Соль на пороге

– Спрашивайте.

– Почему вы здесь? Вы же могли уехать. В район, в город. Тут ведь ничего нет. Работы нет, людей нет. Половина домов пустые.

– Вот потому и здесь, – сказала Дуня. – Пустые дома тоже болеют, Антон Сергеевич. Даже сильнее, чем жилые. Кто-то должен к ним ходить.

– И вам за это мёдом платят.

– Мёдом. Салом. Иногда картошкой. – Она улыбнулась. – Я ещё на почте полставки работаю, по вторникам и четвергам. Посылки выдаю. Так что не пропаду.

Он кивнул, словно это его успокоило, и больше ничего не спрашивал. У колхозной конторы Зуев остановился.

– Мне сюда, – он кивнул в сторону клуба, где был опорный пункт. – Спасибо за чай.

– Вам спасибо.

– За что?

– За то, что пришли.

Он посмотрел на неё сверху вниз, чуть смущённо, и неожиданно улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, неловкая, мальчишеская.

– Знаете, Евдокия Михайловна, мне про вас в первый же день сказали. Глава поселения сказала, Нина Павловна. Что тут у нас есть одна, Ремезова, к ней ходят дома лечить, так вы её не трогайте, она безобидная.

– Безобидная, – повторила Дуня.

– Она так сказала. А я сейчас думаю, что ошиблась она. – Он перестал улыбаться. – Будьте осторожны, ладно? Если кто-то ночью ходит на горку с фонарём, этот кто-то, может, тоже не очень безобидный.

Он кивнул и пошёл к клубу.

Дуня вернулась домой к обеду. У калитки Сенцовых, как всегда, стояла Варвара, но не одна: рядом, облокотившись на забор, курил Толя. Увидев Дуню, он выбросил окурок и пошёл ей навстречу.

– Ну ты даёшь, – сказал он, но не сердито, а с беспокойством. – Мать говорит, ты в пятницу там ночевала. Одна. На горке.

– Ночевала.

– Чего ж не сказала? Я бы посторожил. Мало ли кто там шатается по ночам. Мужики пьяные, рыбаки. Ты ж одна, баба.

– Я не баба, Толь. Я знахарка.

– Знахарка, – Толя покачал головой, улыбнулся в бороду. – Знахарке тоже по голове дать могут. Ты в следующий раз скажи. Я в вагончике у Степана посижу, у меня ключ есть. Мне не трудно.

– Спасибо, Толя. – Дуня помолчала. – А ты в пятницу ночью куда-нибудь ездил?

– В пятницу? – Толя нахмурился, вспоминая. – В Покровку ездил. Говорил же матери. Счётчик менял у Лыковых, потом посидели, выпили немного. Вернулся поздно, в первом часу, наверно. Мать спала уже. А что?

– Ничего. Кто-то на горку ночью приезжал.

– Ну вот видишь. – Толя развёл руками. – Говорю ж, шатаются. Ты больше одна не ходи. Обещаешь?

– Обещаю, – сказала Дуня.

Она вошла во двор, поднялась на крыльцо, перешагнула через третью ступеньку. На пороге остановилась и оглянулась. Толя стоял у забора, закуривал новую сигарету и смотрел в сторону горки. Варвара что-то говорила ему, он кивал, не слушая. Потом он повернулся, увидел, что Дуня на него смотрит, и помахал ей рукой.

Обычный, родной, спокойный Толя-свет. Который двадцать два года назад приходил каждую неделю топить её печь, чтобы дом не выстыл.

Дуня помахала в ответ и закрыла дверь.

В доме было тихо и прохладно. Она прошла на кухню, достала с полки бабкину тетрадь, развязала бечёвку и раскрыла на последних страницах. Строчки тарабарщины смотрели на неё ровными рядами.

– Ну, бабушка, – сказала Дуня вслух. – Рассказывай.

