Соль на пороге

Фомич подумал.

– Особо… Ну, в июле у него с одним парнем было. С кочетовских. Из Перевалова. Рыжий такой, здоровый, весёлый.

Дуня обернулась.

– Рома?

– Он. – Фомич кивнул. – Ромка. Он к нам в июле подрабатывать ходил, на выходных. Брус грузить, на машину кидать. Кирюха ему обещал по три тыщи за выход. А заплатил за два выхода из шести. Ромка-то пришёл в конце августа, перед тем как уехать, говорит, отдавай. Кирюха ему: какие деньги, ты половину брёвен поцарапал, я тебе за ущерб вычел. Ну, слово за слово. Ромка ему: ты, говорит, совсем, у тебя мать глава, а ты рабочим не платишь. Кирюха его и толкнул. Ромка тоже не стерпел. Ну и сцепились. Прямо вон там, у ворот.

– Когда это было?

– Двадцать восьмого. Или двадцать седьмого. В конце августа. Я хорошо помню, потому что в тот день как раз Кочетову последнюю партию отгружали, вот эту самую. – Фомич похлопал ладонью по штабелю. – Ромка уехал злой, с разбитой губой. А Кирюха ещё весь вечер бесился, пилу сломал. Ленту порвал. А потом Ромка, говорят, на вахту укатил, так и не получил своего.

Дуня стояла, держа ладонь на злом брусе, и думала. Двадцать восьмое августа. Драка. Разбитая губа. Через день Рома исчезает.

– Пётр Фомич, а Кирилл двадцать девятого вечером где был?

Фомич посмотрел на неё внимательно.

– А ты чего это спрашиваешь, Евдокия? – тихо сказал он. – Ты чего думаешь-то?

Она не успела ответить.

– Чего она тут делает?

Голос раздался от угла цеха. Громкий, хрипловатый, с тяжёлой злостью. Дуня обернулась.

Кирилл Бармин стоял, расставив ноги, в рабочей куртке нараспашку, и смотрел на неё. Он был крупный, плотный, широкоплечий, с короткой шеей и тяжёлой головой. Волосы у него были рыжеватые, коротко стриженые, и сквозь них на левом виске просвечивал старый шрам, длинный, кривой, как трещина на штукатурке. Лицо было бы красивым, если бы не выражение: постоянная, въевшаяся настороженность, как у собаки, которую часто бьют.

– Здравствуй, Кирилл, – сказала Дуня.

– Фомич, я тебе чего сказал? Посторонних на территорию не пускать.

– Да какая ж она посторонняя, Кирюх. Это ж Дуня.

– Мне по барабану, кто. – Кирилл подошёл ближе. – Чего надо?

– Брус посмотреть, – сказала Дуня спокойно. – Который на горку шёл.

– Зачем?

– Дом больной. Хочу понять, от чего.

– От того, что строят его на пожарище, вот от чего. – Кирилл скривился. – Мне мать говорила, что ты там чудишь. Убийство какое-то придумала. Ну ты даёшь, Ремезова. Ты нормальная вообще?

– Не знаю, – сказала Дуня. – Иногда думаю, что нет.

Её спокойствие, кажется, разозлило его ещё больше.

– Брус у меня нормальный. Сосна первый сорт. Влажность восемнадцать процентов, я мерил. Кочетов принимал, у него претензий не было. Ты ещё скажи, что я ему порченый подсунул.

– Не порченый. Злой.

– Чего?

– Ты его зло пилил, Кирилл. Дерево запомнило.

Кирилл смотрел на неё секунду, другую, и Дуня видела, как в его глазах злость борется с чем-то ещё. С растерянностью. С тем самым старым детским страхом, который она почувствовала в брусе.

– Иди отсюда, – сказал он тихо. – Слышь? Иди. И чтоб я тебя тут больше не видел.

– Ладно. – Дуня убрала руку с бруса. – Только один вопрос.

– Никаких вопросов.

– Ты двадцать девятого августа вечером где был?

Пауза была короткой, но Дуня её услышала. Как слышат паузу в пении дома, когда нота вдруг обрывается.

– А тебе какое дело? – выговорил Кирилл.

