Соль на пороге

– А вы что думаете?

Варвара посмотрела на неё долгим взглядом. В доме было тихо. Часы на стене, старые, с гирями, шли мерно и громко. Где-то в сенях капало.

– Я думаю, Дуня, что старое не надо трогать, – сказала она наконец. – Тут Нина права. Что было, то сгорело. Ни Али не вернёшь, ни Ильи, ни Матрёны.

– А при чём тут бабушка?

Варвара вздрогнула, будто сказала лишнее, и потянулась за чайником.

– Ни при чём. Это я так, к слову. Все померли, вот и Матрёну вспомнила. Тебе подлить?

– Тётя Варя.

– Подлить, говорю?

Дуня подставила чашку. Варвара налила, рука у неё чуть дрожала, и несколько капель пролилось на клеёнку. Она сразу затёрла их краем фартука.

– Матрёна туда ходила после пожара, – сказала Дуня тихо. – На горку. Я помню. Вы маме говорили в сенях. Третью ночь, говорили.

– Ходила, – сказала Варвара, не поднимая глаз. – Мало ли куда она ходила. Она по всем домам ходила.

– Зачем?

– Не знаю я, Дуня. Вот правду говорю, не знаю. Она мне не сказала. Она мне ничего не сказала, – Варвара подняла голову, и в глазах у неё вдруг блеснули слёзы. – Мы с ней сорок лет дружили. А она мне ничего не сказала. Пришла один раз, зимой уже, перед самым Новым годом, села вот тут, где ты сидишь, и смотрит. Долго так смотрит. А потом говорит: «Варя, ты меня прости». Я говорю: «За что?» А она: «Потом узнаешь». И ушла. А через три недели я её у крыльца нашла.

Варвара заплакала. Тихо, по-старушечьи, вытирая глаза краем фартука. Дуня встала, обошла стол и обняла её, маленькую, круглую, пахнущую тестом и корвалолом.

– Ну всё, всё, тётя Варя.

– Не ходи ты туда, Дуня, – сказала Варвара ей в плечо. – Христом богом прошу. Не ходи.

– Мне надо.

– Ничего тебе не надо. Ты молодая. Замуж выйди. Детей роди. Брось ты это всё. Брось.

Дуня гладила её по спине и молчала. В сенях капало. Медленно, ровно, как часы.

Домой она вернулась затемно. Постояла у калитки, глядя на свой дом, на тёмные окна, на белые наличники, которые в сумерках казались кружевными. Над крышей горела одна звезда, низкая и яркая.

Поднимаясь на крыльцо, она привычно перешагнула через третью ступеньку. Потом остановилась, вернулась на шаг назад и, сама не зная зачем, наступила на холодное место всей ступнёй.

Холод прошёл сквозь подошву, сквозь шерстяной носок, сквозь кожу, и поднялся по ноге до колена. Это был не просто холод, как от камня. Это было похоже на то, что она чувствовала сегодня в доме на горке, на самом дне, под криком и болью. Тяжесть. Темнота. И холод снизу, который поднимается и поднимается.

Дуня отдёрнула ногу и долго стояла на верхней ступеньке, держась за перила, пока сердце не перестало колотиться.

Глава 4. Ночёвка

Перед ночёвкой бабка всегда постилась. Не по церковному, а по-своему: целый день ничего, кроме воды и хлеба, и ни с кем не разговаривала после полудня. Говорила, что пустому человеку легче впустить в себя чужое, а сытый и болтливый дом не услышит, только себя.

Дуня так и сделала. С утра выпила кружку воды, съела горбушку, вымыла полы во всём доме, перебрала бабкины мешочки с травами, наточила нож, которым режут хлеб для дома. Нож тоже был особенный, с деревянной ручкой, обмотанной красной ниткой. Бабка говорила, что хлеб для больного дома надо резать только им, а то дом обидится. Дуня никогда не проверяла, обидится ли.

К пяти часам она собрала сумку: старое ватное одеяло, свечи, спички, соль, воду с порога, краюху хлеба, нож, гвоздь, моток нитки, фонарик. Подумав, положила ещё термос с чаем, хотя пить его не собиралась. Просто с термосом было не так одиноко.

