Соль на пороге

Она вытерла палец о телогрейку и долго стояла, не двигаясь.

– Ну? – спросил Степан из-за спины. Он подошёл неслышно.

– Внутрь пусти.

Входная дверь была временной, из досок, на навесном замке. Степан открыл. Внутри было сумрачно, свет шёл только из оконных проёмов, сквозь мутную плёнку, и с неба, через незакрытое перекрытие на втором этаже, где между балками виднелись серые полосы. Пол первого этажа был бетонный, гладкий, местами присыпанный песком. Под потолком тянулся на крюках временный кабель с лампами в решётчатых плафонах. Лампы горели вполнакала, мигали.

– Опять, – буркнул Степан. – Толя чинит, чинит.

Дуня его не слушала. Она стояла на пороге, на бетонном выступе, который потом станет настоящим порогом, и не могла сделать шаг.

Не из страха. Ноги не шли. Так бывает, когда входишь в холодную реку: тело упирается, хотя голова уже решила. Бабка говорила: «Дом тебя не пускает – значит, ему есть что прятать. Здоровый дом всегда пускает».

Она шагнула.

Её ударило сразу, без разгона, как бьёт волна. Звук, которого нельзя было услышать ушами, заполнил её всю, от пяток до макушки. Это был не плач, нет. Плач был у Лапиных, жалобный, обиженный. Здесь был крик. Высокий, режущий, непрерывный, как сирена, и в то же время детский, бессмысленный, как кричит младенец, которого только что вынули на холод. Дуня покачнулась и схватилась за стену.

Стена под ладонью была мокрой и тёплой, как кожа.

– Евдокия Михайловна!

– Не трогай меня. – Она сама удивилась, как спокойно звучит её голос. – Стой там.

Она простояла так, прижав ладонь к стене, может быть, минуту, может быть, пять. Постепенно крик стал тише, не потому, что дом успокоился, а потому, что она привыкла. Так привыкаешь к грохоту поезда, если стоишь у самых путей. Теперь она могла различать в нём оттенки. Под криком был страх, плотный, вязкий. Под страхом была боль, короткая и тупая, как удар. А под болью, на самом дне, было то, что бабка называла «последним» и о чём говорила шёпотом. Тяжесть. Темнота. Холод, который приходит снизу и поднимается, поднимается, заливает всё, и уже нельзя вдохнуть.

И ещё был запах. Настоящий, носом. Мокрый бетон. Цементная пыль. Сырость.

Дуня отняла руку от стены. Ладонь была рыжей.

Она пошла по дому. Медленно, от комнаты к комнате, хотя комнат ещё не было, были только кирпичные перегородки по пояс, разметка будущих стен. Будущая кухня, будущая гостиная, будущий кабинет. В каждом углу она останавливалась и слушала. Везде одно и то же: крик, страх, тяжесть. В будущей гостиной, у окна на реку, на подоконнике лежали гвозди, горсткой, новые, блестящие ещё вчера. Сейчас они были рыжими целиком, от шляпки до острия. Дуня тронула один, и ржавчина осыпалась ей на палец, как пыльца.

На стене кухни висели часы. Обычные дешёвые часы на батарейке, кто-то из рабочих повесил на гвоздь, чтобы знать, когда обед. Дуня посмотрела на них. Секундная стрелка дёргалась, вперёд-назад, вперёд-назад, на одном месте, словно увязла. А минутная, она смотрела на неё долго, чтобы убедиться, медленно ползла против хода.

– Это они сами, – сказал Степан из дверного проёма. Он так и не вошёл дальше порога. – Я батарейку менял. Три раза менял. Новые часы вешал. Всё одно.

– Знаю, – сказала Дуня.

– Откуда?

Она не ответила. Ей не хотелось объяснять, что часы в больном доме ведут себя так же, как сердце у испуганного человека, и что бабка научила её смотреть на них раньше, чем на стены.

