Соль на пороге

Дуня долго смотрела на рисунок.

– Это что? – спросила она наконец, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

– Дом, – сказала Соня.

– А почему он плачет?

Соня пожала плечами, словно вопрос был глупый.

– Он всегда плачет. Я сначала думала, это ветер. А это он.

– Ты слышишь?

– Ну да. А вы нет?

Дуня почувствовала, как по спине прошёл холодок. Не страшный. Скорее такой, какой бывает, когда в толпе вдруг слышишь своё имя.

– Слышу, – сказала она. – А это кто? – Она коснулась пальцем человечка под домом.

– Дядя, – сказала Соня. – Он кричит. Только его никто не слышит, потому что он там.

– А это? – Палец сдвинулся ниже, к девочке в треугольном платье.

Соня посмотрела на рисунок, потом на Дуню, и в глазах у неё мелькнуло что-то взрослое, усталое.

– А это девочка. Она давно там. Она не кричит. Она смеётся. И звенит. – Соня помолчала. – Папа сказал, если я ещё такое нарисую, он альбом выкинет.

– Почему?

– Говорит, ненормальная я. Как мамка. – Соня захлопнула альбом. – Вы ему не говорите, ладно?

– Не скажу, – пообещала Дуня. – Соня. Ты давно так слышишь? Дома?

– Всегда, – сказала Соня просто. – У нас дома тоже. У нас печка грустит. С тех пор как мама уехала. А у бабушки Нины в магазине на втором этаже кто-то боится. А у вас дом… – она запнулась, вспоминая. – У вас дом хороший. Только на крыльце холодно.

Дуня смотрела на неё и не знала, что сказать. Ей было почти тридцать восемь лет. Двадцать пять из них она слушала дома. Бабка слушала семьдесят. И ни разу, ни разу за всё это время, Дуня не встречала никого, кроме бабки, кто слышал бы так же.

– Ты молодец, – сказала она тихо. – Ты не ненормальная. Ты просто слышишь. Это редко бывает.

– Правда?

– Правда.

– А вы меня научите? Чтоб они не плакали?

Дуня не успела ответить. От вагончика донеслось:

– Сонька! Иди сюда! Хватит к людям приставать!

Соня вздохнула, сунула альбом под мышку и пошла к отцу. Пират поднялся и потрусил следом. На полдороге девочка обернулась и помахала Дуне. Дуня помахала в ответ.

Кочетов подошёл неслышно и встал рядом.

– Что она нарисовала?

– Дом, – сказала Дуня. – Глеб Арсеньевич. Мне нужно к участковому.

Прежде чем уйти, она всё-таки обошла дом ещё раз, теперь с другой стороны, к обрыву. Кочетов пошёл за ней, не спрашивая.

Траншея начиналась у северо-восточного угла и тянулась к краю холма шагов на тридцать. Её засыпали щебнем почти вровень с землёй, сверху бросили полосу чёрной плёнки, придавили кирпичами. Края уже затянуло мелкой травой, но сама полоса была голой, будто трава боялась на неё лезть. Дуня шла вдоль неё медленно, глядя под ноги. Ближе к обрыву, там, где из склона выпирали старые замшелые камни, щебень лежал выше, горбом, и плёнка в этом месте была порвана и снова заклеена строительным скотчем, серым, широким, неаккуратно, в несколько слоёв.

Дуня остановилась. Под ногами было тихо. Не мёртво тихо, как у обгорелого бруса, а иначе: так тихо бывает в комнате, где кто-то спит и ты боишься его разбудить. Она присела, положила ладонь на плёнку.

Ничего не кричало. Наоборот. Из глубины, из-под щебня, из-под глины, поднималось что-то слабое и ровное, похожее на дыхание. И в нём, если очень прислушаться, была та же тоненькая нота, что приснилась ей ночью. Смех. Нет, даже не смех. Отзвук смеха, как отзвук колокола, который ударили много лет назад, а он всё ещё дрожит.

– Здесь был сарай, – сказал Кочетов у неё за спиной. – Вот от этих камней и до того куста. Бревенчатый, на каменных столбиках. Там дед держал корову, а наверху сеновал.