Глава 7. Домовая книга

Тетрадь была толстая, в девяносто шесть листов, в синей коленкоровой обложке, вытертой по краям до серой основы. Такие тетради продавали в сельпо в шестидесятых годах для бухгалтерии. Бабка купила её, когда начинала, и писала в ней почти сорок лет, мелким, круглым, наклонным почерком, каким учили писать в сельских школах до войны. Сначала химическим карандашом, потом фиолетовыми чернилами, потом шариковой ручкой. Химический карандаш выцвел до бледной сирени, чернила местами расплылись от сырости, но всё читалось.

Дуня открыла первую страницу. Она знала её наизусть, но всё равно прочла.

«Домовая книга Ремезовой Матрёны Ильиничны. Начата в 1966 году, на Покров. Что здесь записано, то было. Что не записано, того не было. Кто прочтёт, тот пусть молчит».

Ниже, другим, более поздним почерком, совсем мелко: «Дуняше, когда вырастет».

Дуня провела пальцем по этим двум словам, как в детстве. Потом перевернула страницу.

Записи шли по годам. Каждая начиналась с фамилии и названия деревни, потом шло описание: что болит у дома, как болит, с какого времени. Потом то, что бабка узнала. Потом то, что было сказано вслух, и кем. Потом, что сделано. В конце стоял итог, всегда одним-двумя словами: «Вылечила». «Отпустило». «Не взялась». «Разобрали». «Оставила».

«1967. Покровка, Лыковы. Печь дымит, ни в какую не тянет. Труба чистая. Дед Лыков помер в прошлую зиму, сын с невесткой поделить его сундук не могут. Сказали вслух, кто кому чего желал. Печь затопили вместе. Вылечила».

«1971. Сухая Лука, Голубевы. В сенях пол гниёт, хотя сухо. Хозяйка второго родила мёртвого и ни с кем о том не говорит. Говорила с ней три дня. На третий заплакала. Пол перестелили. Отпустило».

«1983. Сухая Лука, Голубевы же. Дед Ерофей в бане удавился. Дом не держит тепла, все спят в одежде. Тихон, сын, председатель, не велит говорить, от чего отец. Отец от стыда, что сын ворует колхозное, а он покрывал. Сказала Тихону. Тихон кричал. Потом сказал сам, на поминках, при всех. Вылечила. Тихон мне не простит».

Дуня читала медленно, страницу за страницей, хотя многое помнила. Перед ней проходила вся деревня, все её дома, все её беды за сорок лет. Пьянство и измены, мёртвые дети и неродившиеся дети, долги, наследство, драки, болезни, обиды, тайны. Сухая Лука была маленькой деревней, но горя в ней хватило бы на город. Бабка записывала всё. Без жалости и без осуждения. Сухо, коротко, как записывают в амбарной книге приход и расход.

«1989. Сухая Лука, Ремезовы. Свой дом. Михаил, муж Лиды, ушёл. Дуняша не спит, плачет. Дом не плачет, держит. Сказала Лиде: скажи ребёнку, что отец не вернётся. Не сказала. Оставила».

Дуня задержалась на этой записи. Отца она почти не помнила. Он ушёл, когда ей было три года, уехал на заработки куда-то на юг, и больше никто его не видел. Мать так и не сказала ей прямо. Сказала бабка, когда Дуне было восемь: «Не жди его, Дуняша. Не придёт». И Дуня перестала ждать, сразу, в один день, будто выключили свет. Она до сих пор помнила это чувство.

Дальше. Девяностые. Колхоз развалился, люди уезжали, дома пустели. Записей стало больше, а итоги всё чаще: «Оставила». «Не взялась». «Некому лечить, все уехали».

«1999. Сухая Лука, Сенцовы. В сенях сыро. Варя плачет по ночам, о чём, не говорит. Толя молодую жену привёл, Галину. Невестка не ко двору, может, оттого. Посолила сени. Не прошло. Оставила».

Дуня вспомнила грибной запах в сенях у Варвары и бабкины слова: «От старых слёз». Значит, уже тогда. Она перевернула страницу.

«1993. Сухая Лука, Ширяевы. Не лечить, а записать для памяти. Верин старший, Глебушка, на лето к деду приехал, семнадцатый год ему. Дом радуется, печь сама тянет, хоть летом не топят. Илья с ним на омут ходит рыбу ловить. Хорошо в доме».