Варвара стояла у калитки. Конечно.

– Пошла, значит.

– Пошла, тётя Варя.

– Ох, Дуня. – Варвара перекрестила её, мелко, быстро, трижды. – Толя тебя довезёт.

– Не надо Толю. Я сама.

– Темно же будет.

– До темноты дойду.

Варвара больше не спорила, только стояла и смотрела ей вслед, пока Дуня не свернула за угол.

Солнце садилось за лес на том берегу, большое, красное, мутное. Над рекой поднимался туман, пока ещё тонкий, прозрачный, как дым от сигареты. На горке было пусто. Вагончик закрыт, на двери замок. Степан, видно, сделал, как велели: ушёл и увёл Пирата. Только на поддоне у входа лежал ключ от навесного замка, придавленный обломком кирпича, и записка на клочке цементного мешка: «Свет я выключил весь, щит на замке. Фонарь есть? Если что, звони. С.» И номер телефона.

Дуня сунула записку в карман и открыла дверь.

Внутри было почти темно. Последний свет падал сквозь плёнку на окнах розовым, размытым пятном. Кирпич стен казался чёрным. Пахло цементом, сыростью и тем, вчерашним, железным.

Крик ударил снова, как вчера, но Дуня была готова. Она остановилась на пороге, закрыла глаза, дала ему пройти сквозь себя, как проходит сквозь тело холодная вода, и только потом шагнула внутрь.

Место она выбрала на кухне, в двух шагах от проёма в подвал. Ближе подойти не смогла: тело опять упёрлось, ноги стали ватными. Значит, здесь. Она расстелила одеяло прямо на бетоне, села на него, достала соль и очертила вокруг себя круг. Не замкнутый, а с разрывом в ладонь шириной, со стороны проёма. Бабка учила: «Если хочешь, чтобы дом с тобой говорил, оставь ему дверь. Глухой круг – это ты от него прячешься, а он от тебя».

Потом она встала, подошла к входу и натянула поперёк проёма красную нитку, привязав её к двум гвоздям, торчащим из кирпича. Это было не для дома, а для людей. Если кто-то войдёт, нитка порвётся, и утром она будет знать.

На подоконнике, том самом, где лежали ржавые гвозди, она положила хлеб. Отрезала от краюхи толстый ломоть бабкиным ножом и положила на чистую тряпочку. Посолила. Это было угощение. Дому, или тому, кто в нём живёт, или тому, кто в нём умер. Бабка никогда не уточняла.

Последней она зажгла свечу и поставила её на бетон у края соляного круга, у самого разрыва.

Потом села, укрылась одеялом и стала ждать.

Первую свою ночёвку она провела в двенадцать лет. Бабка взяла её с собой в Ключи, соседнюю деревню, в дом, где зимой от угара умерла старуха. Дом стоял пустой полгода, наследники не могли его продать: покупатели приезжали, заходили и уходили, не дойдя до кухни. Бабка постелила им два тулупа на полу у печи, зажгла свечу и сказала: «Спи, Дуняша. Только не бойся, что бы ни снилось. Ты в гостях. Гостей не обижают».

Дуне тогда приснилось, что она старая и очень устала. Что печь натоплена жарко, а заслонка закрыта, и голова тяжёлая, и хочется только лечь и полежать немного. И она легла и полежала. И это было не страшно, а наоборот, тепло и спокойно, и только в самом конце, когда уже почти ничего не осталось, ей стало жалко кошку, которая заперта в сенях и некормлена.

Утром она плакала, а бабка гладила её по голове и говорила, что это хорошо, что значит, дом её признал. Потом они нашли в подполе высохшую кошку, похоронили её под яблоней, бабка прочитала над порогом то, что прочитала, и посолила, и через месяц дом купили.

«Видишь, – сказала тогда бабка, – старуха не по себе горевала. По кошке. Дом её горе запомнил. Как сказали вслух, так и отпустило».

Дуня потом спросила, а если бы не нашли кошку? Если бы никто не узнал, по чему горюет дом?