Дуня медленно подняла голову.

– Откуда вы знаете?

Кочетов осёкся. Он стоял над ней, высокий, в дорогой куртке, засунув руки в карманы, и на лице его было то самое выражение, которое бывает у людей, понявших, что сказали лишнее. Не испуг. Досада.

– В архиве смотрел, – сказал он после паузы. – Когда участок оформляли. Там старый план усадьбы был.

– В архиве, – повторила Дуня. – И там написано, что на сеновале держали сено, а внизу корову?

– Евдокия.

– Вы сказали «дед».

Он молчал. Ветер с реки трепал край плёнки, и она хлопала, как флажок.

– Это одно из «не хочу», – сказал Кочетов наконец, глухо. – Пока. Я обещал вам не врать. Я не вру. Я просто не хочу сейчас об этом.

Дуня встала, отряхнула колени.

– Хорошо, – сказала она. – Только знайте. Дом вас тоже слышит. Он не любит, когда хозяин молчит.

– Я не хозяин, – сказал Кочетов тихо. – Я здесь пока гость. – И, не дожидаясь ответа, пошёл обратно к машине.

Дуня ещё раз посмотрела на заклеенную плёнку, на горб щебня, на старые камни, бывшие когда-то столбиками сарая. Потом отрезала от бабкиной краюхи, той, что почернела на подоконнике, маленький кусочек, раскрошила его и положила на плёнку. Это было неправильно, хлеб из больного дома нельзя оставлять на виду. Но ей показалось, что здесь, у сарая, лежит не болезнь, а кто-то, кто очень давно ничего не ел.

К полудню она добралась до деревенского опорного пункта. Он помещался в бывшем сельсовете, в маленьком бревенчатом доме у клуба, рядом с почтой. Над дверью висела синяя табличка, на окне решётка, на крыльце коврик с надписью «Добро пожаловать», который явно положил кто-то из прежних обитателей, а нынешний не стал убирать.

Антон Сергеевич Зуев сидел за столом у окна и что-то печатал на старом компьютере, двумя пальцами, сосредоточенно хмурясь. Он был высокий, крупный, с широкими плечами и коротким ёжиком русых волос, тронутых сединой на висках. Лицо у него было простое, грубоватое, с тяжёлым подбородком и неожиданно светлыми, почти прозрачными глазами. Форменный китель висел на спинке стула. На столе стояла кружка с надписью «Лучшему папе» и трещиной через всю надпись.

– Евдокия Михайловна, – сказал он, не вставая, и тут же встал, будто вспомнил о вежливости. – Здравствуйте. Опять мыши?

– Нет. Мыши у вас должны были уйти.

– Ушли, – сказал Зуев с некоторым удивлением, будто сам не до конца в это верил. – Я, правда, ещё кота завёл. Но ушли. Садитесь.

Она села на стул для посетителей, жёсткий, казённый. Зуев сел напротив и сложил руки на столе.

– Слушаю.

Дуня рассказала. Коротко, без лишнего. Про дом, про рыжую влагу, про часы, про сон. Про молодой голос с перваловским говором. Про удар, гравий и бетон. Про Рому Ткачёва, который «уволился» тридцатого августа, в день заливки, и с тех пор не отвечает на звонки. Про сообщение с запятыми.

Зуев слушал молча, не перебивая. Только один раз, когда она сказала про сон, чуть заметно приподнял бровь. Когда она закончила, он долго молчал, глядя в окно. Потом взял ручку, повертел в пальцах.

– Евдокия Михайловна, – сказал он наконец. – Я вам очень благодарен за мышей. Правда. Я человек городской, я в эти ваши… – он поискал слово, – практики не верю, но мыши ушли, и спорить с этим трудно. Но вы сейчас пришли к сотруднику полиции и сказали, что вам приснилось убийство.

– Да.

– И вы хотите, чтобы я что сделал? Вскрыл плиту? На основании сна?

– Я не прошу вскрывать плиту.