В углу будущей кухни, за перегородкой по пояс, лежали на поддонах старые матрасы и скомканные спальники. Степан, перехватив её взгляд, пояснил, что ребята сначала ночевали прямо тут, в доме, пока не поставили вагончик: летом тепло, комаров меньше, чем внизу у реки. А в конце августа все до одного перебрались в вагончик и больше в дом спать не ходили.

– Почему?

– Говорю же. Сны.

Дуня подошла к матрасам. Над ними, на кирпиче, кто-то нацарапал гвоздём неровные палочки, как отмечают дни в тюрьме, а ниже, крупно, карандашом: «Не спать тут». Ещё ниже другим почерком приписано: «Мужики, кто взял мой зарядник, верните». Дуня невольно усмехнулась, и усмешка сразу погасла. Палочек было двадцать восемь. Последняя стояла чуть в стороне от остальных и была процарапана так глубоко, что кирпич под ней раскрошился.

– Кто считал?

– Да кто их знает. – Степан пожал плечами из дверного проёма. – Ромка, может. Он тут дольше всех ночевал, он у нас самый безотказный был, ему всё равно где. Потом уволился.

– Когда?

– В конце лета. Ну, Евдокия Михайловна, это ж молодёжь. Сегодня тут, завтра на вахте.

Он сказал это слишком быстро и слишком легко, и Дуня, не оборачиваясь, отметила это где-то в глубине, там, где у неё хранились все чужие оговорки. Потом она снова посмотрела на пол. Бетонный пол был ровным, только у дальней стены, там, где должна была быть лестница вниз, в подвал, зиял прямоугольный проём, огороженный доской. Из проёма тянуло холодом.

– Что там?

– Подвал. Котельная будет, кладовые. Там пока ничего. Мы плиту льём, видишь, а там отдельно, там своя плита, пониже.

Дуня подошла к проёму и заглянула. Деревянная лестница-времянка уходила вниз, в темноту. Внизу было тихо. Подозрительно тихо, если сравнивать с тем, что творилось наверху. Будто весь крик дома шёл не отовсюду, а поднимался именно оттуда, снизу, как пар из колодца, и наверху расходился по стенам, а внизу был сжат, сгущён, спрессован.

Она поставила ногу на первую ступеньку.

И не смогла. Тело отказалось, сразу и наотрез. Ноги стали ватными, в глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота. Дуня отступила, ухватилась за доску ограждения и постояла, хватая ртом воздух.

– Плохо? – испуганно спросил Степан.

– Нормально. – Она выпрямилась. – Внизу свет есть?

– Есть. Только там выбивает. Толя говорит, сырость в щитке. И дверь в котельную на ключ, ключ у Толи. Он там разводку делает, инструмент держит.

Дуня кивнула. Спускаться сейчас она всё равно бы не смогла.

Она вернулась к выходу. На пороге остановилась и оглянулась. Лампы под потолком мигнули все разом и погасли, и в наступившем полумраке рыжие разводы на стенах казались почти чёрными.

Снаружи было светло, туман совсем ушёл, и над рекой висело бледное, словно выстиранное солнце. Дуня сошла с бетонного выступа, сделала несколько шагов по глине и только тут почувствовала, как дрожат колени. Она села на поддон с кирпичом. Пират подошёл и ткнулся носом ей в руку, обнюхал рыжую ладонь и тихо заскулил.

– Знаю, – сказала ему Дуня. – Знаю, пёсик.

К вагончику подъехала большая тёмная машина, такая, каких в Сухой Луке не было ни у кого, даже у Нины Барминой. Из машины вышел человек. Высокий, худощавый, лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами и узким, твёрдым лицом. На нём была дорогая куртка и строительные ботинки, заляпанные глиной, и Дуня почему-то сразу отметила это: человек приехал не в первый раз и по глине ходил много.

Он посмотрел на Степана, на Пирата, потом на Дуню, и в его взгляде не было той снисходительной насмешки, какую она ждала.

– Ремезова, – сказал он. Не спросил, а сказал, будто узнал. – Евдокия.

– Да.