«Тогда бы и стоял он пустой, – сказала бабка. – Пока не сгнил бы. Дом, Дуняша, не врёт и не забывает. Это люди забывают. А дом ждёт, пока ему скажут».

Тот дом в Ключах был тихий и печальный. Его горе было похоже на старое одеяло: тёплое, тяжёлое, пахнущее чужой жизнью. Ничего общего с тем, что творилось здесь. Дуня за двадцать пять лет ремесла бывала во многих домах. В домах, где люди умирали долго и тяжело, от рака, от старости. В домах, где пили и дрались, где били детей, где мужья уходили к другим, а жёны травились уксусом. Один раз, с бабкой, в доме, где повесился подросток. Тот дом был страшным. Он молчал, как молчит человек, которого ударили так сильно, что он разучился говорить.

Но никогда она не слышала, чтобы дом кричал. Так, как младенец. Непрерывно. Без надежды, что придут.

Темнело быстро. Розовое пятно на окне стало серым, потом синим, потом исчезло. Огонёк свечи стоял прямо, не колеблясь, хотя в доме без крыши должно было тянуть сквозняком. Дуня смотрела на огонёк. Пламя было маленьким и жёлтым и совсем не давало тепла.

Дом кричал. Но к крику можно было привыкнуть, и через час Дуня его почти не замечала, как не замечают шум реки, живя на берегу. Под криком, если вслушиваться, были другие звуки. Скрип балок наверху, хотя ветра не было. Шорох песка, осыпающегося где-то в углу. Тихий, мерный стук, словно капает вода. Тук. Тук. Тук. Дуня повернула голову на звук и поняла, что это часы на стене. Те самые, дешёвые, на батарейке. Секундная стрелка больше не дёргалась на месте. Она шла. Назад.

Тук. Тук. Тук.

Дуня закрыла глаза.

Она не помнила, когда заснула. Это всегда было так: ты сидишь, слушаешь, думаешь о чём-то своём, о соли, о хлебе, о Варваре у калитки, и вдруг понимаешь, что думаешь уже не своё. Мысли чужие, тяжёлые, неповоротливые, как мокрые брёвна. И видишь не то, что перед глазами.

Темно. Не совсем темно. Где-то далеко, впереди, свет. Белый, режущий, прямо в глаза. Фонарь. Луч скачет, слепит, и невозможно разглядеть, кто его держит.

– Слышь, – говорит голос. Её голос, только не её. Мужской, молодой, чуть хрипловатый, с перваловским говорком, где «что» звучит как «шо». – Я ж никому. Я ж просто спросить.

Что-то у неё в руке. Маленькое, холодное, тонкое. Пальцы сжимают его, и оно отзывается тихим звоном. Колокольчик. Крошечный, как бусина.

– Я ж просто спросить хотел. Чьё это. Мне не надо ничего.

Фонарь не отвечает. Фонарь просто светит. Потом опускается, и в темноте на мгновение видна рука, держащая его. Рука в перчатке. Рабочей, тряпичной, с резиновыми пупырышками на ладони, какие продаются в любом хозяйственном. Больше ничего.

– Ну ты чё молчишь? – говорит голос. Ему уже страшно. – Слышь, ну ты чё?

И тогда приходит удар.

Не спереди, где фонарь. Сбоку, или сверху, Дуня не понимает. Что-то тяжёлое обрушивается на голову, на висок, и мир взрывается белым, ярче любого фонаря, а потом гаснет. Она падает. Она падает долго, бесконечно, как падают во сне, и падение заканчивается не ударом, а мягким, сыпучим, холодным. Камни. Мелкие, острые, мокрые. Они под щекой, под ладонями, во рту. Гравий.

Она ещё жива. Она это знает. Сердце колотится, во рту кровь, в ушах звон. Кто-то рядом дышит. Тяжело, часто, со свистом. Потом шаги. Потом сверху, на спину, на ноги, на голову, начинает сыпаться. Мелкое, сухое, шуршащее. Потом мокрое, тяжёлое. Шлёп. Шлёп. Лопата. Это лопата.