– А чего вы просите?

– Я прошу узнать, где Рома Ткачёв.

Зуев откинулся на стуле.

– Взрослый парень. Двадцать четыре года, вы сказали? Сам уехал, сам написал, что уезжает. Это не пропажа, Евдокия Михайловна. Это увольнение. Таких, как он, по району сотни. Сегодня здесь, завтра на вахте, послезавтра в Москве на складе. Мне за такое заявление начальник голову оторвёт.

– А если он не уехал?

– А если уехал?

Они смотрели друг на друга через стол. Дуня молчала. Она умела ждать. Зуев, судя по всему, тоже.

– У него мать есть, – сказала Дуня наконец. – В Перевалове. Позвоните ей. Просто спросите, звонил ли сын. Это же вам ничего не стоит.

– Мне это стоит объяснений, если мать напугается и начнёт писать жалобы.

– А если он под бетоном? – сказала Дуня тихо. – Антон Сергеевич. Вы мне не верите, и это правильно. Я бы тоже не поверила. Но вы ведь сами сказали: мыши ушли. Вы не знаете почему. А я знаю. Потому что вы перестали бояться, что вас сюда сослали насовсем. Вы ведь этого боялись? Когда приехали?

Зуев замер. Ручка в его пальцах перестала вертеться.

– Откуда вы…

– От мышей, – сказала Дуня. – Дом боялся вместе с вами. А потом вы привезли сюда кружку от дочки, и коврик не убрали, и кота завели, и дом успокоился. Это всё не практики, Антон Сергеевич. Это просто так устроено. Позвоните ей.

Он смотрел на неё долго. Потом опустил взгляд на кружку с трещиной через надпись «Лучшему папе». Потом снова на неё.

– Фамилия? Имя, отчество матери? Адрес?

– Не знаю. Кочетов знает. У него договоры на всех рабочих.

Зуев вздохнул, тяжело, как вздыхают люди, которые понимают, что делают глупость, и всё равно её делают.

– Хорошо, – сказал он. – Я позвоню Кочетову. Узнаю телефон матери. Позвоню ей. Как бы невзначай, по профилактике, мол, проверяем выезжающих на вахты, сейчас мошенников много. Спрошу, на связи ли сын. Если на связи – всё, Евдокия Михайловна, мы с вами забываем этот разговор. Договорились?

– Договорились.

– А если не на связи… – Он не договорил.

– Тогда поговорим ещё раз, – сказала Дуня и встала.

Он тоже встал, проводил её до двери. На пороге она обернулась.

– Антон Сергеевич. У вас кот какой?

– Рыжий. А что?

– Ничего. Рыжие хорошо дом держат. – Она помолчала. – Спасибо вам.

– Пока не за что, – сказал Зуев. И добавил, уже ей в спину, когда она спускалась с крыльца: – Евдокия Михайловна. Вы правда это слышите? По-настоящему?

– По-настоящему, – сказала Дуня, не оборачиваясь.

Она шла домой через всю деревню, мимо клуба, мимо магазина, мимо колхозной конторы, и думала о девочке с альбомом. О человечке, который кричит, и о другом, маленьком, в треугольном платье, который смеётся и звенит.

«Она давно там».

Давно. Ниже. Под Ромой, под гравием, под старой землёй. Там, где когда-то стоял сарай Ширяевых, там, где Рома копал свою траншею три дня, один.

Траншею, которую потом засыпал Степан.

Дуня остановилась посреди улицы, у колодца, и сжала в кармане бабкин мешочек с солью так, что затрещала холстина. Мимо прошла Ирка-почтальонша, поздоровалась, посмотрела удивлённо. Дуня кивнула ей, не видя.

Она вдруг поняла, что знает, что держал в руке Рома. Что-то маленькое и холодное, звенящее, о чём он «просто хотел спросить». Чьё это.

Он нашёл это в траншее. Под старым сараем. Рядом с тем, кто давно там лежит и смеётся.

И кто-то ему ответил.

Глава 6. Участковый

Зуев пришёл сам, в воскресенье, около десяти утра.