«1995. Сухая Лука, Ширяевы. Вера померла. Дом в горе, холодный. Илья молчит. Девочка семи лет не плачет, это плохо. Сидела с ней ночь. Заплакала. Глебушку отец на похороны не пустил. Дом ждал его, не дождался. Оставила».

Дуня перечитала эти две записи дважды. Глебушка. Верин старший сын, которого увёз отец и имя которого не могла вспомнить Варвара. Семнадцатый год в девяносто третьем. Значит, родился в семьдесят шестом или около того. Сейчас ему было бы пятьдесят.

«Здесь был сарай. Там дед держал корову».

Дед.

Она положила ладонь на страницу, как кладут ладонь на стену. Глеб Арсеньевич Кочетов. «Это одно из не хочу».

Ну что ж, подумала Дуня. Не хочешь, не говори. Дом тебя всё равно знает. Дом тебя помнит шестнадцатилетним, с удочкой. Он для того и радовался, и печь у него сама тянула.

Она не стала никому звонить. Не стала бежать к магазину, стучать в дверь на втором этаже. Это было не её дело. Человек сам скажет, когда сможет. Бабка учила: если дом не говорит, не выламывай двери, подожди, пока откроет. А человек тот же дом, только на ногах.

«2002. Сухая Лука, клуб. После танцев драка, Кирюшке Барминому голову разбили. Клуб скрипит. Сказали, кто бил. Отпустило».

«2003. Сухая Лука, Барминых магазин. Ларь не морозит, продукты портятся. Нина сама пришла, просила. Нина врёт кому-то, а кому, не говорит. Посолила. Не взялась».

«2004, апрель. Сухая Лука, Ширяевы. Илья просит глянуть, внучка по ночам из дома бегает, он боится. Дом говорит: девочка счастлива. И боится. Сказала Илье: не держи её, держи дом. Не послушал, ругается с ней. Дом трещит».

Дуня остановилась. Перечитала. «Девочка счастлива. И боится».

Аля. Весна, за месяц до того, как она исчезла.

«2004, май. Сухая Лука, Ширяевы. Аля пропала. Илья пришёл ночью, плачет. Ходила к ним. Дом говорит: в ту ночь её не видел. Ушла с вечера и не вернулась. Беда не в доме».

Дальше. Следующая страница.

Следующая страница начиналась с тарабарщины.

Дуня знала это. Знала все последние страницы, десять листов, двадцать сторон, исписанные ровным бабкиным почерком, на вид совершенно обычным, только слова в нём были не слова. «Ася жоциса т хепакору». «Исья пе шемик». Гласные на своих местах, а согласные будто перемешали ложкой. Она смотрела на эти страницы в детстве, в юности, в двадцать, в тридцать. Думала, что это молитвы. Думала, что рецепты. Думала, что бабка под конец жизни немного повредилась умом. Теперь она видела то, чего раньше не замечала. Тарабарщина начиналась сразу после мая 2004 года. Сразу после «Аля пропала».

Она пролистала дальше. Двенадцать страниц тарабарщины, потом одна строчка обычным языком, посредине, будто бабка забыла шифровать:

«2004, октябрь. Ширяева горка. Посолила. Не трогать. Пока не скажут».

Потом ещё четыре страницы тарабарщины. И последняя запись, тоже обычным языком, внизу самой последней исписанной страницы. Дуня всегда её видела, и всегда ей казалось, что это просто бабкина усталость, ворчание, как бывает у стариков.

«2004, декабрь. Сказать не могу. Некому. Жалко. Дуняшу береги, господи».

После этого страницы были пустыми.

Дуня сидела над тетрадью долго. За окном начинало темнеть. Ветер усилился, яблони скрипели, где-то хлопала незапертая калитка. Она встала, зажгла лампу над столом, поставила чайник. Чайник закипел, щёлкнул выключателем. Она не налила чаю. Вернулась к столу.

Шифр. Это был шифр, а не бред. Бабка не сходила с ума. Бабка писала то, что нельзя было писать открытым текстом, и писала это начиная с той самой весны, когда пропала Аля.