Она хочет закричать и не может. Рот полон гравия. Она хочет пошевелиться и не может. Тело не слушается. Темнота сгущается, тяжесть растёт, давит на спину, на рёбра, на затылок, и холод, снизу, от мокрых камней, ползёт вверх, по ногам, по животу, к сердцу.

А потом, много позже, когда уже нет ни боли, ни страха, а есть только тяжесть, приходит запах. Сырой, едкий, известковый. И гул. Далёкий, монотонный, механический. Так гудит мотор. Так гудит бетономешалка.

И сверху, через тяжесть, через темноту, через камни, начинает литься серое и жидкое.

Дуня закричала.

Она закричала по-настоящему, своим голосом, и от собственного крика проснулась. Она сидела на одеяле, вся мокрая от пота, и хватала ртом воздух. Во рту было сухо и горько. Она провела языком по зубам и почувствовала песок. Сплюнула на ладонь. В свете свечи на ладони лежала серая кашица. Цементная пыль. Мелкая, как мука.

Свеча догорела почти до основания. Пламя по-прежнему стояло ровно.

Дуня вытерла ладонь об одеяло и посмотрела на часы. Стрелки показывали без четверти четыре. Она не знала, верить ли им, раз они шли назад. Вытащила из кармана телефон. Три сорок семь.

Она сидела неподвижно, обхватив колени, и слушала дом. Крик никуда не делся. Но теперь, после сна, она слышала его иначе. Раньше он казался ей просто криком, огромным и бессмысленным. Теперь она различала в нём голос. Тот самый, молодой, перваловский. «Я ж просто спросить». И слышала в нём ещё одно, то, чего не замечала вчера.

Он был свежим.

Боль бывает разной не только по силе, но и по возрасту. Бабка учила её различать это ещё девочкой, на старых домах. Старая боль, двадцатилетняя, пятидесятилетняя, глухая, тупая, ноющая, как ноют к дождю старые переломы. Она въедается в брёвна, в кирпич, в землю, становится частью дома, его запахом, его цветом. С ней можно жить. Многие и живут, не замечая. А свежая боль – острая, горячая, рвущаяся наружу. Она как незажившая рана: кровит при каждом движении.

Этот дом кровил.

Значит, не пожар. Не двадцать два года назад. Не дед Илья с папиросой. Кто-то умер здесь недавно. Совсем недавно. Месяц. Может быть, полтора. Здесь, в этом доме, в этом бетоне, под этой тяжестью.

Под ним.

Дуня медленно повернула голову к проёму в подвал. Проём был тёмным, чернее черноты. Из него тянуло холодом и сырым, известковым запахом, тем самым, из сна.

Она не встала. Она знала, что не сможет.

Вместо этого она подумала о другом. О том, что успела увидеть, прежде чем голос стих. Колокольчик. Маленький, холодный, звенящий. Что-то, что парень держал в руке и о чём «просто хотел спросить». «Чьё это».

И ещё было одно, совсем на краю сна, так глубоко, что она не была уверена, не почудилось ли. Когда сверху лилось серое и жидкое, и всё уже кончилось, и голос парня затих навсегда, где-то ещё ниже, ещё глубже, под гравием, под глиной, под старой, давно слежавшейся землёй, кто-то тихо засмеялся. Не зло. Не страшно. Как смеются девочки, когда им щекотно. Тоненько, на одной ноте. И колокольчик звякнул ещё раз, отдельно, сам по себе.

Дуня поёжилась и плотнее закуталась в одеяло.

В этот момент снаружи, внизу, на дороге, мелькнул свет.

Она увидела его сквозь мутную плёнку окна: два жёлтых пятна, фары, медленно ползущие вдоль подножия холма. Машина ехала со стороны деревни, не быстро. У поворота на горку остановилась. Фары погасли.

Дуня затаила дыхание.

Прошла минута. Две. Потом на склоне, на тропе, ведущей к дому, загорелся маленький белый огонёк. Фонарь. Он покачивался в такт шагам и поднимался вверх, к дому.

Дуня не двигалась. Сердце билось в горле. Она смотрела на огонёк, который становился всё ближе, и думала только об одном: свеча. Её свечу видно снаружи. Слабо, сквозь плёнку, но видно.