– Рома Ткачёв пропал, – сказала Дуня. – Двадцать девятого. На следующий день после того, как вы с ним подрались.

Фомич охнул. Кирилл побелел. Не покраснел, как краснеют от злости, а именно побелел, так что шрам на виске проступил тёмной полосой.

– Он на вахту уехал, – сказал он.

– Не уехал.

– Уехал! – Кирилл шагнул к ней. – Он мне сам писал! В сентябре! «Кирилл, отдай деньги, а то в полицию пойду». Ну, писал, может, не мне, а там… – он запнулся. – Короче, писал! Значит, живой!

– Покажи.

– Не буду я тебе ничего показывать. Ты кто такая? Иди отсюда, я сказал!

Он стоял совсем близко, тяжело дыша, сжав кулаки. Дуня не отступила. Она смотрела ему в глаза и слушала. Не его слова, а то, что под ними. Под злостью была паника. Под паникой страх. А под страхом, глубоко, на самом дне, то, что она уже почувствовала в брусе: что-то старое, детское, давно и намертво запертое.

– Кирилл, – сказала она негромко. – Ты на горку ходишь?

Это был выстрел наугад. Но он попал. Кирилл отшатнулся, будто она его ударила.

– Нет, – сказал он. – Не хожу. С детства. – И вдруг закричал, так что двое мужиков у грузовика обернулись: – Пошла вон отсюда! Вон! Фомич, проводи её! Ещё раз увижу – собак спущу!

Он развернулся и ушёл в цех. Через секунду завизжала пила.

Фомич проводил Дуню до ворот. Шли молча. У ворот старик остановился, оглянулся на цех и сказал вполголоса:

– Ты это… Евдокия. Ты зря его так. Он, конечно, дурной. Но не убийца. Я его с пелёнок знаю.

– Я его ни в чём не обвиняю, Пётр Фомич.

– Как не обвиняешь? Спросила же, где был.

– Спросила. А он не ответил.

Фомич вздохнул.

– Он вечером двадцать девятого тут был. До ночи. Пилу чинил, ленту новую ставил. Я в девять ушёл, он ещё тут был. А дальше не знаю. – Он помолчал. – А на горку он правда не ходит. Это верно. С тех пор как дом Ширяевых сгорел. Ему тогда тринадцать было, он первым на пожар прибежал. С тех пор и не ходит. Даже на рыбалку на омут не ходит, в обход идёт. Нина его к психологу в Перевалов возила, он там стул сломал. Вот так.

– Первым прибежал, – повторила Дуня.

– Ну, одним из первых. Там ещё Толя Сенцов был, и Тихон Голубев, председатель. Кирюха-то пацаном был, он с рыбалки шёл поздно, увидел зарево. А больше ничего не знаю. – Фомич махнул рукой. – Давно было.

Дуня шла от пилорамы по песчаной колее и думала. Злое дерево. Детский страх. Драка с Ромой. Деньги. Сообщение, которое Кирилл не захотел показать. И пожар, на который он прибежал первым, в тринадцать лет.

У поворота к деревне её догнала машина. Не «буханка». Белая «нива» с синей полосой и надписью на боку. Зуев притормозил, опустил стекло.

– Садитесь, – сказал он. – Я вас искал.

Она села. В машине пахло табаком, хотя Зуев не курил, и кофе из термоса.

– Я был у Ткачёвой, – сказал он, трогаясь. – Утром, после её ночной смены. Хорошая женщина. Усталая. Мы долго разговаривали.

– И?

– И она написала заявление. – Зуев смотрел на дорогу. – Я её не уговаривал. Сама. Я ей показал сообщения, которые Роман присылал Степану, старые и последнее. Она посмотрела и заплакала. Говорит, это не он писал. Он так не пишет. Он даже «извините» не знает, как пишется. Ну и написала. Теперь это официально. Розыск пропавшего без вести.

– Хорошо, – сказала Дуня тихо.