Дуня взяла карандаш и чистый лист бумаги и стала переписывать первую строчку. «Ася жоциса т хепакору». Гласные на месте. Значит, меняются только согласные. Каждая согласная заменена какой-то другой. Если догадаться, какой на какую, можно прочитать.

Она смотрела на строчку, и в голове вдруг всплыло. Бабка, совсем старая, в очках, сидит у окна с газетой. Дуня, лет десяти, заглядывает ей через плечо. Бабка читает что-то вслух, какую-то бессмыслицу, и смеётся. «Что это, бабушка?» – «А это, Дуняша, тарабарская грамота. Так в старину монахи писали, чтобы чужой не прочёл. Простая литорея. Мне её мой дед показал, он у староверов грамоте учился». – «А научи!» – «Подрастёшь, научу».

Не научила. Не успела.

Дуня просидела над листом до полуночи. Сначала она пробовала менять буквы по алфавиту: каждую согласную на следующую, потом на предыдущую, потом через одну, через две. Выходила каша. «Бтя». «Гря». Ничего похожего на слова. Тогда она стала угадывать.

«Ася». Три буквы, первая и последняя гласные, посредине одна согласная. Это могло быть и само «Ася», имя, но Дуня не знала в Сухой Луке ни одной Аси. «Аня». «Аля». «Ая»… нет. «Аня» или «Аля». Сердце у неё стукнуло. Аля. Весна две тысячи четвёртого. Если «с» значит «л», тогда во втором слове, «жоциса», тоже «л»: «жоцила». Что-то-о-что-то-ила. «Ходила». «Водила». «Носила». «Косила». «Возила». «Родила».

Аля ходила. Аля родила. Аля носила.

Она выписала все варианты столбиком и смотрела на них, и ей становилось холодно. Каждый вариант что-то значил, и каждый мог оказаться неправдой. Она попробовала идти дальше, к третьему слову, и запуталась окончательно. Одна буква «т», одинокая, как предлог. «В»? «К»? «С»? Но «с» уже было занято, если она права про «Алю». Четвёртое слово, длинное, «хепакору», вообще ни на что не ложилось: слишком много неизвестных букв. Она перебирала, перебирала, и под конец уже не понимала, видит ли в строчке смысл или сама его туда вкладывает. Так бывает, когда долго смотришь на узор обоев: начинают проступать лица.

Бабка бы сказала: не придумывай, слушай.

Она перешла ко второй строчке. «Исья пе шемик». Если «с» это «л», то первое слово «Илья». Илья! Это уже было похоже на правду. Илья что-то-е что-то-е-что-то-и-что-то. «Не». «Не». «Пе» – это «не»? Значит, «п» значит «н»? Илья не… «шемик». «Верит». «Велит». «Ценит». «Решит».

Илья не верит.

Дуня отложила карандаш и сидела, глядя на свои каракули. Она не была уверена. Она могла ошибаться в каждой букве. Двадцать сторон тарабарщины, сотни слов, и в каждом три, четыре, пять неизвестных. Угадывать так можно до зимы. Бабка говорила «простая литорея». Значит, есть правило, простое, как таблица умножения: какая буква на какую меняется. Его надо знать, а не вымучивать.

Она отложила карандаш. Глаза слезились.

Дуня закрыла тетрадь, но не убрала. Оставила на столе, под лампой. Встала, подошла к окну.

На улице было совсем темно. У Сенцовых горел свет в кухне, жёлтый квадрат окна на чёрном. За забором, у навеса, вспыхивал и гас красный огонёк. Толя курил. Он всегда курил перед сном у навеса, сколько Дуня себя помнила. Огонёк вспыхнул, погас, вспыхнул.

Она отвернулась.

Ей вспомнилась бабкина последняя зима. Эту зиму она старалась не вспоминать, но сейчас не могла остановиться.