Дуня увидела его из окна: он шёл по улице не в форме, а в старой брезентовой куртке и джинсах, и от этого казался моложе и как-то беззащитнее, словно снял не китель, а часть кожи. У калитки он остановился, поглядел на дом, на наличники, на яблони, и Дуня поняла, что он колеблется. Потом он открыл калитку и пошёл к крыльцу.

На крыльце, на третьей ступеньке, он вдруг замер и посмотрел себе под ноги.

Дуня открыла дверь раньше, чем он постучал.

– Холодно, – сказал Зуев вместо приветствия, кивнув на ступеньку. – Вот тут. Через ботинок.

– Знаю.

– Почему?

– Не знаю, – честно сказала Дуня. – Всю жизнь так. Проходите.

Он вошёл, пригнувшись под низкой притолокой, и остановился в сенях, оглядываясь. Сени у Дуни были большие, светлые, с длинной лавкой вдоль стены и полками, на которых стояли банки, корзины, связки лука и пучки трав. Пахло сухим сеном, мятой и старым деревом.

– У вас тут хорошо, – сказал Зуев. – Спокойно как-то.

– Дом старый. Старые дома спокойнее. Им уже нечего бояться. Чаю?

– Не откажусь.

Она провела его на кухню, усадила за стол у окна, поставила чайник. Зуев сидел, положив большие руки на клеёнку, и смотрел, как она достаёт чашки, режет хлеб, ставит на стол мёд, Ольгин, лапинский. Смотрел внимательно, но без того любопытства, с каким приезжие разглядывают «ведьму». Скорее так, как смотрят на работу хорошего мастера.

– Я позвонил, – сказал он, когда чай был налит.

Дуня села напротив.

– И?

– Тамара Викторовна Ткачёва. Пятьдесят один год. Работает на хлебозаводе в Перевалове, в ночную смену. Рома у неё единственный. Отца нет, давно. – Зуев помолчал, грея руки о чашку. – Я ей сказал, как договаривались, что мы проверяем людей, которые уехали на вахты, потому что сейчас много вербовщиков, мошенников. Спросил, на связи ли сын.

– И что она?

– Сказала, на связи. Пишет. Последний раз писал в среду. «Мам я на вахте, всё норм, деньги скоро скину». Она мне прочитала.

Дуня молчала.

– Я спросил, звонит ли он, – продолжал Зуев. – Голосом. Она сказала, нет. Говорит, там связь плохая, только сообщения проходят. Это бывает, на северных вахтах так бывает. Я спросил, где вахта. Она не знает. Он не сказал. Я спросил, переводил ли он деньги. Она сказала, нет пока. Обещает.

Он отпил чаю, поставил чашку.

– А потом она сама спросила, всё ли с ним в порядке. Я сказал, что, насколько мне известно, да. И тогда она сказала… – Зуев снова помолчал, и Дуня видела, что ему трудно это пересказывать. – Она сказала: «Вы знаете, он раньше никогда не писал. Он писать не любит. Он всегда звонил. Даже из соседней комнаты звонил, лентяй, чтобы не вставать. А теперь только пишет». И засмеялась. Нервно так. И говорит: «Взрослый стал, наверно».

– Она боится, – сказала Дуня.

– Боится. – Зуев кивнул. – Но заявления писать не будет. Я осторожно спросил, не хочет ли она, чтобы мы его поискали. Она сказала: «Зачем? Он же пишет». И я её понимаю. Если она напишет заявление, это значит, что она признает: что-то не так. А пока не написала, пока он пишет, всё хорошо.

– И что теперь?

– А теперь ничего, Евдокия Михайловна. – Зуев развёл руками. – Совершеннолетний гражданин находится на связи с матерью. Оснований для розыска нет. Оснований для чего-либо нет.

– Но вы пришли.

– Пришёл.

– Почему?

Он долго не отвечал. Смотрел в окно, на яблони, на серое небо, на далёкий край поля.

