Последний рейс на Вязьму

Варя вытащила ключ из-под формы. Шнурок зацепился за пуговицу, и она едва не оборвала его. Руки не слушались. Она нашла скважину, старую, круглую, под самой ручкой двери, в которую никогда не вставляла ни одного ключа, потому что все двери в составе открывались стандартным четырёхгранником. Квадратный стержень вошёл туго, со скрипом. Она повернула.

Замок щёлкнул.

Варя открыла дверь и шагнула на переходную площадку.

Здесь было очень холодно. Холоднее, чем на улице. Холод шёл не снаружи, а от девятого вагона, как от открытой морозилки. И пахло. Гарью. Старой, сырой, въевшейся в железо и дерево гарью. И ещё чем-то сладковатым, тяжёлым, чему Варя не хотела давать имени.

Дверь девятого вагона была застеклена. Стекло мутное, в разводах, будто его давно никто не мыл. Варя наклонилась и посмотрела внутрь.

Коридор. Длинный, узкий, освещённый тускло, непонятно чем. Не лампами, а как будто самим воздухом. Ковровая дорожка на полу, красная, с зелёными полосками по краям, такие лежали в вагонах её детства. Занавески на окнах, белые, с вышитыми буквами. Двери купе открыты. Плацкартный, поняла Варя. Нет, не плацкартный. Купейный, старого образца, с деревянными панелями.

В купе сидели люди.

Ближние к ней купе были заполнены людьми, которые выглядели как обычные ночные пассажиры. Женщина в вязаном жакете сидела у окна, сложив руки на коленях. Мужчина средних лет в костюме смотрел перед собой. Двое пожилых людей сидели рядом и держались за руки. Молодой парень в спортивной куртке спал, привалившись к стенке. Все одетые, все неподвижные. Они ждали. Варя поняла это сразу, по их позам: так сидят в поезде за полчаса до прибытия, когда вещи собраны, бельё сдано и делать уже нечего.

А дальше, в глубине вагона, сидели другие.

Их было трудно разглядеть. Варя всматривалась и не могла понять, что мешает. Будто между ней и ними висел дым. Тонкий, серый, неподвижный. Силуэты в купе были как будто нарисованы карандашом и чуть растушёваны пальцем. Она различала очертания голов, плеч, рук. Ребёнок на коленях у взрослого. Кто-то, кто лежал на верхней полке, свесив руку. Кто-то, кто стоял в коридоре у окна, прижавшись лбом к стеклу. Они не двигались совсем. Даже не так, как ждущие. Так не двигаются фотографии.

Двадцать три, подумала Варя. Их было двадцать три.

А в самом конце коридора, у дальнего тамбура, стояла женщина с фонарём.

Варя видела её со спины. Тёмная форма, юбка ниже колена, плечи. Волосы собраны под форменный берет. Фонарь в опущенной руке, старый, железнодорожный, с жёлтым стеклом. Женщина стояла неподвижно и, кажется, смотрела в окно. Потом медленно пошла по коридору. Не к Варе. От неё. Дошла до последнего купе, остановилась, наклонилась к кому-то внутри. Варя не видела к кому.

Варя забыла, что надо дышать. Она стояла на холодной переходной площадке, прижавшись лбом к мутному стеклу, и смотрела на женщину с фонарём, и внутри у неё всё кричало одно-единственное слово, которое она не говорила вслух пятнадцать лет.

Женщина выпрямилась. Повернула голову.

И тут дверь девятого вагона распахнулась прямо Варе в лицо.

Варя отшатнулась, ударилась спиной о дверь восьмого и чуть не упала. Из девятого вагона на переходную площадку выскочила девочка. Она налетела на Варю, вцепилась ей в куртку обеими руками и забормотала быстро, захлёбываясь:

– Пустите, пустите меня, пожалуйста, я не хочу, они меня ждут, не отдавайте меня, пожалуйста, пожалуйста…

Девочка была лет шестнадцати, маленькая, худая, в джинсах и в летней футболке с каким-то выцветшим рисунком, без куртки, босиком. Волосы у неё были длинные, тёмные и мокрые. С них капало. Капли падали Варе на руки и были ледяными.

