то маленькое, светящееся тусклым серым светом. Наверху, на вершине холма, там, где кончались яблони, стоял столб. Просто деревянный столб, высокий, потемневший. А на столбе висел круг. Не циферблат – просто круг из светлого дерева, и по кругу ползла тень, как по солнечным часам.

Люди подходили к столбу по одному и клали к его подножию то, что несли. И уходили обратно, вниз, в сад. И, уходя, улыбались.

Матвей стоял среди яблонь и смотрел. Рядом с ним, под самой старой яблоней, сидел человек – древний, сгорбленный, с белой бородой до пояса, в простой холщовой рубахе. Он смотрел на столб и чему-то кивал.

– Что они несут? – спросил его Матвей во сне.

Старик повернул голову. Глаза у него были мутные, бледные, почти белые, как у слепого.

– Дни, – сказал он. – Каждый по дню. Чтобы город стоял.

– Зачем?

– Затем, что время любит, когда его дарят, – сказал старик. – А когда его продают, оно голодает.

Он отвернулся к столбу. И Матвей проснулся.

Было темно. Маятник стучал в углу. Колокол Ратуши бил полночь, и Матвей лежал и считал удары, и после двенадцатого вынул часы и посмотрел при свете из окна.

Колокол опоздал на целую минуту.

Глава 9. Сто сорок лет

Верхний город начинался за Ратушной площадью и поднимался по склону холма террасами, как ступени огромной лестницы. Здесь не было ни грязи, ни вони, ни тесноты. Улицы были широкие, мощёные гладким камнем, обсаженные липами. Дома стояли поодаль друг от друга, за чугунными оградами, в глубине садов, и каждый был похож на маленький дворец: колонны, балконы, лепнина, высокие окна с зеркальными стёклами. Здесь жили те, кто мог позволить себе покупать время.

Дом Агаты Ворожейкиной стоял на самой верхней террасе, на Садовой, и из его окон, говорили, был виден весь город, от болот до излучины Версты. Матвей бывал в нём однажды, одиннадцать лет назад, ещё отмерщиком Гильдии. Тогда его прислали провести вливание: госпожа Ворожейкина купила на торгах четыре года и желала принять их на дому. Он запомнил тот день, потому что после него долго не мог отделаться от ощущения, что прикасался к чему-то неправильному.

Привратник в ливрее с золотым галуном долго рассматривал его визитную карточку – «Ключарёв М. А., закладчик, Сутяжная» – и долго не открывал ворота. Потом всё-таки открыл и повёл по аллее к дому, держась на два шага впереди, как ведут подозрительного торговца.

В прихожей пахло цветами. Живыми – здесь, в ноябре, в вазах стояли розы, лилии, гиацинты. Матвей ждал в малой гостиной, отделанной голубым шёлком, разглядывая портреты на стенах. Портретов было много, и на всех была изображена одна и та же женщина. Молодая, темноволосая, с крупными серыми глазами и твёрдым ртом. В разных платьях, в разных причёсках, на фоне разных садов. Под каждым портретом – маленькая бронзовая табличка с годом. Самый ранний был написан сто десять лет назад. Самый поздний – в прошлом году. Женщина на них не менялась. Менялись только платья.

– Похожа? – спросил голос за спиной.

Матвей обернулся.

Агата Ворожейкина стояла в дверях. Она выглядела точно так же, как на последнем портрете. Лет тридцати, может быть, чуть больше. Тёмные волосы, уложенные в высокую причёску. Серые глаза. Платье тёмно-зелёного бархата с высоким воротом. На шее – нитка жемчуга. Ни одной морщины. Ни одного седого волоса.

Только руки её выдавали. Руки были молодые, гладкие, белые, но держала она их странно – сложив на груди, вцепившись пальцами одной руки в запястье другой, как держат руки очень старые люди, когда им холодно.

– Здравствуйте, Агата Никитична.

– Ключарёв, – сказала она, внимательно его разглядывая. – Я вас помню. Вы мне вливали четыре года. Одиннадцать лет назад, в мае. Сирень цвела. Вы были молодой и очень серьёзный, и у вас дрожали руки.

– У меня не дрожали руки.

