Соль на пороге

Егор Ралович

Соль на пороге

Глава 1. Дом, который плачет

Дом Лапиных плакал третий день.

Плакал он не так, как плачут люди, со всхлипами и мокрым носом, а по-домовому: тихо, из углов. По утрам Ольга Лапина находила на подоконниках лужицы, хотя окна были закрыты, батарея горячая, а на улице стояла сухая сентябрьская погода, какой в Сухой Луке не помнили лет десять. Вода выступала по стыку стены и потолка, сбегала по обоям, и обои пошли пузырями, как кожа после ожога. Кошка ушла жить в сарай. Дверь в спальню, всегда тугая, теперь закрывалась сама, с таким стуком, что в серванте звенели рюмки.

– Мы мастера вызывали, – сказала Ольга, стоя посреди кухни с полотенцем в руках, будто собиралась кого-то им отхлестать. – Из Перевалова. Он сказал, крыша сухая. Трубы сухие. Конденсат, говорит. Три тысячи взял за то, что сказал «конденсат».

– Конденсат, – согласилась Дуня, не оборачиваясь. – Только не от того.

Она стояла у печи и держала ладонь на побелке. Печь у Лапиных была старая, ещё дедовская, хотя дом давно обшили сайдингом, провели газ и поставили котёл. Печь оставили «для души», топили по праздникам. Под ладонью побелка была холодной. Не просто нетопленой, а холодной так, как бывает холоден камень в погребе.

Дуня повела рукой вниз, к поду, и нащупала трещину. Тонкую, с волос. Трещина шла от устья вверх, к трубе, и терялась под потолком.

– Давно она?

– Кто?

– Трещина.

Ольга подошла, посмотрела, нахмурилась.

– Не было её. Я на Пасху белила, не было.

– А ругаетесь давно?

Ольга молча вытерла руки о полотенце. Потом ещё раз вытерла, хотя руки были сухие.

– Это тут при чём?

– При том, что я дома лечу, а не крыши, – сказала Дуня и наконец обернулась. – Ты меня позвала, Оля. Не я пришла. Хочешь, иди опять за перваловским мастером. Он тебе ещё за три тысячи скажет «вентиляция».

Ольга Лапина была на четыре года старше Дуни, когда-то они вместе бегали на реку, вместе таскали из колхозного сада зелёные яблоки и вместе получали за это от Матрёны крапивой по ногам. Потом Ольга вышла за Петра Лапина, родила двоих мальчишек, раздалась, отрастила характер и голос, которым можно было останавливать коров. Дуня осталась тем, кем осталась: внучкой Матрёны, бабкиной наследницей, «той самой Ремезовой», к которой ходили, когда больше идти было некуда.

– Неделю, – сказала Ольга.

– Из-за чего?

– А тебе какое дело?

– Мне никакого. Дому есть дело.

Дуня отошла от печи и медленно двинулась вдоль стены, к двери в спальню. Она не смотрела на стену, смотрела под ноги, на половицы. Половицы у Лапиных были крашеные, рыжие, под лаком, и в одном месте, у самого порога спальни, лак потрескался мелкой сеточкой, как старая чашка.

Дуня опустилась на корточки, положила на сеточку ладонь, а потом, не стесняясь, легла на пол щекой.

– Евдокия, – сказала Ольга сверху совсем другим голосом. – Ты чего?

– Тише.

Дом гудел. Это был не звук, его нельзя было услышать ухом, как слышат холодильник или машину на дороге. Это было похоже на то, как гудит натянутая верёвка, если взяться за неё рукой: дрожь, которая идёт не в уши, а в кости. Бабка называла это «дом поёт». Дома пели всегда, даже здоровые, только здоровые пели ровно, на одной ноте, как пчёлы в улье. А этот дом пел рвано. Нота обрывалась, срывалась вверх, падала. Так дышит человек, который долго держит слёзы.

И ещё было слово. Слова Дуня слышала редко, может быть, раз в год, и никогда не была уверена, что не придумывает их сама. Но сейчас оно было, короткое и злое, как пощёчина, и повторялось, повторялось у самого порога, словно кто-то ходил тут взад и вперёд и бормотал его себе под нос.