Фонарь поднялся до самой площадки перед домом и остановился. Шагов десять от двери. Луч пошарил по стене, по плёнке окна, по поддонам, по вагончику. Задержался на двери. На красной нитке поперёк проёма.

Потом погас.

Дуня слышала, как кто-то стоит там, в темноте, в десяти шагах. Не дышит. Не двигается. Просто стоит и смотрит.

Она не знала, сколько это продолжалось. Может быть, минуту. Может быть, десять. Потом шаги, тихие, осторожные, пошли прочь. Вниз по склону. Фонарь больше не загорался. Через какое-то время внизу хлопнула дверца машины, заурчал мотор, и фары, вспыхнув, поползли обратно, к деревне.

Дуня просидела до рассвета, не сомкнув глаз.

Рассвет пришёл серый, туманный, холодный. Свеча догорела и погасла сама около пяти. Дуня встала, когда окна посветлели, сложила одеяло, собрала вещи. Хлеб на подоконнике лежал там же, где она его оставила, только корка почернела и потрескалась, будто его неделю держали в сыром погребе. Дуня завернула его в тряпочку, чтобы потом закопать. Хлеб из больного дома нельзя ни есть, ни выбрасывать, его надо отдать земле.

Соляной круг на бетоне был цел, только у разрыва, со стороны подвала, соль потемнела и слиплась, как от влаги.

Нитка в дверях тоже была цела.

Дуня отвязала её, смотала, сунула в карман. Вышла на площадку. Внизу, над рекой, лежал туман, густой, молочный. На горке было ясно и холодно. На глине у входа, в десяти шагах от двери, отпечатались следы. Мужские ботинки, большие, с рифлёной подошвой. Обычные рабочие ботинки, какие носит половина мужиков в округе. Следы пришли снизу, постояли, потоптались на месте и ушли обратно.

Дуня присела рядом с одним отпечатком и долго на него смотрела. Потом достала телефон и сфотографировала. Она не знала зачем. Просто так.

В половине восьмого приехал Кочетов. Он вышел из машины с термосом и пакетом, и по его лицу Дуня поняла, что он почти не спал.

– Вы живы, – сказал он. Не то спросил, не то обрадовался.

– Жива.

– Я привёз завтрак. Кофе, бутерброды.

– Мне нельзя. До полудня. – Она кивнула на следы. – Это вы ночью приезжали?

Кочетов посмотрел на отпечатки, потом на неё.

– Нет. Я всю ночь был у себя. У Нины Павловны. Можете у неё спросить, она внизу до двух часов с бумагами сидела, я слышал. Кто-то приходил?

– Приходил.

– Кто?

– Не видела. Фонарь видела. Постоял и ушёл.

Кочетов помолчал, потом медленно поставил термос на поддон.

– Степан?

– Не знаю. Спросите его.

– Спрошу. – Он помолчал ещё. – Ну? Что-нибудь… узнали?

Дуня посмотрела на дом. На рыжие дорожки на кирпиче, которые в утреннем свете казались ещё ярче. На проём двери, за которым была темнота. На серое небо над голыми балками.

– Узнала, – сказала она. – Это не пожар. Это не старое. Тот, кто здесь умер, умер недавно. Месяц назад. Может, полтора. Молодой мужчина. Его ударили по голове и засыпали гравием. А потом сверху залили бетоном.

Кочетов не шелохнулся. Только лицо у него, и без того серое после бессонной ночи, стало совсем бескровным.

– Где? – спросил он хрипло.

Дуня кивнула на дом.

– Там. Под полом. Где-то внизу. Я не смогла спуститься.

– Это невозможно, – сказал Кочетов. – Это… Мы плиту лили в конце августа. Я сам был. Всё было чисто.

– Вы были всю ночь, пока лили?

– Нет. Днём. Утром начали, к вечеру закончили. А подсыпку готовили накануне. – Он запнулся. – Накануне я уезжал в город.

– Кто остался?

– Степан. Рабочие. – Он провёл рукой по лицу. – Евдокия. Вы понимаете, что говорите? Вы понимаете, что это… Если это правда, это уголовное дело. Это полиция. Это… А если неправда? Если это ваш сон? Я вскрою плиту, а там ничего?