– Дрожали. Не снаружи. Внутри. Я такое вижу. – Она прошла к креслу у окна и села, расправив юбку. – Садитесь. Я велела подать кофе. Вы ведь не пьёте вина в это время дня?

– Не пью.

– Я так и думала. – Она чуть улыбнулась. – Вы тогда тоже ничего не пили. И смотрели на меня так, будто я ведьма.

– Я так не смотрел.

– Смотрели. Все смотрят. Привыкаешь. – Агата помолчала. – Зачем вы пришли, Ключарёв? Мне доложили, что вы теперь закладчик на Сутяжной. Закладчики ко мне не ходят. Я покупаю только на торгах и только через Гильдию.

– Именно поэтому, – сказал Матвей. – Вы покупаете время дольше всех в этом городе. Вы знаете рынок лучше, чем Гильдия. Я хочу спросить вас о ценах.

Она удивлённо подняла брови.

– О ценах?

– За последние два месяца что-нибудь изменилось?

Вошла горничная с подносом. Кофе в тонких фарфоровых чашках, сливки, сахар, печенье. Агата подождала, пока горничная выйдет, и только тогда ответила.

– Изменилось, – сказала она. – Цены на торгах выросли вдвое. С сентября. Сначала я думала – неурожай, зима близко, люди держатся за своё. Так бывает. Но потом поняла, что дело не в этом. На торги просто перестали выставлять годы. Раньше на каждых торгах было тридцать, сорок лотов. Теперь – пять, шесть. И те мутные, тяжёлые, с плохим осадком. Хорошие годы, чистые, кто-то перехватывает. До торгов.

– Кто?

– Не знаю. – Агата отпила кофе. – Я спрашивала в Гильдии. Мне сказали, что это временное колебание. Что закладчики стали больше продавать частным лицам. Что всё законно. – Она поставила чашку. – Я живу на свете сто сорок один год, Ключарёв. Я помню, как отменяли десятину. Я помню, как Гильдия скупила все частные ломбарды и потом раздала им бумаги заново, только уже своим. Я помню три войны и два мора. Я знаю, как выглядит, когда кто-то тихо прибирает рынок к рукам. Вот так он и выглядит.

– Вам предлагали купить вне торгов?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что кто-то скупает годы сотнями. Только за последнюю неделю – около трёхсот. Через подставного поверенного. И я хочу знать, кому он их продаёт.

– Триста, – медленно повторила Агата. – Это много.

– Это очень много. И я не думаю, что их покупают, чтобы жить.

– А для чего же ещё покупают время?

– Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

Агата встала, подошла к окну. За окном, далеко внизу, лежал город: красные и серые крыши, шпили церквей, белый циферблат Ратуши, серебряная лента реки. И дальше, за рекой, у самых болот, – тёмная полоса Нижней слободы.

– Мне предлагали, – сказала она, не оборачиваясь. – Месяц назад. Человек пришёл от… неважно от кого. Предложил чистые годы. Совсем чистые. Без осадка. Без снов. Тысячу рублей за год. Это в десять раз дороже торгов.

– И вы купили?

Она долго молчала.

– Один, – сказала она наконец. – На пробу.

– И как?

Агата обернулась. Лицо её было спокойным, но пальцы на запястье сжались так, что побелели костяшки.

– Вы знаете, каково это, Ключарёв, – жить сто сорок лет? Нет, не знаете. Вам кажется – это много. Много лет, много зим, много радостей. А на самом деле это много снов. Каждый купленный год приходит со своими снами. Я покупала годы у прачек, у солдат, у монахинь, у пьяниц, у девиц на выданье, у стариков. И каждую ночь, все эти сто лет, я вижу их сны. Не свои. Их. Я помню, как рожала шестерых детей, хотя у меня не было ни одного. Я помню, как меня били мужья, которых у меня не было. Я помню, как тонула в Версте, как горела в пожаре на Дровяной, как замерзала под забором. Я помню сто чужих первых поцелуев и сто чужих похорон матерей. – Она перевела дыхание. – Иногда утром я не знаю, как меня зовут. Иногда я говорю чужими голосами. Слуги привыкли. Они делают вид, что не слышат.

– А чистый год?