– Тихо, – сказала Варя. – Тихо. Я тебя не отдам.

Она не знала, почему это сказала. Слова вырвались сами. Девочка подняла на неё лицо, бледное, с синеватыми губами, с огромными тёмными глазами, и Варя увидела, что она плачет.

Из глубины девятого вагона послышались шаги. Тяжёлые, быстрые. Мужские.

– Белкина! – крикнул кто-то. – Ты куда, коза? А ну стой!

По коридору девятого вагона, мимо неподвижных пассажиров, шёл мужчина. Живой. Варя поняла это по тому, как он двигался: торопливо, неловко, задевая плечами стенки. Он был в тёмной куртке, такой же, как у тех, кто вёл бездомных на посадку. Молодой, крупный, бритоголовый, с телефоном в руке. Экран телефона светился, и этот свет выглядел в девятом вагоне совершенно чужим, как фонарик водолаза на дне.

Варя втолкнула девочку в тамбур восьмого вагона и шагнула следом.

Мужчина был уже у двери девятого. Он увидел Варю. Лицо у него стало сначала удивлённым, потом злым.

– Эй, – сказал он. – Ты кто такая? Девчонку верни.

Варя захлопнула дверь восьмого вагона и повернула ключ. Замок щёлкнул. Мужчина подбежал к двери, ударил по стеклу кулаком. Стекло задребезжало, но выдержало. Он дёрнул ручку. Дверь не поддалась.

– Открой! – крикнул он. Голос через стекло доносился глухо, как из-под воды. – Открой, дура! Ты не понимаешь, что делаешь! Она не твоя!

Варя стояла, прижимая к себе мокрую дрожащую девочку, и смотрела на него через стекло. Мужчина колотил в дверь, ругался, тыкал пальцем в телефон, пытаясь кому-то позвонить, и ругался ещё сильнее, потому что связи, очевидно, не было.

А за его спиной, в глубине коридора девятого вагона, стояла женщина с фонарём.

Она повернулась к Варе лицом. Расстояние было большое, весь вагон, и света было мало, и стекло было мутное. Варя видела только силуэт, тёмную форму, берет и жёлтый круг фонаря. Лица она не видела.

Женщина подняла фонарь. Медленно. Выше плеча. Так проводники поднимают фонарь на перроне, когда подают сигнал машинисту: всё в порядке, двери закрыты, можно ехать.

Потом опустила.

Поезд дёрнулся.

Мужчина в девятом вагоне перестал колотить в дверь и обернулся. Видимо, тоже увидел фонарь. Он отступил от двери, выругался ещё раз, коротко и зло, и ушёл вглубь вагона. Дверь девятого медленно закрылась сама. Сквозь два стекла и переходную площадку Варя ещё видела, как жёлтый огонёк качается в конце коридора, потом поезд набрал ход, и в стёклах замелькали отражения её собственного тамбура.

Варя отвела девочку от двери. Та всё ещё держалась за её куртку, не отпускала.

– Пойдём, – сказала Варя. – Пойдём ко мне. Там тепло.

Она повела её по тёмному коридору мимо спящих пассажиров. Девочка шла босиком, неслышно. Варя оглянулась и увидела, что на ковровой дорожке за ними остаются мокрые следы. Маленькие, узкие, как от только что вылезшего из воды ребёнка.

В служебном купе Варя усадила её на свою полку, закутала в два одеяла, включила маленькую лампу. Налила из титана чаю в мамин подстаканник, бросила три куска сахара, размешала.

– Пей.

Девочка взяла подстаканник обеими руками. Пальцы у неё были тонкие, с обкусанными ногтями, с облупленным розовым лаком. Она отпила, поморщилась.

– Не сладко, – сказала она удивлённо.

– Я три куска положила.

– Не сладко, – повторила девочка и отпила ещё. – И не горячо. Вообще никак.

Варя села напротив. Протянула руку и осторожно коснулась её запястья. Кожа была холодная. Ровно холодная, как у старушки на кладбище. Пульса не было.

– Как тебя зовут? – спросила Варя.