Дуня поднялась, отряхнула колени.

– Петя где?

– На работе. В Перевалове. Он теперь там ночует, у брата.

– Звони ему. Пусть едет.

– Не поедет он.

– Тогда пусть дом у вас дальше плачет. Скоро полы поведёт, потом печь сядет. Котёл у вас газовый, ему всё равно, а печь сядет, и трубу на крыше повалит. Зимой. С ветром.

– Ты пугаешь.

– Я никогда не пугаю, – сказала Дуня. – Ты меня с детства знаешь.

Ольга постояла, глядя на неё, потом бросила полотенце на стол и пошла в сени звонить. Дуня слышала через дверь, как она сначала говорит тихо, потом громче, потом совсем громко, потом опять тихо, и под конец что-то вроде «ну и пожалуйста». Хлопнула дверь сеней. Ольга вернулась красная.

– Через час будет. Сказал, только ради детей.

– Ради детей и надо, – сказала Дуня. – Чаю нальёшь?

Пока ждали, Дуня сидела у окна, пила крепкий, почти чёрный чай с чабрецом и смотрела, как по стеклу снаружи ползёт поздняя муха. Ольга гремела посудой. Мальчишки были в школе, в Перевалове, их возил автобус, и в доме стояла та особенная тишина, какая бывает только днём в деревенском доме, когда все ушли, а часы ещё тикают.

Часы у Лапиных висели над столом, круглые, с кукушкой, которая давно не куковала. Дуня послушала их. Шли ровно. Это было хорошо. Когда в доме случалось настоящее, тяжёлое, часы первыми сбивались, отставали, спешили, а иногда и вовсе шли назад. Бабка учила: «Глянь на часы, Дуняша, раньше, чем на людей. Люди соврут, часы нет».

– Ты сама-то как? – спросила вдруг Ольга, не оборачиваясь от раковины.

– Хорошо.

– Одна всё?

– Одна.

– Тебе тридцать семь лет, Евдокия.

– Я помню.

– Помнит она. – Ольга поставила тарелку на сушилку с таким стуком, что тарелка чудом уцелела. – Вон Антон этот, участковый, ходит один. Нормальный мужик. Непьющий. Варвара говорит, ты ему в июле в доме полы слушала.

– Не полы, а сени. У него в сенях мыши от страха.

– От какого страха?

– От его страха. Он один в чужом доме живёт, вот дом и боится вместе с ним. – Дуня отпила чаю. – Ты мне сейчас сватов не сватай, Оля. Я тебе дом лечить пришла.

– А я чего? Я ничего.

Петр Лапин приехал через час с четвертью. Он был высокий, сутулый, с длинными руками, которыми не знал, что делать, и сразу сунул их в карманы куртки. В дом вошёл боком, как чужой. Кивнул Дуне. На жену не посмотрел.

– Ну, – сказал он. – Приехал.

– Садись, – сказала Дуня. – Вот сюда. А ты, Оля, вот сюда.

Она развела их по разные стороны стола, а сама встала у печи. Достала из кармана куртки холщовый мешочек, развязала. Внутри была соль, крупная, серая, четверговая. Бабка солила её в Чистый четверг на рассвете, в чугунной сковороде, с травами, которые Дуня до сих пор не все умела назвать. Дуня делала так же, и всё равно её соль выходила не такой, как бабкина. Светлее. Мягче.

Она насыпала щепоть на ладонь и провела рукой над трещиной в печи, не касаясь.

– Значит, так, – сказала она. – Я вам сейчас ничего не сделаю. И никто вам не сделает. Ни я, ни перваловский мастер, ни поп из Покровки. Дом болеет тем, что в нём случилось, и вылечить его можно, только если то, что случилось, сказать вслух. Целиком. Не «поругались», а то, что было сказано. Прямо тут, у порога спальни, где было.

– Ты откуда знаешь, где было? – спросил Пётр.

– Оттуда, – сказала Дуня. – Ну?