Осень после пожара была страшной. Бабка почти не спала. Уходила по вечерам, возвращалась за полночь. Похудела, почернела. Перестала смеяться. Перестала ругаться на Дуню за двойки, перестала гонять её крапивой. Иногда Дуня просыпалась ночью и видела, что бабка сидит на кухне, в темноте, не раздеваясь, и смотрит в печь. А в ноябре бабка сделала то, чего не делала никогда: стала запирать дверь на ночь. На щеколду и на крюк. И посолила все пороги в доме. Каждый вечер, перед сном, новую полоску.

Мать в ту осень жила с ними, приехала из Перевалова, где работала в аптеке, потому что бабка попросила. Мать с бабкой ругались. Шёпотом, в сенях, чтобы Дуня не слышала. Дуня слышала только обрывки. «Ты с ума сошла, мама». – «Не твоё дело». – «Это моё дело, у меня ребёнок». – «Вот потому и не твоё. Увози её». – «Куда я её увезу посреди года?» – «Куда хочешь».

Мать не увезла. А в декабре, перед Новым годом, бабка позвала Дуню к себе, посадила на кровать, взяла её руки в свои, сухие, горячие, и сказала:

«Если со мной что случится, ты к матери поезжай. В Перевалов. Тут не оставайся».

«А что с тобой случится, бабушка?»

«Да ничего. Старая я. Мало ли. И на горку не ходи. Никогда. Обещай».

«Обещаю».

«И книгу мою береги. Подрастёшь, прочтёшь. Всё поймёшь».

Дуня тогда ничего не поняла. Ей было пятнадцать. Ей было интересно, подарят ли ей на Новый год плеер, о котором она мечтала, и позвонит ли ей Митька Голубев из десятого класса. Бабкины слова она пропустила мимо ушей. Как пропускала мимо ушей всё, что говорили взрослые.

А потом был январь. Девятнадцатое, Крещение. Ночь была морозная, ясная, под тридцать. Дуня спала в своей комнате, за печью, под двумя одеялами. Мать уехала в Перевалов, у неё была смена. Бабка оставалась одна.

И ночью Дуня проснулась.

Она не знала, отчего. Было тихо. Дом пел ровно, как всегда, только где-то далеко, на краю этой ровной ноты, что-то будто дрогнуло. Она лежала с открытыми глазами и слушала. И услышала голоса.

На крыльце. За дверью, за сенями, за двумя стенами. Глухо, неразборчиво. Бабкин голос, тихий, ровный. И второй. Мужской. Низкий. Тоже тихий. Слов было не разобрать. Только интонации. Бабка говорила спокойно, почти ласково, как говорят с больным. Мужчина отвечал отрывисто, коротко. Потом бабка сказала что-то громче. Одно слово, или два. Дуня не разобрала. Потом тишина.

Потом звук. Короткий, глухой. Как будто на крыльцо уронили мешок.

Потом опять тишина.

Дуня лежала, не дыша. Ей было страшно. Не потому, что она поняла, что случилось. Она ничего не поняла. Ей было страшно, как бывает страшно во сне, без причины. Она натянула одеяло на голову и лежала так, пока не уснула снова.

Утром её разбудила Варвара. Варвара кричала. Варвара кричала так, что Дуня до сих пор, двадцать один год спустя, иногда слышала этот крик во сне.

Бабку нашли у крыльца. Она лежала у нижней ступеньки, в одном платье и шерстяных носках, без валенок, без платка, лицом в снег. Голова у неё была разбита о край ступени. Снег вокруг был красным. Участковый, старый Пахомов, сказал: поскользнулась. На ступеньках наледь. Вышла ночью, видно, по нужде или скотину проверить, поскользнулась и упала. Возраст. Семьдесят восемь лет. Бывает.

Дуня никому не сказала про голоса.

Она решила, что это был сон. Ей и правда казалось, что сон: слишком тихо, слишком неразборчиво, слишком похоже на её детские кошмары. А потом всё закрутилось: похороны, поминки, мать, которая приехала и плакала, Варвара, которая пила корвалол стаканами, Толя, который носил гроб и копал могилу на мёрзлом кладбище. А через месяц мать собрала вещи и уехала в Перевалов насовсем. Звала Дуню с собой. Дуня отказалась. Устроила истерику, кричала, что не бросит бабкин дом. Мать плакала, уговаривала, потом махнула рукой и уехала одна. Дуня осталась у Сенцовых. Дотянула у них до конца школы. А в восемнадцать вернулась в бабкин дом. Насовсем.