– Хорошего мало. Но да. Теперь я могу хотя бы официально запросить данные по телефону. И опросить людей. – Он помолчал. – И ещё. Она мне рассказала про последний звонок. Голосом. Двадцать девятого августа, вечером, около восьми. Рома позвонил ей с работы. Весёлый был, возбуждённый. Говорит: «Мам, я тут такую штуку нашёл, старинную. Может, денег стоит. Я у местных спрошу, чьё это. Если ничьё, продам и тебе холодильник новый куплю». Она спросила, что за штука. Он сказал: «Потом покажу. Красивая. Серебряная, кажется». И всё. Больше голосом не звонил.

Дуня закрыла глаза.

«Я ж просто спросить хотел. Чьё это».

– Колокольчик, – сказала она.

– Что?

– Серебряный колокольчик. Маленький. Он его нашёл в траншее. Под старым сараем. И пошёл спрашивать у местных, чьё это.

Зуев притормозил, свернул на обочину и остановился. Посмотрел на неё.

– Откуда вы знаете?

– Из сна, – сказала Дуня. – Антон Сергеевич, вы просили что-то кроме снов. Вот вам. Его мать говорит: нашёл серебряную вещь и пошёл спрашивать. Я говорю: во сне у него в руке звенело. Это не одно и то же, но и не разное.

Зуев молчал. Пальцы его постукивали по рулю.

– Ещё мать сказала, что у Ромы был конфликт с кем-то на пилораме, – сказал он наконец. – Из-за денег. Он ей жаловался. «Кирилл с пилорамы, сынок главы, не платит, жмот». Я как раз туда ехал.

– Я оттуда, – сказала Дуня. – Они подрались двадцать восьмого. У Ромы губа разбита была. Кирилл двадцать девятого вечером на пилораме был, до ночи, Фомич ушёл в девять. Дальше никто не знает. Кирилл говорит, Рома ему в сентябре писал, требовал деньги. Сообщение показать отказался. И на меня собак спустить обещал.

Зуев присвистнул.

– Вы прямо следователь.

– Я знахарка, – сказала Дуня. – Знахарке тоже надо знать, кто где был. Только Кирилл не убивал.

– Почему вы так думаете?

– Брус злой, но не убитый. Если бы Кирилл убил, он бы этот брус уже не мог пилить. Дерево бы почернело у него под руками. – Дуня помолчала. – Это не доказательство, я знаю. Но он боится не того. Он боится чего-то старого. Очень старого. С детства.

– С пожара, – сказал Зуев. – Вы мне говорили, тут пожар был двадцать два года назад.

– Он туда первым прибежал. В тринадцать лет. С тех пор на горку не ходит.

Зуев снова тронул машину.

– Я всё равно с ним поговорю, – сказал он. – Официально. Пусть покажет сообщение. Если Рома правда ему писал в сентябре, это интересно. Потому что тогда выходит, что Ромин телефон пишет не только матери и Степану, но и тем, с кем у него конфликт. Кто-то, кто знает про конфликт. Местный.

– Местный, – повторила Дуня.

– И ещё одно. – Зуев глянул на неё. – Знакомый мой сказал насчёт ночи на тридцатое августа. Телефон Ромы последний раз был в сети в двадцать три сорок. Здесь. В Сухой Луке. Вышка на водонапорной башне, она покрывает всю деревню и горку. А потом выключился. И включился только тридцатого вечером. В девятнадцать сорок. Когда Степану ушло сообщение.

– Где включился?

– В Перевалове. На той же вышке, что в среду. Центр, рынок, автостанция.

Дуня посмотрела в окно. Мимо плыли деревенские дома, палисадники, рябины. Магазин Нины. Остановка с синей крышей. Клуб.

– Кто тридцатого вечером ездил в Перевалов? – спросила она.

– Вот это я и буду выяснять. – Зуев покачал головой. – Евдокия Михайловна. Тридцатого было воскресенье. В воскресенье вечером в Перевалов ездит полдеревни. Кто детей в общежитие везёт, кто к родне, кто на работу к понедельнику. Автобус ходит, машины. Это ничего не даст.

– А в среду? Позавчера?

– В среду меньше. Но тоже много. – Он помолчал. – Хотя. Это уже можно сравнивать. Кто ездил и тридцатого, и в среду, и ещё в те дни, когда телефон включался. Если таких дней несколько… – Он не договорил, задумался.