Они молчали. Ольга смотрела в окно. Пётр смотрел в стол. Дуня ждала. Она умела ждать, это было главное в ремесле, может быть, даже главнее соли. Люди всегда сначала молчат. Потом начинают говорить не то. Потом говорят то.

– Она меня, – начал Пётр.

– Не ей, – сказала Дуня. – Дому.

– Чего?

– Дому говори. Ты не ей жалуешься. Ты дому рассказываешь, что в нём было.

Пётр поднял на неё глаза, как на сумасшедшую. Потом посмотрел на стену. Потом на дверь в спальню. Кашлянул.

– Я деньги взял, – сказал он, обращаясь к двери, глухо и неловко, словно разговаривал с начальством. – Которые на машину копили. Сорок тысяч. Брату дал, у него сын в аварию попал, там надо было срочно. Я не сказал. Думал, верну до Нового года, она и не узнает.

– А она узнала, – сказала Дуня.

– Узнала. Полезла в коробку зачем-то. И давай. – Он мотнул головой. – Вот тут встала и давай. Что я вор, что я её детей обворовал, что я всю жизнь на свою родню работаю, а на неё нет. Ну я тоже. Не сдержался.

– Что сказал?

Пётр помолчал.

– Сказал, что лучше бы на другой женился. На Таньке Колесовой.

Ольга у окна выдохнула так, словно её ударили под рёбра. Дом под ногами у Дуни коротко дрогнул, она это почувствовала подошвами, и где-то в спальне сама собой скрипнула дверца шкафа.

– Оля, – сказала Дуня. – Теперь ты.

– А чего я? Он всё сказал.

– Ты тоже говорила. Я слышала.

– Что ты слышала? – Ольга обернулась, и глаза у неё были мокрые и злые. – Что ты там слышала, на полу своём?

– Слово, – сказала Дуня. – Одно. Скажи его. Дому.

Ольга открыла рот, закрыла, и вдруг, к удивлению самой Дуни, заплакала. Не по-бабьи, с причитаниями, а тихо, совсем как её дом: слёзы просто текли по щекам, а лицо оставалось неподвижным.

– Я сказала, что он не мужик, – выговорила она. – Что отец его не мужик был и он такой же. Что я его… – она запнулась, – что я его никогда не любила, а вышла, потому что больше никто не звал.

В печи громко, отчётливо треснуло, и Пётр вскочил. Дуня даже не вздрогнула. Она видела, как трещина на побелке медленно, будто нехотя, наливается тёмным, а потом бледнеет. Так бледнеет синяк, когда на него положат холод.

– Сядь, Петя.

Он сел.

– Правда это? – спросила Дуня у Ольги. – Что не любила?

– Нет, – прошептала Ольга. – Не правда. Я со зла.

– Тогда скажи и это.

– Не правда, – сказала Ольга в сторону двери, громче. – Я со зла. Я любила. Я и сейчас.

Она не договорила, махнула рукой и опять отвернулась к окну. Пётр сидел за столом, сгорбившись, и смотрел на свои длинные руки. Дуня высыпала соль с ладони на порог спальни тонкой полоской, от косяка до косяка. Потом достала из другого кармана маленькую бутылочку с водой, набранной на рассвете с её собственного порога, и окропила соль. Соль потемнела и осела.

– Всё, – сказала она. – Остальное сами. Вечером печь затопите, хоть немного, хоть газетами. Пусть погреется. Окна не открывайте до утра. И не ночуй ты больше у брата, Петя. Дом без хозяина не вылечится.

– А деньги? – спросил Пётр и тут же сам смутился.

– А деньги – не моё дело, – сказала Дуня, застёгивая куртку. – Мне за деньги не платят. Мне платят за дом.

Ольга сунула ей в руку пакет: банка мёда, кусок сала, пачка индийского чая. Так было заведено. Знахарке денег не дают, знахарке дают то, что в доме есть. Бабка говорила, что деньги лечение портят, потому что деньги ничьи, а мёд хозяйский.