– Ася. – Девочка облизнула синеватые губы. – Белкина Ася. Анастасия. Мне шестнадцать. – Она нахмурилась. – Мне было шестнадцать. Я не знаю, как правильно.

– Откуда ты, Ася?

– Из Вязьмы. С Заречной улицы. – Ася посмотрела в чёрное окно, где в стекле отражались они обе, и Варя заметила, что отражение Аси двигается на полсекунды позже, чем она сама. – Я на речку пошла. С девчонками. Вечером, в июле, жарко было очень. Купаться. Я на тот берег поплыла, на спор. А там течение. И я…

Она замолчала. Чай в подстаканнике дрожал.

– Я не помню, – сказала Ася. – Я помню, что плыла. А потом сразу темно, и поезд. И едешь, едешь. И не холодно, и не страшно, и не больно, просто ничего. А потом кто-то читает моё имя. И я встаю. И вдруг всё становится как настоящее, вагон, свет, люди. И этот, лысый, ходит со списком, считает нас по головам, как овец. А потом он по телефону разговаривал, когда связь появилась, и я услышала.

– Что услышала?

– Он сказал: «Белкина на месте. Залог на следующий четверг, из ночлежки. Шабанов в курсе». А потом засмеялся и сказал: «Неделя, и обратно. Как в санатории». – Ася посмотрела на Варю огромными мокрыми глазами. – Что такое залог? Почему обратно? Я не хочу обратно. Там ничего нет. Совсем ничего. Вы понимаете? Там даже меня нет.

Варя не знала, что ответить. Она взяла её ледяную руку в свои и держала.

– А кто читал твоё имя, ты знаешь?

– Нет. – Ася помотала головой, и с мокрых волос на одеяло полетели брызги. – Голос мужской. Старый. Я его не знаю. – Она вдруг вскинула глаза. – А мама? Мама знает? Это мама меня позвала?

– Не знаю, Ася.

– А какой сейчас год?

Варя сказала.

Ася долго молчала. Потом медленно поставила подстаканник на столик, аккуратно, чтобы не расплескать, хотя чай в нём уже почти не дрожал.

– Семь лет, – сказала она. – Меня не было семь лет.

– Да.

– А мама же… Маме же сорок три теперь. – Она засмеялась, тонко, жалко, и сразу перестала. – Она меня не узнает. Я ведь не выросла.

– Узнает, – сказала Варя.

Она не была уверена. Она вообще больше ни в чём не была уверена. Она сидела в служебном купе восьмого вагона, напротив мёртвой девочки с мокрыми волосами, держала её холодную руку и думала о том, что через пятьдесят минут поезд придёт в Вязьму, что на перроне их будет ждать чёрный микроавтобус и человек с лицом как топор, что бритоголовый из девятого вагона знает её в лицо, и что она пообещала Рябову только смотреть.

А ещё она думала о фонаре, поднятом выше плеча. Всё в порядке. Двери закрыты. Можно ехать.

Только это был не мамин сигнал машинисту. Это был сигнал ей. И Варя пока не понимала, куда именно ей разрешили ехать.

Глава 6. Бельевые мешки

До Вязьмы оставалось сорок восемь минут, и за эти сорок восемь минут Варя успела передумать больше, чем за всю предыдущую неделю.

Сначала она хотела спрятать Асю в туалете. Глупо: туалеты перед прибытием закрывают на санитарную зону, а потом открывают, и первым делом туда заглядывает любой, кто ищет. Потом подумала про угольный ящик у печки. Ещё глупее: ящик маленький, туда не поместится и собака. Потом про багажное отделение над коридором, третью полку в служебном. Там лежали запасные одеяла, и если Асю завалить ими, то снизу видно не будет. Но если кто-то встанет на нижнюю полку и сунет руку, то найдёт сразу.

– Они придут, – сказала Ася. Она сидела, закутанная в одеяла, и смотрела в окно, где за стеклом медленно светлело. – Тот лысый. Он видел, куда я побежала.

– Видел.

– И что вы сделаете?