«Нива» остановилась у Дуниной калитки. Зуев не заглушил мотор.

– Я поехал к Бармину, – сказал он. – Вы дома будете?

– Буду.

– Если что, позвоню.

Дуня вылезла из машины. Уже закрывая дверцу, она остановилась.

– Антон Сергеевич. Вы у Кирилла спросите, кто ещё был на пожаре. Первыми. Кроме него.

– Зачем?

– Не знаю, – сказала Дуня. – Просто спросите.

Он кивнул и уехал.

У калитки Сенцовых было пусто. Варвара, видно, ушла в дом. Под навесом стояла «буханка» с открытым капотом, и из-под капота торчали Толины ноги в рабочих ботинках. Толя что-то чинил, тихо матерясь. Услышав, что хлопнула калитка, он вылез, вытирая руки, и помахал.

– Участковый тебя катает? – спросил он с улыбкой. – Смотри, Варвара уже свадьбу планирует.

– Пусть планирует, – сказала Дуня.

Толя засмеялся.

– Чего он хотел-то?

– Рома Ткачёв пропал. Тот, что у Кочетова работал. Мать заявление написала.

Толя перестал улыбаться. Медленно вытер руки ветошью, бросил ветошь на крыло.

– Да ты что, – сказал он. – Ромка? Рыжий такой? Так он же уволился.

– Не уволился. Пропал.

– Ох ты. – Толя покачал головой. – Вот беда-то. Мать-то как, наверно… Хороший парень был. Весёлый. Я с ним проводку на втором этаже тянул, он мне кабель подавал. Ничего не боялся, на балки лазил, как кошка. – Он помолчал. – Может, найдётся ещё. Молодой, загулял где-нибудь.

– Может, – сказала Дуня.

Она поднялась на крыльцо и перешагнула через третью ступеньку.

Зуев позвонил поздно вечером, когда она уже собиралась ложиться.

– Показал, – сказал он без предисловий. – Не сразу. Сначала орал, потом мать его прибежала из магазина, тоже орала, на меня. Глава поселения, говорит, я на вас жалобу напишу. А потом Кирилл сел на чурбак, достал телефон и показал. Молча.

– Что там?

– Девятое сентября. Пятнадцать десять. «Кирилл, отдай деньги, а то в полицию пойду, понял. Рома». С запятыми. С точкой. И с подписью, хотя номер и так подписан. – Зуев помолчал. – Кирилл ответил матом. Больше сообщений не было.

– Девятое сентября, – сказала Дуня. – Где был телефон?

– Узнаю завтра. Но спорю на что угодно, что в Перевалове. – Пауза. – Евдокия Михайловна. Кто-то знал про драку. Кто-то знал, что Рома с Кириллом поругался из-за денег, и написал так, чтобы Кирилл поверил, что Рома жив. Или чтобы потом, если начнут искать, подумали на Кирилла. Мол, Рома ему угрожал полицией, а Кирилл…

– А кто знал про драку?

– Все, – сказал Зуев устало. – Вы сами сказали, у ворот дрались, при мужиках. Мужики разнесли. К вечеру знала вся деревня.

– А про пожар спросили?

– Спросил. Он посмотрел на меня так, как будто я ему нож показал. Сказал: «Не помню я ничего. Пацаном был». И ушёл в цех. – Зуев помолчал. – Вы были правы, он боится. Только я не понимаю чего.

– Я тоже, – сказала Дуня.

Она положила трубку и долго лежала в темноте с открытыми глазами. Дом пел ровно. На крыльце, на третьей ступеньке, лежал холод.

Глава 9. Чужие кирпичи

– Школьный, – сказал Степан и постучал костяшками пальцев по стене. – Вот этот ряд, и вон тот, и весь цоколь с северной стороны. И перегородки в подвале. Глеб Арсеньевич у поселения купил, когда школу разбирали. Нина Павловна продала за полцены. Кирпич хороший, старый, тогда на совесть делали. Не то что сейчас.