Дуня вышла на крыльцо. Солнце уже клонилось к реке, и над Сухой Лукой стоял тот золотой, прозрачный вечерний свет, который бывает только в конце сентября, когда берёзы ещё не облетели, а осины уже красные. Улица шла под горку, к магазину, мимо клуба и мимо старой колхозной конторы с выбитыми окнами. За конторой, на холме над рекой, торчал серый кирпичный короб недостроя.

Ширяева горка.

Дуня отвела глаза. Привычка была старая, ещё с детства. Бабка не велела ходить на горку, не велела даже смотреть туда долго, и Дуня, хоть и не была суеверной, так и не отвыкла. Когда весной там загудели экскаваторы и пошли грузовики с кирпичом, вся деревня бегала смотреть. Дуня не пошла.

Дома у неё было прохладно и тихо. Бабкин дом стоял на краю улицы, последний перед полем, большой, рубленый, с резными наличниками, которые Дуня каждое лето подкрашивала белым. Дом был старше деревенского клуба, старше колхоза и, по бабкиным словам, старше самой Сухой Луки: его будто бы перевезли сюда по брёвнышку с прежнего места, когда деревню переносили от реки после большого половодья.

Дом пел ровно. Почти ровно. Только на крыльце, на третьей ступеньке, всегда было холодное место размером с ладонь, и в любую жару ступенька там оставалась ледяной. Дуня привыкла переступать через неё не глядя. Она не знала, откуда этот холод, и бабка, если и знала, не сказала. Бабка многого не сказала. Она умерла, когда Дуне было пятнадцать, в январе, на этом самом крыльце, поскользнулась на наледи и ударилась головой о нижнюю ступеньку. Её нашла утром Варвара, соседка.

Дуня поставила пакет на стол, поставила чайник, села. Руки пахли солью и чужим домом. Она вымыла их над тазом, вылила воду за порог, как полагалось, и только тогда почувствовала, как устала. Лечение всегда забирало силы, даже такое, пустяковое. Бабка после трудных домов спала по двое суток.

В дверь постучали, когда за окнами совсем стемнело.

Стук был тяжёлый, неуверенный: два удара, пауза, ещё один. Так стучат мужики, которые не привыкли стучать в двери, а привыкли входить. Дуня открыла.

На крыльце стоял Степан Гуляев, прораб. Она знала его, как все в Сухой Луке знали всех: когда-то он учился в одной школе с её матерью, только на много лет позже, потом служил, потом работал в Перевалове на стройках, потом вернулся, женился, развёлся, остался с дочкой. Пил, но не запойно. Руки у него были золотые, только дрожали по утрам. Сейчас они дрожали и вечером. Он держал в них кепку и мял её.

– Евдокия Михайловна, – сказал Степан. – Здравствуй.

Её никто не называл по отчеству. Дуня насторожилась.

– Здравствуй, Степан. Заходи.

– Не, я тут. – Он оглянулся на тёмную улицу. – Дело у меня.

– Говори.

– Ты ж дома смотришь. – Он помолчал. – Глянь один.

– Чей?

Степан ответил не сразу, и по его лицу Дуня поняла раньше, чем он сказал.

– Наш. Который мы строим. На горке.

– Нет, – сказала Дуня.

– Евдокия Михайловна…

– Нет, Степан. Я туда не хожу. Ты сам знаешь.

– Знаю. – Он кивнул, словно соглашаясь, и не ушёл. – Бабка твоя не велела. Все знают. Только ты послушай сначала.

– Не буду я слушать.

– Ребята ушли, – сказал Степан быстро, словно боялся, что она закроет дверь. – Трое. Вчера. Расчёт не взяли, просто уехали. Говорят, не могут там. Спать не могут, работать не могут. Сашка Мельников, ты его знаешь, здоровый как бык, плакал, Евдокия Михайловна. При мне. Говорит, каждую ночь снится, что на него сверху падает. Плита, что ли, или потолок. И все одно видят. Все. И я.

Дуня молчала.