– Кочетов. Глеб Арсеньевич. – Он не протянул руки, и Дуня оценила это: руку знахарке после работы не жмут, это все местные знали, а приезжие никогда. – Спасибо, что пришли.

– Я ещё ничего не сделала.

– Вы пришли, – сказал он. – Этого уже было трудно ждать. Мне говорили, вы на горку не ходите.

– Кто говорил?

Он чуть заметно помедлил.

– В магазине. – Он посмотрел на дом, на западную стену, на рыжие дорожки. – Ну? Что скажете? Только, пожалуйста, честно. Мне три эксперта сказали, что это высолы, что кирпич с примесью железа, что надо сушить и обрабатывать. Я обработал. Не помогает. А мои люди бегут. Я хочу знать, что это.

Дуня смотрела на него снизу вверх, сидя на поддоне, и думала, что этот человек боится не меньше Степана. Только Степан боялся, как боятся темноты, а этот – как боятся ответа, который уже знаешь.

– Вы правда хотите честно?

– Да.

Она встала, вытерла ладонь о телогрейку ещё раз, хотя рыжее уже въелось в кожу, и сказала, глядя ему в глаза:

– Этот дом болеет убийством.

Степан за её спиной охнул. Пират заскулил громче. Из-за угла, от щита, вышел Толя с отвёрткой в руке и остановился, будто услышал.

Кочетов не охнул и не засмеялся. Он стоял очень прямо и смотрел на неё, и лицо у него стало серым, как бетон.

– Давно? – спросил он тихо.

Это был не тот вопрос, которого она ждала. Приезжий должен был спросить «что за чушь», или «вы серьёзно», или «сколько стоит». Он спросил «давно». Как будто вопрос «что» для него уже решён.

– Не знаю, – сказала Дуня. – Ещё не знаю.

– Но здесь? – Он кивнул на дом. – В нём?

– В нём, – сказала Дуня. – Или под ним.

Над рекой пролетела стая галок, с криком, низко, почти задевая крыльями голые балки второго этажа. Толя подошёл ближе, сунул отвёртку в карман.

– Дуня, ты чего такое говоришь? – сказал он мягко, почти укоризненно, как говорят с ребёнком, который напугал взрослых. – Убийство. Тут же ничего, кроме стройки, не было. Двадцать лет пустырь.

– А до пустыря был дом, – сказала Дуня, не оборачиваясь. – И он сгорел. С человеком.

– Так то пожар. Несчастный случай. Дед Илья пьяный уснул с папиросой. Все знают.

– Все знают, – повторила Дуня.

Она смотрела на Кочетова. Кочетов смотрел на дом. И когда Толя сказал «дед Илья», у Кочетова чуть дрогнул угол рта. Почти незаметно. Как дрожит стрелка часов, которая хочет идти назад.

– Я подумаю, – сказала Дуня. – Возьмусь или нет. Завтра скажу.

– Возьмётесь, – сказал Кочетов, и это опять было не вопросом. – Я заплачу, сколько скажете.

– Мне не платят деньгами.

– Тогда чем?

– Тем, что в доме есть, – сказала Дуня. – А в этом доме пока ничего нет. Кроме того, о чём я сказала.

Она повернулась и пошла вниз по склону, к дороге, не дожидаясь «буханки». Через десяток шагов она всё-таки обернулась. Кочетов стоял там же, у машины, засунув руки в карманы, и смотрел ей вслед. Степан что-то говорил ему, размахивая руками. Толя стоял чуть поодаль, у щита, и тоже смотрел на неё. Потом поднял руку и помахал, мол, подожди, подвезу. Дуня мотнула головой и пошла дальше.

У подножия холма, где тропа сворачивала к реке, она остановилась. Здесь, в траве, среди камней, лежал старый, почерневший от времени брус. Обгорелый. Видимо, его вывернули экскаватором из земли, когда копали котлован, и бросили. Дуня присела рядом, положила на брус ладонь.

Брус был мёртвым. Совсем. Дерево, прошедшее через огонь, теряет голос навсегда, это она знала. Но под ним, в земле, что-то было. Не голос, а скорее его отсутствие, похожее на пустоту, где раньше стоял зуб. Дуня разгребла пальцами землю под брусом и нащупала мелкие, твёрдые, серые зёрна, похожие на гравий.