Дуня стояла у северной стены и смотрела. Она сразу не заметила, а теперь видела: кирпич в нижних рядах был другим. Темнее, плотнее, с неровными краями, местами со сколами и следами старого раствора, который не до конца отбили. На некоторых кирпичах проступало клеймо, вдавленное в глину: буквы «П» и «К», и цифры. Перваловский кирпичный, пятьдесят шестой год.

– Много его?

– Тысячи четыре. На цоколь, на подвал, на внутренние стены первого этажа. Остальное новое, облицовочное.

Дуня положила ладонь на старый кирпич.

Сначала был крик. Он здесь был везде, он пропитал весь дом, от подвала до балок, и через него трудно было услышать что-то ещё. Дуня закрыла глаза и стала ждать, как ждут, пока глаза привыкнут к темноте. Крик никуда не делся, но постепенно отступил, стал фоном, и сквозь него, как сквозь шум дождя, проступило другое.

Голоса. Много голосов. Детских. Звонких, перебивающих друг друга. Смех. Топот. Звонок, далёкий, дребезжащий, тот самый старый школьный звонок, который висел в коридоре у учительской и который дёргала за верёвку тётя Шура, техничка. Скрип парт. Скрип мела по доске. Запах. Она не могла чувствовать запах через кирпич, но чувствовала: мокрые валенки на батарее, хлорка в туалетах, булочки с повидлом в столовой, чернила, мастика, которой натирали полы перед праздниками.

Это была её школа.

Дуня училась в ней девять лет, с первого класса по девятый, пока школу не сделали начальной, а старших не стали возить на автобусе в Перевалов. Она знала эти кирпичи. Знала каждую трещину в стенах, каждое пятно на потолке спортзала, каждую скрипучую половицу в коридоре второго этажа. Она прислонялась к этим кирпичам спиной на переменах, когда стояла у окна и смотрела на реку. Она выцарапывала на них своё имя гвоздём, в шестом классе, на заднем дворе, и получила за это от директора и от бабки, от бабки сильнее.

Голоса текли сквозь неё, как вода. Она узнавала некоторые. Митька Голубев, рыжий, громкий, вечно в синяках. Танька Колесова, отличница, задавака. Оля, будущая Лапина, тогда Оля Сычёва, хохотушка. И ещё голоса, совсем маленькие, тех, кто учился после неё. И голоса взрослых. Учительница математики, Анна Семёновна, строгая, в очках на цепочке. Директор, Пал Палыч. Тётя Шура со своим звонком.

А под голосами, на дне, была печаль. Тихая, светлая, усталая. Так печалится старый дом, из которого все разъехались. Так печалятся вещи, которые долго служили, а потом стали не нужны. Это была печаль последнего звонка. Последнего урока. Последнего дня, когда в коридорах ещё топали, а потом заперли двери, и стало тихо, и в окна полетели камни, и с крыши начали воровать железо, и школа стояла пустая восемь лет, пока её не разобрали на кирпич.

Крови в этой печали не было. Ни капли.

Дуня открыла глаза. Щёки у неё были мокрые. Она не заметила, когда заплакала.

– Евдокия Михайловна? – Степан смотрел на неё с испугом. – Ты чего?

– Ничего. – Она вытерла лицо рукавом. – Хороший кирпич, Степан. Ты прав. На совесть делали.

– А больной?

– Грустный. Не больной. От этого не болеют. От этого вспоминают.

Она пошла вдоль стены, касаясь кирпичей пальцами. Старые, новые. Новые молчали, только кричали общим криком дома. Старые шептали голосами детей. Она дошла до угла, до того места, где северная стена встречалась с восточной, и остановилась.

На одном кирпиче, почти у самой земли, было что-то нацарапано. Неровные буквы, полустёртые временем. Дуня присела на корточки, провела по ним пальцем.

«ДУНЯ Р. 6 Б».

Она смотрела на эти буквы и не могла поверить. Из четырёх тысяч кирпичей, из целой школы, из десятков тысяч, которые увезли на свалку, раскрошили, растащили по огородам, именно этот попал сюда. В этот дом. В этот угол. И оказался прямо у неё перед глазами.

– Что там? – спросил Степан.

– Моё, – сказала Дуня. – В шестом классе написала. Бабка меня за это крапивой.