– Потому что я спросил у неё, как он пишет, – сказал он наконец. – Ну, грамотно ли. Она удивилась, говорит, да какое там грамотно, он в школе по русскому еле на тройку тянул, пишет как курица лапой, без точек, без запятых. А потом вдруг замолчала. И говорит: «Хотя нет. Последние стал аккуратно писать. С запятыми. Я ещё подумала, может, там девушка у него, она его учит». – Зуев посмотрел на Дуню. – Вы мне вчера сказали про запятые. В сообщении Степану.

– Да.

– Я не верю в сны, Евдокия Михайловна. Но в запятые я верю. Это моя работа.

Дуня медленно кивнула.

– Я попробую узнать, где его телефон, – сказал Зуев. – Неофициально. У меня в районе знакомый в отделе. Если повезёт, он сможет хотя бы посмотреть, в какой зоне телефон выходит на связь. Если на севере, значит, всё, вахта, я дурак, вы… – он запнулся, – вы ошиблись. А если нет…

– А если нет?

– Тогда я буду думать.

Они допили чай молча. Потом Зуев сказал:

– Покажите мне.

– Что?

– Дом. Я хочу сам посмотреть. Не на сны. На стены. На траншею. На эту вашу плиту.

Дуня поднялась.

Они пошли пешком, через всю деревню. Было воскресенье, и деревня была пустой и сонной, только у магазина стояли двое мужиков с пивом, да Ирка-почтальонша выгуливала толстую таксу. Мужики проводили их взглядами. Ирка поздоровалась нарочито громко и потом долго смотрела вслед, и Дуня знала, что к вечеру вся деревня будет знать, что Ремезова ходила на горку с участковым. Ей было всё равно.

На горке было пусто. По воскресеньям теперь стройка не работала: когда люди побежали, Кочетов отменил даже авральные выходные. Вагончик заперт, дверь в дом на замке. Ключ лежал на прежнем месте, под обломком кирпича. Дуня показала Зуеву, тот только покачал головой.

– Безопасность, – сказал он. – Деревня.

Он обошёл дом медленно, как она в первый раз, глядя не столько на стены, сколько на землю. Постоял у западной стены, у рыжих дорожек. Потрогал пальцем, понюхал, поморщился. Достал из кармана куртки пустой пузырёк из-под какого-то лекарства, Дуня не разглядела, какого, и соскрёб в него немного влаги со стены, ногтем, аккуратно.

– Отправлю в лабораторию, – пояснил он. – Знакомая есть в Перевалове, в санэпидемстанции. Пусть скажет, что это.

– Она скажет, железо.

– Может быть. А может быть, нет. – Он закрыл пузырёк и сунул в карман. – Пойдёмте внутрь.

Внутри он ходил дольше. Дуня стояла у порога и смотрела, как он медленно идёт от стены к стене, смотрит на часы, на гвозди, на матрасы, на палочки, нацарапанные на кирпиче. Около проёма в подвал он остановился и заглянул вниз.

– Там что?

– Котельная. Отдельная плита, пониже. Дверь заперта, ключ у электрика.

– А вы туда не спускались?

– Не смогла.

Он обернулся к ней.

– Что значит, не смогли?

– То и значит. Ноги не идут.

Зуев посмотрел на неё долгим взглядом. Потом снова на проём. Потом, к её удивлению, поставил ногу на первую ступеньку времянки и начал спускаться. Дуня рванулась было за ним, но остановилась у ограждения: тело снова упёрлось, наотрез.

Внизу щёлкнул фонарик. Луч заметался по бетонным стенам, по трубам, по кабелю, уходящему куда-то в темноту. Дуня слышала, как шаги Зуева гулко отдаются в подвале. Потом скрипнула дверь, и голос Зуева, приглушённый, сказал:

– Заперто. Здоровая дверь, железная. – Пауза. – Холодно тут. Как в морге.

Он поднялся минут через пять. Лицо у него было бледным, а над верхней губой выступил пот, хотя в подвале, по его же словам, было холодно.

– Ну? – спросила Дуня.

– Ничего, – сказал Зуев. – Подвал как подвал. Бетон. Трубы. Кабель. – Он помолчал. – Только мне там не понравилось. Не знаю почему. Как будто кто-то в спину смотрит.