– Стены мокрые, – продолжал Степан. – Кирпич потеет. Не просто потеет, а рыжим. Как ржавчиной. Мы шпаклюем, а оно проступает. Гвозди ржавеют за ночь. Новые, оцинкованные, понимаешь? Вчера вбил, сегодня рыжие. Пёс мой туда не идёт. Тащу его, он воет и упирается. А заказчик говорит, всё, Гуляев, если к октябрю коробку не закроешь, ищи себе другую работу. А кто ж у меня там работать будет?

– Я не строитель.

– Да не про стройку я. – Степан вдруг поднял на неё глаза, и Дуня увидела, что он боится. Не начальника, не денег. По-настоящему боится, как боятся дети в темноте. – Дом этот… Он больной. Я ж тоже не дурак, я с бабкой твоей покойной знался. Видел, как она у Голубевых в восьмидесятых хату лечила, когда там дед повесился. Там так же было. Только там дом старый, там понятно. А этот новый. В нём никто не жил. Никто не помер. Он даже без крыши ещё. С чего ему болеть?

Дуня стояла в дверях, держась за косяк, и чувствовала под пальцами шершавое, тёплое дерево своего дома. Дом молчал. Молчал настороженно, как молчит собака, когда хозяин разговаривает с чужим.

«Не ходи на горку, Дуняша, – сказала бабка в её голове. Голос был ясный, будто бабка стояла за спиной, в сенях. – Не ходи, и не смотри туда, и соль там не трогай. Слышишь?»

– Слышу, – сказала Дуня вслух.

– Чего? – не понял Степан.

– Ничего. – Она вздохнула. – А заказчик знает, что ты ко мне пошёл?

– Он меня и послал, – сказал Степан. – Сам. Говорит, найди мне эту вашу Ремезову.

Это было странно. Приезжие в знахарок не верили. Приезжие верили в мастеров из Перевалова, в инженеров, в проверки и экспертизы. Приезжие, если и слышали про «ту самую Ремезову», смеялись. Дуня их за это не осуждала.

– Откуда он про меня знает?

– А я почём знаю. Деревня. Кто-то наболтал. – Степан опять оглянулся на улицу. – Так пойдёшь?

Дуня долго молчала. Где-то за полем, у реки, крикнула ночная птица. Ветер прошёл по яблоням, и сухой лист стукнул в окно. На крыльце под её ногой, на третьей ступеньке, холодное пятно, кажется, стало чуть больше.

Это было глупо. Ступенька не могла стать холоднее от разговора. Дуня знала, что это ей кажется, и всё равно отступила, сошла с этого места на соседнюю половицу.

– Завтра, – сказала она. – С утра. При свете. Одна поднимусь. Ты внизу подождёшь.

– Спасибо, – выдохнул Степан. – Вот спасибо, Евдокия Михайловна.

– Не благодари. Я ещё ничего не сделала. – Она помолчала. – И, Степан. Если я скажу, что лечить не берусь, ты меня больше не уговаривай. Ни ты, ни заказчик. Понял?

– Понял.

Он надел мятую кепку, кивнул и спустился с крыльца. На второй ступеньке остановился и обернулся.

– Евдокия Михайловна. А правда, что Матрёна Ильинична там соль сыпала? Тогда, после пожара?

– Не знаю, – сказала Дуня. – Мне пятнадцать было.

Это была правда только наполовину. Она помнила ту осень. Помнила, как бабка уходила в сумерках с холщовым мешком, а возвращалась за полночь, серая, будто постаревшая на десять лет, и сидела на кухне, не раздеваясь, и смотрела в печь. Помнила, как Варвара шептала матери в сенях: «На горку ходила, Лида. Опять. Третью ночь». Помнила запах гари, который неделями стоял над деревней, и то, как взрослые замолкали, когда она входила в комнату. Помнила, что бабка той осенью перестала смеяться, а в январе умерла.

Степан ушёл. Дуня закрыла дверь, заперла на щеколду, чего обычно не делала, и долго стояла в тёмных сенях, прислонившись лбом к косяку.