Степан нагнулся, прочитал, хмыкнул.

– Надо же. Судьба, значит.

– Судьба, – согласилась Дуня. И подумала: нет, не судьба. Дом сам меня позвал. Он с самого начала знал, кто придёт его лечить. Он взял мой кирпич, чтобы я пришла.

Она встала.

– Где ещё старый кирпич?

– В подвале. Перегородки. Котельная, кладовка.

Дуня посмотрела на проём в полу, на лестницу-времянку, уходящую в темноту. Сделала шаг. Ноги не пошли.

– Ладно, – сказала она. – Потом.

Она вышла из дома и долго стояла на площадке, глядя на реку. Степан ушёл к вагончику. Небо затягивало серыми облаками, с севера тянуло холодом. Скоро польют дожди, подумала она. Октябрьские, затяжные. А у дома нет крыши.

– Значит, не кирпич, – сказал Кочетов у неё за спиной. Он подъехал, пока она была внутри, и, видимо, слышал разговор со Степаном.

– Не кирпич, – сказала Дуня. – И не брус. Брус злой, кирпич грустный. Но не это. Это из земли. Из-под дома.

– Из-под сарая, – сказал Кочетов тихо.

Она обернулась к нему. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел туда же, куда она: на реку, на излучину, на тёмную воду под ивами у того берега.

– Глеб Арсеньевич, – сказала Дуня. – Я хочу поговорить с кем-нибудь, кто помнит. Не Варвару, она плачет. Не Нину, она злится. Кого-то, кто тогда что-то решал.

– Голубев, – сказал Кочетов, не задумываясь. – Тихон Ерофеевич. Бывший председатель. Он тогда был депутатом сельсовета, всё через него шло. Живёт у старой школы, в зелёном доме с флюгером.

– Вы с ним говорили?

– Пытался. Он меня выгнал. – Кочетов криво усмехнулся. – Сказал, что городским тут делать нечего и что я ему дорогу к реке своим забором перекрыл. Вас, может, не выгонит. Вы местная.

– Меня он тем более выгонит. Моя бабка его перед всей деревней опозорила.

– Тогда тем более сходите, – сказал Кочетов. – Кто опозорен, тот помнит.

Дом Голубева стоял на пригорке у старой школы, вернее, у того, что от неё осталось: фундамент, заросший бурьяном, груды битого кирпича, кривой турник, на котором когда-то подтягивались мальчишки. Дом был большой, крепкий, зелёный, с высоким забором и флюгером на коньке в виде петуха. Петух был ржавым и не вертелся.

Дуня постучала в калитку. Залаяла собака, большая, судя по голосу. Потом хлопнула дверь, и старческий голос крикнул:

– Кого надо?

– Тихон Ерофеевич, это Ремезова. Евдокия.

Пауза. Собака лаяла. Потом зашаркали шаги, и калитка открылась на цепочку. В щели показалось лицо: длинное, костистое, морщинистое, с белой щетиной на впалых щеках и маленькими, острыми, совсем не старческими глазами.

– Матрёнина внучка, – сказал Голубев. – Чего надо?

– Поговорить.

– О чём?

– О Ширяевых.

Глаза в щели сузились.

– Иди-ка ты, внучка, туда, откуда пришла.

– Тихон Ерофеевич. – Дуня не двинулась. – Ваш дом мёрзнет.

– Чего?

– Ваш дом мёрзнет. Я отсюда слышу. Вы в нём сколько лет одни живёте? Пять? Шесть? С тех пор как Анна Петровна померла. И мёрзнете. Хотя котёл у вас газовый, хороший, я по трубе вижу. Вы всё равно в валенках по дому ходите и в двух свитерах. И спите плохо. И по ночам вам кажется, что кто-то на крыльце стоит.

Голубев молчал. Собака перестала лаять.

– Откуда знаешь? – спросил он наконец, глухо.

– Оттуда же, откуда бабка знала. Пустите?

Цепочка звякнула. Калитка открылась.