Варя посмотрела на неё. Потом на свою полку. Потом на угол служебного купе, где стояли два больших брезентовых мешка, в которые проводники складывают использованное бельё перед сдачей. Мешки были серые, грязные, с номером вагона, выведенным краской через трафарет. Один уже наполовину полный: Варя начала собирать наволочки с тех, кто сошёл в Гагарине.

– Ты маленькая, – сказала Варя. – Это хорошо.

Ася проследила за её взглядом и всё поняла.

– В грязное бельё? – спросила она с таким возмущением, что Варя чуть не рассмеялась.

– В грязное бельё. Ты же не дышишь?

Ася задумалась.

– Не знаю, – сказала она. – Я не проверяла. Кажется, дышу. По привычке.

– Попробуй не дышать.

Ася закрыла рот, зажала нос пальцами и замерла. Варя смотрела на часы. Минута. Две. Три. Ася сидела спокойно, только глаза у неё становились всё больше и испуганнее. На четвёртой минуте она разжала пальцы.

– Мне не надо, – прошептала она. – Мне совсем не надо дышать. Я правда умерла.

Она сказала это так, будто только сейчас поверила. До этого, поняла Варя, она всё ещё надеялась, что это сон, или ошибка, или чья-то злая шутка. А теперь в её мокрых глазах было что-то такое, на что Варя не могла смотреть.

– Ася, – сказала Варя. – Послушай меня. Мы потом с этим разберёмся. Со всем разберёмся. А сейчас надо, чтобы тебя не нашли. Хорошо?

– Хорошо, – сказала Ася.

Варя пошла по вагону. Пассажиры ещё спали, будить их было рано. Она тихо снимала наволочки с пустых полок, сворачивала простыни, собирала полотенца. Через десять минут второй мешок был заполнен на треть. Варя вернулась в служебное, высыпала половину белья из первого мешка на свою полку.

– Залезай.

Ася залезла. Она свернулась на дне мешка, подтянув колени к подбородку, как маленький ребёнок в утробе. Варя засыпала её сверху наволочками и полотенцами, оставив у лица складку, чтобы было видно, если что. Потом подумала, что видно не надо, и засыпала совсем. Мешок стоял в углу, пузатый, бесформенный, ничем не отличимый от второго.

– Ты как там?

– Пахнет, – глухо донеслось из мешка. – Ногами.

– Терпи.

– Я терплю. Я всё-таки умерла, а не в санатории.

Варя села на полку и закрыла лицо руками. Её трясло. Только теперь, когда руки освободились, её начало трясти по-настоящему, крупной дрожью, от плеч до коленей. Она сидела и тряслась, а за окном светлело, и поезд стучал на стыках всё медленнее.

Потом она встала и пошла будить пассажиров.

Близнецы проснулись одновременно и тут же начали драться за то, кто первый пойдёт умываться. Мать растащила их, не открывая глаз. Пожилой мужчина в очках сложил газету и аккуратно убрал во внутренний карман пиджака. Рыжая студентка вспомнила про телефон, побежала в служебное. Варя её опередила, вынесла телефон в коридор.

– Ой, спасибо, – сказала студентка. – А что у вас там так холодно? Как будто окно открыто.

– Печку не топила, – сказала Варя. – Экономлю уголь.

Студентка понимающе кивнула. Варя посмотрела ей вслед и вдруг увидела на ковровой дорожке, от торцевого тамбура до служебного купе, цепочку маленьких тёмных пятен. Мокрые следы босых ног. Они уже подсыхали по краям, но всё ещё были отчётливо видны.

Варя метнулась к титану, налила полный стакан кипятку, пошла по коридору, будто бы неся чай пассажиру, и на полпути споткнулась. Кипяток выплеснулся на дорожку. Варя ахнула громко, на весь вагон, схватила тряпку, принялась вытирать, размазывая мокрое пятно всё дальше и дальше, до самого тамбура.

– Осторожнее, девушка, – сказал пожилой мужчина в очках. – Обожглись?

– Нет, всё хорошо. Простите.

В пять двенадцать поезд пришёл в Вязьму.

