Соль на пороге

– А вы? Вы акт подписывали?

– Подписывал, – сказал Голубев. – Причина пожара: неосторожное обращение с огнём, курение в состоянии алкогольного опьянения. Так эксперт из района написал. Я подписал.

– Вы в это верите?

Голубев долго молчал. Собака у его ног вздохнула и положила голову на лапы. В доме было тихо и холодно. Часы на стене, старые, с маятником, тикали медленно, с запинкой, словно им было трудно.

– Иди-ка ты домой, внучка, – сказал он наконец. – Хватит. Я тебе всё сказал. Больше не скажу.

– Тихон Ерофеевич. Ваш дом не перестанет мёрзнуть.

– А мне всё равно. Мне восемьдесят один год. Я скоро помру. Пусть мёрзнет.

– Он после вас мёрзнуть будет. Вашим детям.

– Нету у меня детей. Митька в Москве, не приезжает. Внуков не видел ни разу. Некому тут мёрзнуть. – Он отвернулся к окну. – Иди.

Дуня встала. Уже у двери она остановилась и обернулась.

– Тихон Ерофеевич. Вы сказали, Илья кричал, что знает, кто к Але ходил. А потом сказали, что он не знал. Так знал или нет?

Голубев не повернулся. Он смотрел в окно, на заросший фундамент школы, на кривой турник, на серое небо.

– Он говорил, догадывается, – сказал он глухо. – Перед самым пожаром. За неделю. Пришёл ко мне, трезвый, тихий. Сказал: «Тихон, я, кажись, знаю. Мне только проверить. Проверю, пойду в район. Ты мне тогда не мешай». Я спросил: «Кто?» А он: «Не скажу пока. Ошибусь, человека опозорю. Он в каждом доме свой». И ушёл. А через неделю сгорел.

– «Он в каждом доме свой», – повторила Дуня.

– Так и сказал. – Голубев наконец обернулся, и в его маленьких острых глазах было что-то, чего Дуня не ожидала: страх. Старый, высохший, как прошлогодний лист. – Иди, внучка. Иди. И это… Матрёне на могилу сходи. От меня. Скажи: Тихон кланяется.

Дуня вышла на улицу. Собака не залаяла ей вслед. Флюгер-петух на коньке скрипнул, будто хотел повернуться, и не смог.

Она шла домой по пустой улице и повторяла про себя: «Он в каждом доме свой». В Сухой Луке сто двадцать дворов. Кто в каждом доме свой? Фельдшер, которая лечила всех. Председатель, который всем давал работу. Почтальон, который носил всем пенсию. Печник. Плотник. Электрик. Священник из Покровки, который всех крестил и отпевал. Сосед, у которого все занимают соль. Да мало ли.

Она так и не додумала. На перекрёстке у магазина её окликнули, и это была Ольга Лапина, весёлая, румяная, с сумками.

– Дуня! Дунька! – Ольга схватила её за руку. – Спасибо тебе. Петька дома. Печь затопили, вчера всю ночь топили, тепло, как летом. И окна не плачут. И кошка вернулась. И он мне, представляешь, вчера цветы привёз из Перевалова. Хризантемы. Двадцать лет не возил.

– Я рада, Оль.

– Да ты не рада, ты вся белая. Ты чего? – Ольга заглянула ей в лицо. – Ты опять на горке была?

– Была.

– Ох, Дунька. – Ольга покачала головой. – Брось ты этот дом. Брось. Не твоё это.

– Моё, – сказала Дуня. – Там мой кирпич в стене, Оль. Из школы. Помнишь, я в шестом классе имя нацарапала?

– Помню. Тебя Матрёна тогда по всей деревне гоняла.

– Вот он там. В углу. «Дуня Р., шестой Б».

Ольга смотрела на неё долго, и весёлое лицо у неё медленно стало серьёзным.

– Ну, тогда твоё, – сказала она тихо. – Тогда, конечно, твоё.

На кладбище она пошла в тот же день, перед закатом. Не только потому, что попросил Голубев. Ей вдруг стало нужно.

Кладбище в Сухой Луке было старое, на песчаном бугре за деревней, под соснами. Ограды покосились, кресты потемнели, многие могилы заросли так, что не найти. Бабкина была ухожена: Дуня приходила сюда каждый месяц, красила оградку, сажала весной анютины глазки. Простой деревянный крест, табличка: «Ремезова Матрёна Ильинична. 1926–2005». И больше ничего. Бабка просила ничего больше не писать.

Дуня постояла, положила на могилу горсть конфет, как бабка любила, «Коровку». Сказала вслух:

– Тихон кланяется. Голубев.

Ветер прошёл по соснам, сверху посыпались сухие иглы.

– Он боится, бабушка. Он что-то знает и боится. И Кирилл боится. И Варвара. И Нина злится, значит, тоже боится. Вся деревня боится одного и того же. А я не знаю чего.

Сосны шумели. Где-то за бугром, на дороге, проехала машина.

Ширяевых хоронили в дальнем углу, у самой ограды, где начинался ельник. Дуня нашла их не сразу. Два креста, металлических, крашенных серебрянкой, облупленных. «Ширяев Илья Матвеевич. 1931–2004». И рядом, чуть меньше: «Ширяева Вера Ильинична. 1951–1995». А с другой стороны, совсем маленький, деревянный, без холмика, просто крест, вбитый в землю: «Аля. 1988–2004». Без фамилии, без отчества. Могилы под ним не было, хоронить было некого. Кто-то из деревенских поставил, наверно, ещё тогда, в утешение деду.