Дом пел. Ровно, спокойно, на одной ноте. Но под этой нотой, глубоко, ниже подпола, ниже фундамента, ниже бабкиных старых брёвен, ей послышалось что-то ещё. Будто далеко-далеко, за полем, за конторой, на холме над рекой, кто-то тянул другую ноту. Низкую. Рваную. Как плач.

Дуня оттолкнулась от косяка и пошла на кухню. Достала с верхней полки, из-за банок с вареньем, бабкину тетрадь в коленкоровой обложке, перевязанную бечёвкой. Домовую книгу. Она не открывала её года три, с тех пор как выучила почти наизусть.

Развязала бечёвку, раскрыла на середине, потом на последних страницах.

Последние страницы она так и не сумела прочитать. Там были не слова, а набор букв, ровные строчки бабкиного почерка, в которых гласные стояли на своих местах, а согласные будто перемешали ложкой. Тарабарщина. Дуня в детстве думала, что это молитвы на каком-то старом языке. Позже решила, что это бабкины рецепты, записанные так, чтобы чужой не украл. А потом просто перестала об этом думать.

Сейчас она смотрела на эти строчки при свете лампы и вдруг заметила, что запись перед ними, последняя понятная, сделана в октябре 2004 года. И что в ней есть два слова, на которые она раньше почему-то не обращала внимания.

«Ширяева горка».

И ниже, другим нажимом, будто бабка вернулась к записи позже:

«Посолила. Не трогать. Пока не скажут».

Дуня закрыла тетрадь и долго сидела, положив на неё обе ладони, как кладут ладони на стену больного дома.

Чайник давно вскипел и выключился. За окном шумели яблони. На третьей ступеньке крыльца лежал холод, которому шёл двадцать второй год.

Глава 2. Ширяева горка

Утро выдалось туманным. Туман пришёл с реки ночью, залил низину, лёг на огороды, и когда Дуня вышла из дома, в двадцати шагах уже ничего не было видно: ни поля, ни улицы, ни соседского забора. Только мокрые яблоневые ветки выступали из белого, как руки утопленников. Дуня поморщилась от этого сравнения и тут же выкинула его из головы. Она не любила таких мыслей перед работой. Бабка говорила, что дом чует, с чем ты к нему идёшь, и если идёшь со страхом, страх в нём и найдёшь.

Она надела старую бабкину телогрейку, повязала платок, сунула в карманы мешочек с солью, бутылочку с водой, моток красной нитки, огарок свечи и кованый гвоздь, длинный, четырёхгранный, тёмный от времени. Этим гвоздём, по семейной легенде, когда-то прибили первую доску в бабкином доме. Дуня в легенду не очень верила, но гвоздь брала всегда.

Варвара Сенцова уже стояла у своей калитки, хотя было едва семь. Варвара всегда стояла у калитки. Ей было семьдесят семь лет, она была маленькая, круглая, в трёх кофтах одна на другой и в мужских резиновых сапогах, и знала обо всех в Сухой Луке больше, чем они знали сами о себе.

– На горку? – спросила она вместо приветствия.

– Откуда вы знаете?

– Степан вечером от тебя шёл. Я в окно видела. Чего ему ещё от тебя надо, как не горку? – Варвара покачала головой. – Ох, Дуня. Матрёна бы не пустила.

– Матрёны нет, тётя Варя.

– Нету, – согласилась Варвара и перекрестилась мелко, быстро. – Царствие небесное. Ты хоть Толю возьми с собой. Он тебя на машине подбросит, чего ногами-то по сырости.

– Сама дойду.

– Толя! – крикнула Варвара через плечо, не слушая. – Толь! Дуню отвези!

Из глубины двора, из-под навеса, где стояла облезлая зелёная «буханка», вышел Анатолий Сенцов. Толю в деревне звали Толя-свет, потому что он был электрик, а ещё потому, что не было в Сухой Луке дома, где бы он хоть раз не чинил проводку, не ставил счётчик, не менял пробки или не вкручивал лампочку старухе, которая сама не могла дотянуться. Ему было пятьдесят четыре, но выглядел он моложе: сухой, жилистый, с аккуратной седой бородкой и спокойными серыми глазами. Он вытирал руки ветошью.