Она поднесла их к глазам. Понюхала. Лизнула, хотя бабка за такое дала бы по губам.

Соль. Старая, слежавшаяся, почти окаменевшая. Четверговая. Бабкина.

Дуня сидела на корточках в мокрой траве у подножия Ширяевой горки, держала на ладони щепоть двадцатилетней соли и чувствовала, как дом наверху кричит. Кричит, не переставая, как младенец, которого бросили на холод.

Глава 3. Кочетов

К обеду вся Сухая Лука знала, что Ремезова сказала про горку.

Дуня поняла это, едва вошла в магазин. Магазин у Нины Барминой был один на всю деревню и потому служил ещё и почтой, и клубом по интересам, и местом, где решались все важные дела задолго до того, как о них узнавало начальство. Он помещался в длинном кирпичном доме на перекрёстке, где раньше было сельпо. Внизу торговали, наверху Нина сдавала две комнаты приезжим: рыбакам, охотникам, командированным из района. Сейчас, как Дуня знала, наверху жил Кочетов.

У прилавка стояли трое: Ольга Лапина, тихая Зинаида Мельникова, мать того самого Сашки, что плакал на стройке, и Ирка-почтальонша с сумкой через плечо. Нина Павловна сидела за кассой, прямая, в очках на цепочке, в аккуратной вязаной кофте. Ей был шестьдесят один год, она двенадцать лет была главой поселения, а до этого двадцать лет фельдшером, и держалась так, словно до сих пор могла сделать любому из присутствующих укол.

Когда Дуня вошла, разговор оборвался.

– Здравствуйте, – сказала Дуня.

– Здравствуй, Евдокия, – ответила Нина за всех. – Хлеба?

– Хлеба. И спичек.

Нина пробила хлеб, спички, отсчитала сдачу. Женщины молчали и смотрели. Дуня взяла пакет и уже повернулась к выходу, когда Зинаида Мельникова не выдержала.

– Дуня, – сказала она тонким голосом. – Это правда?

– Что правда, тётя Зина?

– Что там. На горке. Сашка мой сам не свой пришёл. Не ест, не спит. Говорит, вы сказали, что там убили кого-то.

– Я сказала, что дом болеет убийством. Это не одно и то же.

– А какая разница? – спросила Ирка-почтальонша.

Дуня подумала.

– Разница, как между простудой и человеком, который чихнул на тебя в автобусе. Простуда у тебя, а виноват он. Дом болеет тем, что с ним случилось. А что именно случилось, я пока не знаю.

– Так ведь пожар там был, – сказала Ольга. Она стояла у витрины, в той же кофте, что вчера, но лицо у неё было другое, мягче, и Дуня почему-то обрадовалась этому больше, чем чему-либо за последние дни. – Дед Ширяев сгорел. Ну вот и болеет.

– Не тот это дом, – сказала Дуня. – Тот сгорел. Этот новый.

– Всё равно место.

– Место, может, – согласилась Дуня.

– Евдокия, – сказала Нина. Сказала негромко, но так, что все повернулись. – Ты бы поосторожней с такими словами. У людей работа. Кочетов этот, может, и чудной, но платит хорошо и платит вовремя. Шесть человек из деревни у него работали. Теперь трое. Если ещё ты его пугать начнёшь, он вообще всё бросит, и останется у нас на горке ещё одна коробка без крыши. Как контора.

– Я его не пугаю, Нина Павловна. Он сам меня позвал.

– Позвал, – повторила Нина. – И ты пошла. Матрёна, помнится, туда никого не пускала.

– Матрёна умерла.

– Двадцать два года уж скоро как, – сказала Нина. – А ты всё на неё оглядываешься. Ну и оглядывайся. Только старое не вороши. Нечего там ворошить. Пожар как пожар, комиссия была, всё записано.

– А до пожара?