– А чистый год, – сказала Агата, – это тишина. Я его приняла, и в первую ночь не увидела ни одного сна. Ни одного. Впервые за сто лет. Я проснулась и плакала от счастья. – Она отвернулась к окну. – А потом поняла, что этот год – пустой. Не в том смысле, что в нём нет времени. Время есть. Я живу им. Но в нём нет ничего. Ни запаха, ни цвета. Будто дышишь воздухом, из которого вынули всё, кроме того, что нужно, чтобы не задохнуться. Я ем – и не чувствую вкуса. Нюхаю розы – и не чувствую. Это длится уже месяц.

Матвей слушал её и думал о пепле в топке, о лице смеющейся девки над костром, о седом рыбаке, который тянет сети с бьющимся сомом.

– Вы знаете, откуда берутся чистые годы? – спросил он.

– Мне сказали – из нового способа отмера. Гильдия изобрела.

– Их делают из обычных. Выжигают осадок. В медном котле. Память сгорает, и время остаётся пустым. А человек, у которого это время взяли, теряет память вместе с ним. Не только ту, что была в проданном годе. Всю. Он забывает своё имя. Своих детей. Он сгорает изнутри, даже если это был всего один год.

Агата не обернулась. Но плечи её под тёмным бархатом напряглись.

– Вы лжёте, – сказала она.

– Вчера в Рыбных рядах умерла прачка Лукерья Скворцова. Двадцать лет. Пела на мостках каждое утро. Она умирала, а из неё шёл дым. Потому что в это время где-то жгли её годы. Может быть, тот, что вы купили, тоже был чей-то такой.

Агата медленно повернулась. Лицо её было белым.

– Уходите, – сказала она.

– Агата Никитична…

– Уходите. – Голос её вдруг изменился. Стал ниже, грубее, хриплым, деревенским, совсем чужим. – Уходи, барин. Мне тут с тобой разговоры разговаривать недосуг, у меня бельё не полоскано.

Она замолчала. Схватилась рукой за горло. Глаза её расширились от ужаса. Когда она заговорила снова, голос был прежний.

– Простите. Это… это бывает. Я же говорила.

Матвей встал.

– Я ухожу. Но прежде чем уйду – последний вопрос. Тот человек, который предложил вам чистые годы. От кого он пришёл?

Агата смотрела на него. Губы её дрожали.

– Я не могу сказать.

– Почему?

– Потому что тогда меня перестанут… – она осеклась. – Неважно. Я не могу.

– От него пахло духами? Сладкими?

Она вздрогнула. Этого оказалось достаточно.

– Спасибо, – сказал Матвей.

Он уже был у двери, когда она окликнула его.

– Ключарёв.

– Да?

– Подождите. – Агата отошла от окна, вернулась к креслу, но не села. Стояла, держась за спинку. – Я вам кое-что скажу. Не о нём. О другом. Вы спрашивали, для чего ещё можно покупать время, кроме как для жизни. Я не знаю ответа. Но я знаю, что в Нижней слободе что-то происходит.

– Что?

– У меня там три дома. Доходных. Я их сдаю. Месяц назад управляющий пришёл и сказал, что жильцы съезжают. Все. Говорят, в домах нечисто. Я поехала посмотреть. – Она помолчала. – Дома были новые. Я их строила восемь лет назад. Кирпичные, крепкие. А когда я приехала, они стояли так, будто им лет сто. Штукатурка осыпалась. Рамы сгнили. Крыши провалились. Двор зарос бурьяном, а в бурьяне – берёзы. Берёзы, Ключарёв. В человеческий рост. За месяц.

– Может быть, управляющий воровал и не следил…

– Я тоже так подумала. Я его выгнала. Но потом я пошла по улице. И на соседних домах было то же. Не на всех. На некоторых. Вдоль одной линии. Как будто кто-то провёл черту, и по одну сторону – обычный город, а по другую – время течёт по-другому. Быстрее. Или не течёт совсем, а стоит и гниёт. – Агата судорожно сглотнула. – И часы. Я заметила это, когда уезжала. На стене одного дома висели часы. Простые, ходики. Хозяева бросили. Они стояли. Я посмотрела на свои – тоже стоят. А когда отъехала шагов на двести – пошли. Сами.