– Дом смотрит.

– Не начинайте, Евдокия Михайловна.

– Вы сами спросили.

Он вытер лоб рукавом и пошёл к выходу. На пороге, на бетонном выступе, он вдруг остановился, как она в первый раз, и потоптался на месте.

– Странно, – сказал он. – Выйти тоже трудно.

– Это потому, что он вас запомнил, – сказала Дуня. – Теперь не отпускает. Как собака, которой дали погладить себя.

– Вы шутите?

– Нет.

Они вышли. Зуев остановился на площадке, глубоко вдохнул сырой речной воздух, словно вынырнул из-под воды. Потом достал телефон, открыл фотографию, которую Дуня прислала ему вчера вечером, и стал сравнивать с отпечатками на глине. Отпечатки за сутки подсохли и оплыли, но кое-где ещё были видны.

– Ботинки «Вездеход», – сказал он. – Модель такая. Продаётся в каждом хозяйственном в Перевалове, на рынке, в магазине рабочей одежды. Размер сорок третий, сорок четвёртый. У меня такие же, только сорок пятый. – Он показал ногу. – Ничего не скажут.

– А кто ездит ночью на горку? Без дела?

– Да кто угодно. Пьяные, подростки. Рыбаки. Тот же Степан. – Зуев убрал телефон. – Вы говорили, траншея. Покажите.

Дуня повела его за дом, к обрыву. По дороге она вспомнила, что ещё хотела ему показать, и свернула вниз, по склону, к подножию холма. К тому месту, где лежал обгорелый брус.

– Сюда.

Зуев спустился за ней, оскальзываясь на мокрой траве. Дуня присела у бруса, разгребла пальцами землю. Серые зёрна лежали на прежнем месте. Она набрала щепоть и протянула Зуеву.

– Попробуйте.

Он посмотрел подозрительно, но взял зерно и лизнул.

– Соль, – удивлённо сказал он.

– Соль. Бабкина. Она её сюда положила в две тысячи четвёртом. После пожара. – Дуня встала. – Пойдёмте.

Она шла вдоль подножия холма, по кругу, медленно, глядя под ноги, и через каждые двадцать–тридцать шагов останавливалась, наклонялась, разгребала землю. Не везде. Но во многих местах под дёрном, под слоем прелых листьев, лежали всё те же серые зёрна, слежавшиеся в камешки. Они шли полосой. Ровной, почти непрерывной полосой, опоясывающей холм на одной высоте, примерно на трети склона.

Зуев шёл за ней и молчал. Когда они прошли полкруга, он сказал:

– Это что, вокруг всего холма?

– Вокруг всей усадьбы. Дом, сарай, огород. Всё, что было у Ширяевых.

– Зачем?

– Чтобы запереть.

– Что запереть?

Дуня остановилась.

– Я не знаю, – сказала она. – Бабка не сказала. Соль на пороге не стирает память, Антон Сергеевич. Она её запирает. Как замок на двери. Что было в доме, то в нём остаётся, но наружу не выходит. Не ходит по деревне, не лезет в соседние дома, не снится людям. Бабка так делала, когда в доме случалось что-то страшное, а сказать вслух было нельзя. Или некому. Или ещё не время.

– И что здесь было страшного? Пожар?

– Пожар не запирают. Пожар выгорает сам.

Они пошли дальше. Солёная полоса огибала холм и поднималась к обрыву, туда, где над рекой торчали старые замшелые камни. И там, у самого края, у камней, она обрывалась.

Не просто обрывалась. Её перерезали. Траншея, засыпанная щебнем, шла от дома к обрыву и, не доходя трёх шагов до края, рассекала солёную полосу надвое. Дуня присела у разреза. С одной стороны в земле лежали серые зёрна. С другой тоже. А между ними, на ширину траншеи, ничего. Только щебень.

– Вот, – сказала она тихо.

Зуев присел рядом.

– Перекопали, – сказал он.