– Я не прошу вскрывать.

– А что вы просите?

Дуня подняла с поддона свою сумку, перекинула через плечо.

– Я прошу ответить на один вопрос. Кто из ваших рабочих пропал в конце лета?

Кочетов смотрел на неё долго, не мигая. Внизу, у подножия холма, загудел мотор: к стройке подъезжал старый Степанов «жигулёнок».

– Никто не пропал, – медленно сказал Кочетов. – Один уволился. Сам. В конце августа. Степан говорил, уехал на вахту.

– Как его звали?

– Рома, – сказал Кочетов. – Ткачёв Роман. Из Перевалова. Хороший парень. Безотказный.

Глава 5. Работник, который уехал

Степан вылез из «жигулёнка» не сразу. Сначала посидел, положив руки на руль, глядя на Дуню и Кочетова через пыльное лобовое стекло, и только потом открыл дверцу. За ним, с пассажирского сиденья, выбрался Пират, а с заднего, к удивлению Дуни, девочка. Худенькая, лет одиннадцати, в синей курточке не по размеру и вязаной шапке с помпоном. Светлые волосы выбивались из-под шапки прямыми прядями. Девочка держала под мышкой большой альбом для рисования.

– Сонька, сиди в машине, – сказал Степан, не оборачиваясь.

Девочка не послушалась. Отошла на несколько шагов, к штабелю досок, села на нижнюю и раскрыла альбом на коленях. Пират лёг у её ног.

– Суббота, – пояснил Степан, подходя. – Школы нет, а мать у неё в Перевалове, сегодня не её день. Куда я её дену. – Он посмотрел на Дуню, на её помятое лицо, на сумку с одеялом, и спросил тихо: – Ну как?

– Ты ночью приезжал? – спросила Дуня.

– Я? – Степан моргнул. – Куда?

– Сюда. Около трёх.

– Да ты что, Евдокия Михайловна. Я дома был. Спал. – Он поморщился. – Ну, выпил немного, это да. Но дома. Сонька подтвердит. Да и чего мне тут ночью делать?

– Вот и я думаю, – сказала Дуня.

Она смотрела на его ботинки. Степан носил старые кирзовые сапоги, заляпанные раствором. Подошва гладкая, стёртая. Не те.

– Степан, – вмешался Кочетов. – Расскажи про Ткачёва.

Степан заметно вздрогнул.

– Про Ромку? А чего про него?

– Как он уволился. Когда. Что сказал.

– Да чего он сказал. – Степан снял кепку, почесал затылок, надел обратно. Дуня смотрела на его руки. Руки дрожали. – Ничего не сказал. Уехал, и всё. Тридцатого, кажись. Ну да, тридцатого. Мы утром заливку начали, я его ищу, а его нет. Вагончик открыт, рюкзака нет, койка пустая. Я ему звоню – выключен. Ну, думаю, загулял. А вечером пишет: «Степан Иваныч, извините, уехал на вахту, срочно позвали, расчёт не надо, потом созвонимся». Ну и всё. Больше не звонил.

– Покажи, – сказала Дуня.

– Чего?

– Сообщение.

Степан помедлил, потом полез в карман куртки, достал старый телефон с треснувшим стеклом, долго тыкал в него толстым пальцем, наконец протянул Дуне. На экране светилось сообщение. Номер, подписанный «Рома Ткач». Дата: тридцатое августа, девятнадцать сорок две. Текст был в точности такой, как пересказал Степан, только аккуратнее: с большой буквы, с запятыми, с точкой в конце.

Дуня пролистала выше. Предыдущие сообщения от «Ромы Ткача» были совсем другими. «иваныч я в магаз чё взять» – «ок» – «щас буду» – «там бетон привезли или нет». Без единой запятой, без единой большой буквы.

Она молча вернула телефон.

– А расчёт? – спросил Кочетов. – Я тебе на него деньги переводил. За август. Ты ему отдал?

Степан покраснел.

– Он же сказал, не надо.

– Он сказал «потом созвонимся». Ты ему звонил?