И холодное пятно на третьей ступеньке крыльца было уже тогда. Дуня заметила его в первую же неделю. И всё эти годы переступала через него не глядя.

Не поскользнулась, подумала она сейчас, стоя у тёмного окна. Бабка вышла ночью на крыльцо в одном платье, без валенок, чтобы с кем-то поговорить. С мужчиной. А потом упала. Или…

Дуня не позволила себе додумать.

У Сенцовых погас свет в кухне. Красный огонёк у навеса вспыхнул в последний раз и упал на землю, рассыпавшись искрами.

Телефон на столе зажужжал.

Дуня вздрогнула так, что чуть не уронила лампу. Посмотрела на экран. Незнакомый номер. Половина первого ночи. Она взяла трубку.

– Евдокия Михайловна? Это Зуев. Извините, что поздно. Вы не спите?

– Нет.

– Я тоже. – Он помолчал. – Знакомый мой из района позвонил. Только что. Он, оказывается, сам по ночам работает, у него дежурство. Посмотрел. Как, прошу не спрашивать.

– Не буду.

– Телефон Ткачёва. Номер в сети. Включается редко, раз в несколько дней, ненадолго. Последний раз в среду. В четырнадцать двадцать. Сообщение матери ушло в четырнадцать двадцать две. Потом телефон выключили.

– Где? – спросила Дуня, хотя уже знала.

– Перевалов, – сказал Зуев. – Центр. Район рынка и автостанции. Не север, Евдокия Михайловна. Не вахта. Сорок минут отсюда.

Дуня молчала.

– И ещё, – сказал Зуев. – Я попросил его глянуть, где телефон был в ночь на тридцатое августа. Это сложнее, он сказал, но попробует. Завтра. – Пауза. – Вы меня слышите?

– Слышу.

– Вы были правы. Не во всём, может быть. Но насчёт вахты были правы. Его там нет.

– Я знаю, где он, – сказала Дуня тихо.

– Не говорите этого, – сказал Зуев. – Пожалуйста. Пока не говорите. Мне нужно что-то, кроме снов. Мне нужно хоть что-то, что я смогу показать начальству. Пока у меня только телефон, который включается в Перевалове. Это не преступление. Может, он там квартиру снимает и от мамы прячется. Может, в долгах. Может, в секту попал. Я завтра поеду к матери. Поговорю с ней по-человечески. Может, она что-то вспомнит.

– Поезжайте.

– А вы?

– А я, – сказала Дуня и посмотрела на тетрадь под лампой, на синюю коленкоровую обложку, на ровные строчки тарабарщины, – а я займусь деревом. И кирпичом. Дом ведь из чего-то сложен, Антон Сергеевич. Мне надо знать, из чего.

– Будьте осторожны, – сказал Зуев. – Евдокия Михайловна. Я серьёзно.

– Я всегда осторожна.

Она положила телефон на стол экраном вниз. Посидела. Потом встала, вышла в сени, отодвинула щеколду и открыла дверь на крыльцо.

Ночь была холодная, ясная, звёздная. Над полем висел тонкий серп луны. Пахло палой листвой, дымом и рекой.

Дуня спустилась на третью ступеньку и села на неё. Прямо на холодное пятно. Холод сразу пошёл вверх, сквозь юбку, сквозь кожу, по спине, к затылку. Тяжесть. Темнота. Холод снизу.

Она сидела, стиснув зубы, и не вставала.

– Бабушка, – прошептала она. – Кто к тебе приходил?

Дом не ответил. Дом пел ровно, на одной ноте. Только ступенька под ней, кажется, стала ещё холоднее. Как будто кто-то очень старый и очень усталый положил ей на плечо ледяную руку и сказал: «Рано, Дуняша. Рано ещё».