– Перекопали. И фундамент тоже. Видите, вон там? – Дуня показала наверх, на угол дома. – Котлован под подвал. Он тоже на полосу заходит. Когда копали, всю соль с той стороны выбросили вместе с землёй. Бабкин замок сломали. В двух местах.

– И что теперь?

– А теперь то, что было заперто, вышло. – Дуня встала. – И дом его в себя взял. Он ведь новый. Пустой. Ему нечем было своим болеть. Он взял чужое.

Зуев тоже встал. Отряхнул колени. Посмотрел на дом наверху, на рыжие дорожки, на голые балки над стенами, на чёрную плёнку траншеи.

– Евдокия Михайловна, – сказал он медленно. – Я сейчас скажу вам, как я это вижу. Не обижайтесь.

– Говорите.

– Двадцать два года назад здесь сгорел дом. Ваша бабушка, по каким-то своим причинам, насыпала вокруг пожарища соль. Сейчас тут строят новый дом, перекопали землю, соль частично выбросили. В новом доме сыро, у людей плохие сны. Это можно объяснить без всякой мистики. Стройка на пожарище. Слухи. Самовнушение. Плюс один рабочий уехал, никому толком не сказав. Это тоже можно объяснить.

– Можно, – согласилась Дуня.

– Но, – сказал Зуев и замолчал.

– Но?

– Но запятые, – сказал он. – И то, что мне в подвале было страшно. А мне, Евдокия Михайловна, почти никогда не бывает страшно. Я двенадцать лет в полиции. Я трупы в лесу находил, которые там по полгода лежали. А тут мне было страшно в пустом подвале.

Он помолчал.

– И ещё. Ваша бабушка насыпала соль вокруг пожарища. А зачем она это сделала, если пожар, как вы говорите, не запирают? Что она запирала?

– Я не знаю, – повторила Дуня.

– А кто знает?

Дуня посмотрела на реку. Внизу, у подножия холма, река делала широкую излучину, и там, у противоположного берега, под ивами, темнела вода. Чёрный омут. Там нашли красную туфлю Али.

– Может быть, никто, – сказала она. – Может быть, бабкина книга. Она вела записи. Про все дома, которые лечила. Только последние страницы я прочитать не могу. Они зашифрованы.

– Зашифрованы? – Зуев поднял бровь. – Ваша бабушка шифровала записи?

– Тарабарщиной какой-то. Я думала, это рецепты.

– Покажете мне?

Дуня помедлила. Бабкина книга была не просто тетрадью. Это было почти как бабка сама, её голос, её руки. Показать её чужому человеку было всё равно что пустить его в бабкину спальню.

– Сама сначала посмотрю, – сказала она. – Потом, может быть.

– Хорошо. – Зуев кивнул, не настаивая. – Я тогда займусь телефоном. Позвоню завтра своему знакомому в район. Если что-то узнаю, сразу к вам.

Они спустились с горки вместе и пошли по дороге в деревню. Сначала молчали. Потом Дуня спросила, сама не зная зачем:

– А вас правда сюда сослали?

Зуев хмыкнул.

– Мыши рассказали?

– Мыши.

– Ну, раз мыши. – Он сунул руки в карманы куртки, ссутулился. – Сослали, да. Я в области работал, в уголовном розыске. Было одно дело. Парня взяли за грабёж, а грабил не он. Начальству хотелось, чтобы он, раскрываемость, конец квартала. Я отказался подписывать. Ну и вот. – Он пожал плечами. – Сказали: поработай пока участковым, остынь. Три года остываю.

– А дочка?

– С матерью, в области. Маше девять. Приезжает на каникулы. Кружку вот подарила, а я её уронил в первую же неделю. – Он усмехнулся. – Склеил. Она не знает.

– Она знает, – сказала Дуня. – Дети всегда знают.

– Это тоже мыши?

– Нет. Это я сама.

Он посмотрел на неё сбоку, и Дуня почувствовала, как у неё отчего-то горят уши. Она отвернулась к реке.

– Евдокия Михайловна, – сказал Зуев. – Можно и я спрошу?