Нина сняла очки, повесила их на цепочку, посмотрела на Дуню без них. Глаза у неё были светлые, водянистые, внимательные.

– А до пожара, Евдокия, весна была, и девочка утонула. Тоже записано. И тоже не ворошить. Хватит в этой деревне покойников ворошить.

Она надела очки обратно и повернулась к Зинаиде.

– Тебе чего, Зина? Масла?

Дуня вышла. На крыльце магазина она постояла, глядя на перекрёсток, на автобусную остановку с облупленной синей крышей, на рыжую собаку, которая спала прямо на дороге. Потом обошла дом и поднялась по наружной деревянной лестнице на второй этаж.

Кочетов открыл сразу, будто ждал за дверью.

Комната была маленькая, бедная, с железной кроватью, столом, двумя стульями и шкафом, который не закрывался. На столе лежал раскрытый ноутбук, рядом стопка бумаг, чертежи, кружка с остывшим кофе. Пахло табаком, хотя Кочетов, насколько Дуня видела, не курил. Пахло, видно, от прежних жильцов.

– Проходите, – сказал он. – Садитесь. Чаю? Кофе у меня только растворимый, плохой.

– Ничего не надо.

Она села на стул у двери. Он сел на кровать, напротив, сцепил на коленях руки. Руки у него были большие, с коротко остриженными ногтями, на правой не хватало фаланги мизинца.

– Я решила, – сказала Дуня. – Возьмусь. Но на условиях.

– Слушаю.

– Первое. Я делаю в доме всё, что считаю нужным. Ночую, если надо. Копаю, если надо. Ваши люди мне не мешают и не спорят. Даже если вам покажется, что я делаю глупость.

– Согласен.

– Второе. Я буду задавать вопросы. Вам, Степану, всем. Вы отвечаете правду. Если не хотите отвечать, говорите «не хочу». Но не врёте. Врать мне нельзя. Ложь в больном доме – как грязь в ране. Я её чувствую, и лечить становится труднее.

Кочетов помолчал.

– Согласен, – сказал он наконец. – С одной оговоркой. Есть вещи, на которые я сейчас «не хочу». Может быть, потом.

– Это ваше право. – Дуня кивнула. – Третье. Если я скажу, что дом нужно разобрать, вы его разберёте.

Он вскинул на неё глаза.

– Вы серьёзно?

– Серьёзно. Бывает, что дом не лечится. Тогда его разбирают по брёвнышку и сжигают, а на месте сыплют соль. Бабка один раз так делала, ещё до моего рождения. В Покровке. Там мужик семью вырезал. Никто в том доме жить не мог.

– Этот дом стоит мне одиннадцать миллионов, – сказал Кочетов ровно.

– Я знаю, что дорого.

– Нет, вы не знаете. – Он вдруг улыбнулся, впервые, коротко и некрасиво, одной стороной рта. – Хорошо. Если скажете, разберу. Но сначала попробуйте вылечить.

– Попробую.

Они помолчали. За окном по дороге проехал трактор, стёкла задребезжали.

– Можно я теперь спрошу? – сказала Дуня.

– Конечно.

– Почему вы купили этот участок?

– Вид, – сказал Кочетов, не задумываясь. – С горки видно реку до самого поворота. И лес на том берегу. Таких мест в области почти не осталось. И дёшево. Земля поселковая, никто её двадцать лет не брал. Нина Павловна, по-моему, была счастлива от неё избавиться.

Это было похоже на правду, и Дуня кивнула. Она слушала не слова, она слушала его самого. С людьми у неё получалось хуже, чем с домами, но кое-что она всё-таки умела. Когда человек врёт, у него внутри будто дверь заедает: голос идёт ровно, а под ним что-то скрипит. У Кочетова не скрипело. Но и открыто не было. Он говорил правду, только не всю.

– Вы знали, что там был пожар?

– Знал.

– От кого?

– От Нины Павловны. Она мне показала документы, когда оформляли. Там было написано: участок после пожара, строение утрачено, собственник умер, наследников, заявивших права, нет.