В доме у Голубева было холодно. Не так, как бывает холодно в нетопленом доме, а так, как бывает холодно в погребе, сыро и затхло, хотя батареи под окнами были горячими. Дуня это почувствовала сразу, на пороге, и ей не надо было класть ладонь на стену. Старый дом мёрз давно, годами, и привык мёрзнуть, как привыкает к боли старый больной. Это был холод вины. Бабка различала их: холод горя, холод одиночества, холод вины. Холод вины самый стойкий. Он не уходит, сколько ни топи.

Голубев усадил её в большой комнате, у стола под клеёнкой, сам сел напротив, в кресло, укутался в плед. Он был в валенках и в двух свитерах. Собака, огромная кавказская овчарка, легла у его ног и не сводила с Дуни глаз.

– Ну, – сказал Голубев. – Спрашивай. Только чаю не предложу, нечего тебе у меня рассиживаться.

– Что было с Алей Ширяевой?

– Утонула.

– Вы в это верите?

Голубев усмехнулся, показав жёлтые зубы.

– А какая разница, верю я или нет? Туфлю нашли. Водолазы искали. Не нашли. Омут глубокий, там под берегом ямы, коряги. Утонула. Так записано.

– Кто записал?

– Милиция записала. Районная. Я подписал как депутат. Нина подписала как фельдшер. Что ещё?

– А дед Илья?

Голубев помолчал. Пожевал губами.

– Дед Илья с ума сошёл, – сказал он наконец. – От горя. Это бывает. Ходил по деревне, кричал. Что убили её. Что знает кто. Ко мне приходил. Требовал, чтобы я в район написал, чтобы следователя прислали. Я ему говорю: Илья, какой следователь, девка утонула, все видели туфлю. А он мне: она в воду не ходила, она воды боялась с детства, она плавать не умела. Ну, кричал так.

– Она плавать не умела?

– Почём я знаю? Он так говорил. – Голубев махнул рукой. – Он много чего говорил. Что к ней ходил кто-то по ночам. Не мальчишка. Взрослый. Женатый. Что она с ним путалась, а он, Илья, не знал, кто. Что она ему не сказала. Что он её запирал, а она через окно бегала. Ну, кричал так, на всю улицу. Позорил девку мёртвую.

– А вы что?

– А я что? – Голубев вдруг подался вперёд, и в его острых глазах блеснула злость. – Я председатель был! У меня колхоз разваливался! У меня зарплату людям по полгода не платили! А тут он с этим. Если б я в район написал, что у меня в деревне девку убили, а не утонула она, ты знаешь, что бы тут началось? Следователи, проверки, комиссии. А у меня в бухгалтерии такое, что лучше не надо. Я ему сказал: Илья, успокойся. Иди домой. Выпей. Поспи. Он и пошёл.

– А осенью сгорел.

Голубев откинулся в кресле, будто она его толкнула.

– Сгорел, – сказал он тихо. – Запил он к осени. Сильно запил. Курил в постели. Дом старый, деревянный. Вот и сгорел.

– Вы на пожаре были?

– Был. Все были. Полдеревни сбежалось. Только тушить там уже нечего было. Полыхало до неба. Дом, сарай. Машина пожарная из Перевалова через час приехала, когда уже одни головешки.

– Кто прибежал первым?

– Почём я помню? Двадцать два года прошло.

– Тихон Ерофеевич.

Он помолчал, пожевал губами.

– Толя Сенцов, кажись. И пацан Нинкин, Кирюха. Они уже там были, когда я прибежал. Толя с ведром бегал от колодца, а Кирюха сидел на земле и трясся. Белый весь, как мел. Я его ещё за шиворот от огня оттаскивал, он ничего не соображал. – Голубев снова помолчал. – Ну а потом все. Варвара, Нина, Степан Гуляев, мужики. Матрёна твоя.

– Бабушка тоже была?

– Была. Позже всех пришла. Встала у забора и стоит. Не тушит, не кричит. Стоит и смотрит. Я ей говорю: чего встала, Матрёна, помогай. А она мне: «Тихон, тут уже не потушишь. Тут уже другое». И ушла. – Голубев поёжился под пледом. – А потом стала ночами туда ходить. Соль сыпать. Вся деревня знала. И никто ей ничего не говорил. Боялись.