– Здорово, Дуня, – сказал он. – Куда тебя?

– Да никуда, Толь. Мать твоя придумывает.

– На горку ей, – сказала Варвара. – Дом смотреть.

Толя перестал вытирать руки и посмотрел на Дуню внимательно, с лёгким удивлением.

– На кочетовский? Степан, что ли, позвал?

– Позвал.

– Ну дела. – Он хмыкнул. – Я там всю времянку ставил. Щит, кабель, освещение по этажам. Хороший дом будет. Крепкий. Я бы не сказал, что больной. Хотя сырой, это да, сырой. Так ведь бетон, кирпич, лето было мокрое. – Он бросил ветошь на капот. – Садись, подвезу. Мне всё равно туда, у них щит выбивает третий день, разбираться надо.

Дуня поколебалась и села. Не из-за сырости. Просто Толя был свой, почти родной: когда умерла бабка, а мать уехала в Перевалов, именно Сенцовы, Варвара и Толя, взяли пятнадцатилетнюю Дуню к себе на первые месяцы, кормили, следили, чтобы она ходила в школу, а Толя каждую неделю приходил в бабкин дом и топил печь, чтобы дом не выстыл до её возвращения. Дом бы выстыл, сказал он тогда, а выстывший дом – мёртвый дом, это любой печник знает. Дуня запомнила.

«Буханка» тряслась по разбитой дороге, мимо магазина, мимо клуба, мимо колхозной конторы. Туман понемногу редел, и на горке, когда они подъехали, его уже почти не было: холм торчал над белой рекой тумана, как остров.

Дом стоял на самом верху.

Дуня видела его раньше издалека, но вблизи он оказался больше, чем она думала. Два этажа красного кирпича, широкие проёмы будущих окон, затянутые плёнкой, бетонное крыльцо без ступеней, торчащая из стены арматура. Второй этаж был выложен не до конца, по верху стен тянулись деревянные балки перекрытия, а над ними – голое серое небо. Крыши не было. Вокруг дома валялись поддоны, мешки с цементом под брезентом, бухты кабеля, кучи песка и щебня. Чуть в стороне стоял жилой вагончик рабочих, а за домом, ближе к обрыву, виднелась полоса свежей, ещё не заросшей земли, как шрам: там, видно, недавно что-то копали и закапывали.

Степан ждал у вагончика. Рядом с ним сидел большой лохматый пёс непонятной породы, чёрный с рыжими подпалинами, и, увидев Дуню, пёс встал, вильнул хвостом и тут же опять сел, прижав уши.

– Это Пират, – сказал Степан. – Вот видишь. Ко всем идёт, а к дому ни в какую.

Толя кивнул Дуне, сказал «ну, я к щиту» и ушёл за угол, туда, где на столбе висел серый металлический ящик. Дуня проводила его взглядом и повернулась к дому.

Сначала она ничего не почувствовала. Это было обычное дело. Дома, как и люди, не любят, когда на них смотрят в упор, и в первые минуты замирают, притворяются. Дуня не торопилась. Она обошла дом по кругу, медленно, глядя не на стены, а под ноги, на землю у фундамента. Земля была глинистая, перемешанная со строительным мусором. Обломки кирпича, обрезки арматуры, окурки. У северного угла валялись битые бутылки. У восточного, со стороны реки, рос лопух, огромный, в человеческий рост, и листья у него были странного цвета: не зелёные, а бурые, будто их облили чаем.

На западной стене Дуня остановилась.

По красному кирпичу шли разводы. Не тёмные, как от дождя, а рыжеватые, с желтизной, как от ржавчины. Разводы начинались примерно на высоте человеческого роста и сбегали вниз, к цоколю, неровными дорожками, словно стена плакала.

Дуня подошла ближе и коснулась одной дорожки пальцем. Палец стал мокрым. Влага была тёплой. Дуня понюхала палец. Пахло железом. Не ржавым железом, не старым гвоздём, а другим, тем, что пахнет в мясной лавке и в сенях, когда режут поросёнка.