Варя открыла дверь, откинула площадку, протёрла поручни. Встала с флажком. На перроне было то же, что неделю назад: снег, жёлтый вокзал, фонари, женщина в оранжевом жилете с метлой. И чёрный микроавтобус у дальнего конца перрона.

И Рябов.

Он стоял у фонарного столба напротив восьмого вагона, в форме, в шапке, руки в карманах. Лицо у него было белое, как снег под ногами. Он не смотрел на Варю. Он смотрел мимо неё, в хвост поезда, туда, где из открытых дверей девятого вагона один за другим спускались на перрон люди. Варя видела, как у него ходят желваки.

Пассажиры восьмого вагона выходили, прощались. Близнецы прыгнули с площадки на перрон одновременно, мать закричала на них. Студентка помахала рукой. Мимо Вари в это время проходили другие. Мёртвые. Восемь человек: Варя посчитала. Женщина в вязаном жакете. Мужчина в костюме. Пожилая пара. Парень в спортивной куртке. Ещё трое. Они шли к микроавтобусу, а у микроавтобуса их ждали живые: кто-то плакал, кто-то бросался на шею, кто-то стоял неподвижно, не решаясь подойти.

Потом из девятого вагона выпрыгнул бритоголовый. Он не пошёл к микроавтобусу, а побежал. Добежал, что-то быстро заговорил человеку, который стоял у открытой двери машины. Человек выслушал. Повернулся.

Шабанов. Сухой, высокий, с выбритым затылком, с лицом как топор. Он постоял, глядя вдоль поезда, потом неторопливо пошёл по перрону. Бритоголовый шёл за ним, отставая на полшага.

Шабанов дошёл до штабного вагона, где у двери стоял Хрусталёв. Варя видела их издалека. Шабанов что-то сказал, протянул Хрусталёву листок. Хрусталёв посмотрел на листок, покачал головой. Шабанов сказал ещё что-то. Хрусталёв развёл руками и снова покачал головой. Варя видела, как у него сгорбилась спина.

Потом Шабанов пошёл дальше. Мимо третьего вагона. Мимо четвёртого. Он шёл не спеша и заглядывал в окна. Мимо пятого. Шестого. Седьмого.

Он остановился перед Варей.

Вблизи он оказался старше, чем ей казалось. Лет шестьдесят, может, больше. Кожа на лице сухая, обветренная, вся в мелких морщинах, как старая карта. Глаза светлые, водянистые, без ресниц. От него пахло табаком и хорошим одеколоном.

– Здравствуйте, Варвара Андреевна, – сказал он.

Голос был негромкий, вежливый, почти ласковый. Варя не ответила. Она стояла с флажком и смотрела ему в переносицу, как учили на курсах смотреть на агрессивных пассажиров.

– Отчество у вас, кстати, по деду, – продолжил Шабанов. – По бабушкиному мужу. Андрей Николаевич Лесков, царствие ему небесное. Мама ваша вас на свою фамилию записала, и отчество дала отцовское, хотя отца вашего никто в глаза не видел. Мне всегда это нравилось. Самостоятельная женщина была Нина Андреевна. Очень самостоятельная.

– Что вам нужно? – спросила Варя.

– Мне нужна девочка. – Шабанов говорил тихо, без нажима, будто обсуждал погоду. – Шестнадцати лет. Тёмненькая, мокрая. Сбежала из хвоста на технической стоянке. Мой сотрудник говорит, она к вам побежала. И что вы её к себе забрали и дверь заперли. Каким-то ключом.

– Ваш сотрудник ошибается.

– Он редко ошибается. – Шабанов чуть наклонил голову, разглядывая её. – Варвара Андреевна, давайте я вам объясню, как дело обстоит. Эта девочка – не ваша. Она вообще не человек, в общепринятом смысле. Она – договор. За неё заплачено. Очень большие деньги, и не мной. Человек, который заплатил, ждёт её. Он болен, ему недолго осталось, он хочет увидеть дочь. Вы же не хотите лишить умирающего последней встречи?

– Я не знаю, о чём вы.

– Понимаю. – Шабанов кивнул. – Разрешите, я пройду в вагон. Посмотрю.

– Пассажирам не положено.

– Я не пассажир.