– Наследников нет, – повторила Дуня. – А вы знаете, кто там жил?

– Ширяев Илья Матвеевич. – Он произнёс это полностью, с отчеством, без запинки, и тут же, будто спохватившись, добавил: – Так в бумагах.

– А что у него была внучка, знаете?

Кочетов не ответил сразу. Он смотрел в окно, на перекрёсток, на синюю крышу остановки.

– Слышал, – сказал он. – Что утонула.

– От кого слышали?

– Это одно из «не хочу», – сказал Кочетов.

Дуня встала.

– Хорошо. Сегодня я туда не пойду, мне надо отлежаться. Завтра к вечеру приду и останусь на ночь. Одна. Степану скажите, чтобы ушёл до темноты и пса увёл.

– А вы не боитесь? Одна?

– Боюсь, – честно сказала Дуня. – Только это не важно.

Она уже взялась за ручку двери, когда он спросил:

– Евдокия. Вы сказали «в нём или под ним». Что вы имели в виду?

Дуня обернулась.

– То и имела. Недостроенный дом, Глеб Арсеньевич, как младенец в утробе. Он болеет не тем, что в нём было, в нём ещё ничего не было. Он болеет тем, что в него положили. Из чего его сложили, на чём поставили. Если кирпич взяли с пожарища, он будет болеть пожаром. Если доски с гроба, будет болеть гробом. Если фундамент заложили на могиле…

Она не договорила. Он и так понял.

– Вы думаете, там могила?

– Я пока ничего не думаю. Я слушаю.

Она вышла и закрыла за собой дверь.

У магазина стояла зелёная «буханка». Толя сидел за рулём, курил в открытое окно и, увидев Дуню, выбросил окурок и махнул.

– Садись, довезу.

– Толя, ты меня что, пасёшь?

– Да я за проводом заезжал, у Нины в подсобке бухта лежит. – Он кивнул на кузов, где правда что-то лежало под брезентом. – Садись, говорю, не стой.

Она села. «Буханка» тронулась, заскрипела, затряслась.

– Ну что, взялась? – спросил Толя, не глядя на неё.

– Взялась.

– Я так и думал. Ты упрямая, вся в бабку. – Он помолчал. – Дуня. Ты не обижайся, что я скажу.

– Говори.

– Ты там вчера при Кочетове про убийство. Я понимаю, ты дома чувствуешь. Я сам видел, как Матрёна Ильинична чудеса делала. Но ты подумай, как оно со стороны. Человек деньги вложил, строит, люди бегут, а тут ещё ты. Нина вон уже злится. Если он стройку бросит, деревне хуже.

– Ты тоже думаешь, что я людей пугаю?

– Я думаю, ты дом слышишь, а людей не всегда, – сказал Толя мягко. – Там сырость, Дуня. Я в щитке каждое утро воду вытираю. Это лето было такое, бетон не высох, кирпич мокрый. И место нехорошее, я спорить не буду. Пожар был. Дед сгорел. Конечно, всем там жутко. Вот и снится.

– А гвозди?

– Гвозди дешёвые. Китайские. Цинк на них тоньше бумаги.

– А часы?

Толя засмеялся.

– А часы я тебе сам почищу. Там магнит рядом, щит, кабель силовой. Они от наводки сбиваются. Я Степану сто раз говорил, перевесь, он не слушает.

Дуня смотрела в окно, на уплывающие назад палисадники, на рябины, усыпанные ягодами так густо, что ветки гнулись.

– Может быть, – сказала она. – Может быть, ты и прав.

– Да ты не слушай меня, – сказал Толя. – Я ж электрик. Мне всё одно: что не горит, то контакт. – Он улыбнулся в бороду. – Делай как знаешь. Если надо куда отвезти, говори. Мне не трудно.

– Спасибо, Толь.

Он высадил её у калитки и уехал к себе, в соседний двор. Дуня видела через забор, как он открывает ворота, как загоняет «буханку» под навес, как Варвара выходит на крыльцо и что-то ему говорит, а он смеётся и машет рукой.