У всех трёх крестов лежали свежие белые хризантемы. Крупные, городские, в целлофане, какие продают в Перевалове у рынка. Целлофан ещё не успел запотеть. Их положили сегодня.

Дуня долго стояла над этими цветами. Потом наклонилась и поправила целлофан у маленького креста, чтобы ветер не унёс.

– Глебушка, – сказала она тихо. – Значит, приходил.

Ей никто не ответил. Сосны шумели над головой, темнело, и с реки опять тянуло туманом.

Глава 10. Аля

Варвара пришла утром сама, с альбомом под мышкой. Альбом был старый, толстый, в бархатной бордовой обложке с золотым тиснением «Наша семья», и Варвара несла его, как несут икону, прижав к груди обеими руками.

– Ты вчера на кладбище была, – сказала она с порога. – Мне Ирка сказала. Видела тебя у Ширяевых.

– Была.

– Ну вот. – Варвара прошла на кухню, села за стол и положила альбом перед собой. – Я ночь не спала. Думала. Ты ведь всё равно не отстанешь. Ты в бабку. Та тоже, если вцепится, так до кости. Лучше уж я тебе сама расскажу, чем ты по деревне собирать будешь. Наврут тебе.

Дуня поставила чайник и села напротив.

Варвара раскрыла альбом. Фотографии в нём были вперемешку: старые чёрно-белые, с зубчатыми краями, цветные, выцветшие до желтизны, школьные, свадебные, похоронные. Варвара листала, не глядя, будто знала каждую страницу наизусть, и остановилась где-то посередине.

– Вот, – сказала она. – Последний звонок. Две тысячи третий. Толя тогда в школе проводку менял, его позвали, он и снял. У него фотоаппарат был, «Зенит», он всё снимал тогда.

На фотографии был школьный двор, тот самый, где теперь торчал кривой турник. Ученики стояли на ступеньках в несколько рядов: малыши впереди, старшие сзади. Белые банты, белые фартуки, пиджаки не по размеру. Дуня нашла себя сразу: тринадцатилетняя, тощая, с косой, в бабкиной кофте поверх школьного платья, хмурая, как всегда на фотографиях. Рядом Оля Сычёва, хохочет. Митька Голубев строит рожки Таньке Колесовой. А в самом последнем ряду, с краю, чуть в стороне от остальных…

– Аля, – сказала Варвара и тронула фотографию пальцем.

Девочка на снимке была выше всех. Длинные светлые волосы, распущенные, хотя на последний звонок полагались банты. Тонкое лицо, острый подбородок, глаза чуть раскосые, светлые, смеющиеся. Все вокруг смотрели кто куда: на учителей, на соседей, на небо. А она смотрела прямо в объектив, поверх голов, и улыбалась так, будто знала что-то, чего не знал никто. На ней была не школьная форма, а лёгкое платье в мелкий цветочек, и на запястье поднятой руки, которой она отводила волосы со лба, что-то блестело.

Дуня наклонилась ближе.

– Что это у неё?

– Браслет, – сказала Варвара. – Серебряный. С колокольчиком. Она его не снимала. Говорила, подарок. От кого, не говорила. Илья злился, хотел отобрать, а она кричала, что убежит. Звенела этим колокольчиком везде. Идёт по улице, а за версту слышно: динь-динь. Мы смеялись: Аля идёт, звонит, как корова на выпасе.

Дуня медленно выпрямилась.

– Колокольчик, – сказала она.

– Ну да. Маленький такой, с горошину. На цепочке. Чего ты?

– Ничего, тётя Варя. Рассказывайте.

Варвара закрыла альбом, положила на него ладони.

– Она хорошая была, Дуня. Ты не думай. Её в деревне не любили, говорили, гулящая, дикая. А она была просто… – Варвара поискала слово. – Живая. Слишком живая для нашей Луки. Ей бы в город, в институт, в театр какой-нибудь. Она пела хорошо. В клубе на праздниках пела, все плакали. А мать умерла, когда ей семь было, и дед её растил, а дед старый, строгий, он её любил, но не понимал. Она и бегала. Сначала с дачниками, с городскими, на танцы в Покровку. Потом перестала. Последний год никуда не бегала. Дома сидела, читала. Тихая стала. Илья радовался, думал, взялась за ум.

– А на самом деле?

– А на самом деле… – Варвара помолчала. – Она мне один раз сказала. Весной, в апреле, я её у колодца встретила. Она воду набирала, и я гляжу, она светится вся. Я говорю: Алька, ты чего такая? Влюбилась, что ли? А она засмеялась и говорит: «Тётя Варя, я замуж выйду. Скоро. Он обещал». Я говорю: кто? А она: «Не скажу. Секрет. Он сам скажет, когда время придёт». И ушла. Динь-динь.

– Кто «он», вы не знаете?

– Не знаю. – Варвара покачала головой. – Думала, может, из дачников кто. Или из Перевалова. Она туда ездила иногда, на автобусе. А может, и местный. Мало ли.

– А потом?

– А потом, в мае, она пропала. – Голос у Варвары дрогнул. – Шестнадцатого мая. Вечером ушла, сказала деду, что к подружке, к Лене Мухиной, уроки делать. А к Лене не пришла. Илья ночью прибежал к Нине, к фельдшеру, к Матрёне, к Голубеву, ко мне. Всю деревню поднял. Искали до утра. С фонарями. По лесу, по полям, по реке. Не нашли. А утром Нина нашла туфлю у омута. Красную. Альку в этих туфлях все видели, она их на последний звонок надевала. Ну и всё.