– Звонил. Выключен.

– А матери его? Ты знаешь, где он живёт, у тебя его адрес есть. Ты матери деньги отвёз?

– Глеб Арсеньевич, ну какая мать… – Степан замялся. – Он взрослый парень. Сам сказал. Я думал, позвонит, я ему переведу.

– Сколько там было? – спросил Кочетов ровно.

– Тридцать восемь.

– Тридцать восемь тысяч. – Кочетов кивнул, медленно, сам себе. – Хорошо. Об этом потом.

– Глеб Арсеньевич…

– Потом, Степан.

Степан замолчал, сгорбился, засунул руки в карманы. Дуня видела, что он не просто смущён. Он боится. И страх этот, она чувствовала, был не только из-за денег.

– Степан, – сказала она. – А где Рома ночевал?

– В вагончике. Сначала в доме, все в доме ночевали, пока тепло было. Он дольше всех. Потом в вагончик перебрался.

– Когда?

– Да в конце августа, за неделю где-то. Говорил, сны дурные.

– За неделю до чего? До того, как уехал?

– Ну да.

Дуня подумала. Значит, дом заболел раньше. Рома ещё был жив, когда дом начал кричать. Или не кричать, а пока ещё только вздрагивать, как вздрагивает зверь, учуяв беду. Или, может быть, дом заболел не от Ромы. Может быть, Рома просто первым почувствовал то, что уже было в нём. То, что смеялось глубоко под землёй.

– Двадцать восемь палочек, – сказала она вслух. – На стене. Это он?

– Он. Говорил, считаю, сколько тут живу. Хотел до сорока досчитать, потом домой съездить. – Степан помолчал. – Не досчитал.

– А что он делал перед тем, как уехать? Последние дни?

– Да как все. Кирпич таскал, раствор месил. Траншею копал.

– Какую траншею?

Степан махнул рукой за дом, к обрыву.

– Дренаж. Там вода стоит, от реки поднимается. Надо было отвести. Он копал три дня, один. Потом мы её засыпали щебнем, песком, плёнку положили.

– Кто засыпал?

– Я засыпал. После того как он уехал. – Степан посмотрел на неё с внезапным раздражением. – Евдокия Михайловна, ты чего меня допрашиваешь? Ты ж не милиция.

– Не милиция, – согласилась Дуня. – Иди работай, Степан. Спасибо.

Он ушёл к вагончику, сердито хлопнув дверью. Кочетов стоял рядом, глядя ему вслед, и молчал.

– Он что-то скрывает, – сказал он наконец.

– Все что-то скрывают. Вы тоже.

– Я вам не вру.

– Не врёте, – согласилась Дуня. – Но и не говорите.

Она повернулась и пошла к штабелю досок, где сидела девочка.

Соня не подняла головы. Она рисовала, низко склонившись над альбомом, и высунула кончик языка от усердия. Рисовала она цветными карандашами, короткими, исписанными почти до основания. Пират приподнял морду, посмотрел на Дуню, вильнул хвостом и снова уронил голову на лапы.

– Привет, – сказала Дуня.

– Здрасте.

– Можно посмотреть?

Соня помедлила, потом повернула альбом. Дуня присела рядом на корточки.

На листе был дом. Не этот, не кирпичный, а нарисованный так, как рисуют дома дети: квадрат, треугольник крыши, окошко с крестом, дверь. Только у этого дома не было крыши. Над квадратом стен вместо треугольника торчали коричневые палочки. Балки. Окно было не крестом, а глазом, с ресницами. И из глаза текли слёзы. Голубые, длинные, до самой земли.

Под домом, под зелёной полоской травы, был коричневый слой, а в нём лежал человечек. Палка-палка-огуречик, руки в стороны. Рот у человечка был открыт кругом. А ещё ниже, под ним, под вторым, тёмно-коричневым слоем, был нарисован второй человечек. Маленький, в треугольном платье. У него были длинные жёлтые волосы, и на руке, на палочке-руке, кружочек. Маленький, жёлтый. И от кружочка расходились короткие чёрточки. Как от солнышка. Или как от чего-то звенящего.