Вечером Дуня всё-таки зашла к Варваре.

Она не собиралась, но чай одной пить не хотелось, а у Варвары всегда было что-нибудь к чаю: пироги, ватрушки, варенье из крыжовника, которое она варила по какому-то особенному рецепту, с вишнёвым листом. Дом у Сенцовых был ниже и теснее бабкиного, но светлый, весь в половиках, вышитых салфетках и фотографиях в рамках. Толя жил с матерью уже двадцать лет, с тех пор как от него ушла жена Галина, и Дуня знала этот дом почти так же хорошо, как свой.

Дом пел ровно. Почти. В сенях у Сенцовых всегда, сколько Дуня себя помнила, была тихая, еле заметная сырость, с которой Варвара воевала то хлоркой, то солью, то ладаном. Сырость пахла грибами. Дуня когда-то, ещё подростком, спросила бабку, отчего у тёти Вари в сенях сыро, а бабка помолчала и сказала: «От слёз, Дуняша. От старых слёз». И больше ничего не сказала.

Толи дома не было. Варвара сказала, уехал к кому-то в Покровку менять счётчик и вернётся поздно.

– Ну? – спросила Варвара, едва Дуня села за стол. – Чего там?

– Плохо там, тётя Варя.

– Знаю, что плохо. Чего видела?

Дуня рассказала. Не всё, но многое. Про рыжие стены, про часы, про крик. Про соль у подножия горки не сказала. Варвара слушала, подперев щёку рукой, и молчала, только иногда качала головой и вздыхала.

– Расскажите мне про Ширяевых, – попросила Дуня, когда закончила.

– А чего рассказывать? Ты и сама помнишь.

– Мне пятнадцать было. Я помню, что дед Илья был сердитый и что у него собака злая была. И что Аля… – Дуня запнулась. – Аля на два года старше меня была. Мы почти не дружили. Она с городскими водилась, с дачниками. Красивая была.

– Красивая, – вздохнула Варвара. – Ох, красивая. Вся в мать. Вера-то, мать её, тоже красавица была. Илья её одну вырастил, жена у него рано померла. А Вера в город уехала учиться, там замуж вышла, сына родила. Потом развелась, сына муж себе оставил, а она вернулась к отцу. Ну и потом Алю родила, неизвестно от кого. Говорили, от командированного какого-то. А в девяносто пятом Вера померла. Сердце. Молодая совсем, сорока пяти не было. И остались дед с внучкой.

– А сын? Верин сын?

– А сына отец увёз, ещё маленьким. Он сюда приезжал, помню, пару раз, мальчишкой. Худенький такой, тихий. На речку ходил, рыбу ловил. А потом не приезжал. Взрослый уже, наверно. Сейчас ему, поди, лет пятьдесят.

– Как его звали?

Варвара наморщила лоб.

– Не помню, Дуня. Вот хоть убей. Помню, Вера его как-то ласково звала, а как, не помню. Старая я. – Она махнула рукой. – Да и какая разница. Он и на похороны к деду не приезжал. Ни к Але, ни к деду. Чужой он им был.

– А Аля как утонула?

Варвара отодвинула чашку.

– В мае. Перед самыми экзаменами. Вечером ушла из дому, сказала деду, что к подружке, а сама не пришла. Искали её всем селом. Утром Нина нашла на берегу у Чёрного омута туфлю её, красную. Ну и решили, что пошла купаться, а там омут, там вода холодная, ключи бьют. Судорогой схватило – и всё. Водолазов из района вызывали, три дня ныряли, ничего не нашли. Омут глубокий, там под берегом ямы. Ну и записали: утонула.

– А дед?

– А дед не поверил. – Варвара вздохнула тяжело, всей грудью. – Ой, Дуня, что с ним было. Ходил по деревне, как пьяный, хоть и не пил. Ко всем в двери стучал. Кричал, что убили её. Что знает, кто. Что найдёт. В район ездил, в милицию, писал куда-то. А потом осенью, в октябре, дом и сгорел. И он в нём. Говорили, запил с горя, уснул с папиросой.