Глава 8. Пилорама

Пилорама Барминых стояла на самом краю деревни, за последними огородами, там, где дорога сворачивала к реке и превращалась в две колеи в песке. Раньше здесь был колхозный лесопильный цех: длинный сарай из почерневших досок, навес на столбах, ржавый козловой кран, давно уже не работающий. После развала колхоза цех выкупила Нина Бармина, за копейки, у самой себя, как говорили в деревне злые языки, и посадила туда сына. Кирилл пилораму поднял. Поставил новую ленточную пилу, купил грузовик, нанял троих мужиков, и теперь со всей округи к нему возили лес и увозили брус, доску, вагонку. Деньги у Барминых водились. Злые языки и об этом говорили.

Дуня пришла в понедельник с утра. Ещё издали она услышала визг пилы, высокий, режущий, и почувствовала запах: свежий, смолистый, сладкий. Так пахнет только что распиленная сосна. Этот запах она любила с детства, и сейчас он почему-то её не обрадовал.

Во дворе пилорамы, среди штабелей досок и гор опилок, стоял грузовик с прицепом-лесовозом, гружёный брёвнами. Двое мужиков в оранжевых жилетах скатывали брёвна по слегам на землю. Третий, седой, сутулый, в ватнике, сидел на чурбаке у входа в цех и курил. Это был Фомич, Пётр Фомич Карасёв, самый старый работник на пилораме, ещё колхозный. Дуня лечила ему дом два года назад, когда у него умерла жена.

– Евдокия! – Фомич поднялся, обрадованный. – Каким ветром?

– Здравствуйте, Пётр Фомич. Кирилл тут?

– В конторке. – Фомич мотнул головой на маленькую бытовку у ворот. – Злой сегодня. С утра уже двоих облаял. Ты к нему зачем?

– Про брус спросить. Который на горку возили.

Фомич перестал улыбаться.

– На горку, – повторил он. – Слышал я, ты там была. Чего, правда, что дом больной?

– Правда.

– Ох ты. – Фомич покачал головой. – Так ты что, думаешь, это наш брус виноват?

– Не думаю. Проверить хочу.

– Проверяй, – сказал Фомич. – Только не советую к Кирюхе с этим. Он сегодня не в духе. Ты давай вот что. Пойдём, я тебе сам покажу. Тот брус, что на горку шёл, мы в июле пилили. Хорошая партия была, сосна с Ветлужского бора, ровная. Там ещё остатки лежат, Кочетов не всё забрал.

Он повёл её за цех, к дальнему навесу. Там, под шифером, на прокладках, лежали штабели бруса, светлого, почти белого, с медовыми прожилками. Брус был толстый, сто пятьдесят на двести, такой идёт на балки перекрытий. Сверху на штабеле кто-то написал мелом: «Кочет. остаток».

Дуня подошла, положила ладонь на верхний брус.

Дерево было живым. Это было первое, что она почувствовала. Распиленное, высушенное, оно всё равно хранило голос, как хранит голос скрипка, сделанная из старой ели. Голос сосны был высоким, звонким, смолистым. Но сейчас в нём было что-то ещё. Не крик, нет. Не то, что в доме на горке. Скорее раздражение. Глухое, ворчливое, горячее. Как бывает, когда человек долго злится и не может выплеснуть злость наружу, и она в нём кипит, кипит, как суп под крышкой.

Дерево было злым.

Дуня провела рукой вдоль бруса, от торца к торцу. Злость была ровной, по всей длине, будто въелась в волокна. И ещё в ней был страх. Слабый, на самом дне. Старый, детский.

– Ну? – спросил Фомич за спиной.

– Злое, – сказала Дуня.

– Чего?

– Дерево у вас злое, Пётр Фомич. Кто его пилил?

Фомич почесал затылок.

– Так Кирюха и пилил. Сам. Он на ленточной сам любит стоять, никого не подпускает. Говорит, у нас руки кривые.

– А в июле он злой был?

Фомич хмыкнул.

– Да он всегда злой. Сколько его помню. Как с детства головой стукнулся, так и злой. – Фомич помолчал. – Это ж ты знаешь. После той драки в клубе. Хотя он и до того был не сахар. Мать его держит в кулаке, вот он и бесится.

– А в июле? Особо?