Он поднялся по ступенькам, и Варя, не успев подумать, отступила, пропуская его. Бритоголовый полез следом.

Шабанов прошёл по вагону медленно, внимательно. Заглядывал в каждый отсек. Поднимал нижние полки, под которыми лежали только пыль и забытая кем-то пластиковая бутылка. Проверил верхние багажные. Открыл туалет. Открыл торцевой тамбур, посмотрел на дверь в переход, потрогал скважину под ручкой пальцем. Варя стояла в коридоре и чувствовала, как по спине стекает холодный пот.

Потом он остановился у мокрого пятна на дорожке.

– Что это?

– Кипяток пролила, – сказала Варя. – Споткнулась.

Шабанов присел на корточки. Потрогал пятно. Понюхал пальцы. Поднял на Варю светлые глаза без ресниц.

– Кипяток, – повторил он. – Холодный.

– Остыл.

– Остыл, – согласился Шабанов и выпрямился. – Бывает.

Он пошёл к служебному купе. Варя пошла за ним. Ей казалось, что пол под ногами стал мягким, как вата.

В служебном купе Шабанов остановился на пороге. Огляделся. Мамин подстаканник на столике, чай в нём, недопитый и холодный. Полка, на которой валялось высыпанное бельё. Два мешка в углу, пузатые, серые.

– Это что?

– Бельё. На сдачу.

Шабанов шагнул к мешкам. Наклонился. Протянул руку.

– Корней Иваныч!

Голос был такой громкий и такой начальственный, что Варя подскочила. Шабанов тоже обернулся, не убрав руки.

В коридоре стоял Хрусталёв. Он запыхался, лицо у него было красное, китель расстёгнут на верхнюю пуговицу.

– Корней Иваныч, – повторил он. – Там это. В Москву звонят. Ваш человек велел передать: сам звонит.

Шабанов медленно выпрямился. Посмотрел на Хрусталёва долгим взглядом.

– Сам? – переспросил он.

– Сам. Велел срочно. Связь у вокзала, в машине не берёт.

Шабанов постоял ещё секунду. Потом повернулся к Варе.

– Мы с вами ещё поговорим, Варвара Андреевна, – сказал он. – Бабушке привет передавайте. Агнии Фёдоровне. Хорошая женщина, строгая. Дом у неё деревянный, старый. Печка, говорят, плохая, труба кривая. Вы бы ей сказали, чтобы осторожнее топила. Знаете, как бывает: зима, мороз, топят по ночам. А дом деревянный.

Он ушёл. Бритоголовый ушёл за ним, оглянувшись на Варю с плохо скрытой злостью. Варя стояла в дверях служебного купе и не могла пошевелиться.

Хрусталёв подождал, пока они спустятся на перрон. Потом подошёл к ней вплотную.

– Никто никому не звонит, – сказал он очень тихо. – У тебя минут пять, пока он поймёт. Что бы у тебя там ни было, убирай.

– Аркадий Семёнович…

– Я тебе ничего не говорил. – Он не смотрел на неё. – Я ничего не видел. Я старый, у меня давление. Поняла?

– Поняла.

– Дура ты, Лескова. Вся в мать.

Он ушёл, на ходу застёгивая китель.

Варя схватила мешок, тот, где была Ася. Он оказался тяжёлым, тяжелее, чем она думала. Она поволокла его к выходу, второй закинула на плечо. Спустилась на перрон, чуть не упав со ступенек.

На перроне стоял Рябов.

– Варвара, – сказал он. Голос у него был странный, сдавленный. – Я видел. Я всё видел. Они вышли оттуда. Из вагона. Там был вагон.

– Помогите, – сказала Варя.

Рябов посмотрел на неё, на мешки, и что-то в его лице переключилось, как переключается стрелка. Удивление осталось, но поверх него встало что-то деловое, собранное.

– Что в мешке?

– Девочка.

– Живая?

– Нет.

Рябов закрыл глаза. Открыл.

– Ладно, – сказал он. – Куда нести?

– На склад. Бельевой. Он в торце вокзала, у почты.

Рябов взял у неё мешок с Асей, легко, будто там действительно были одни наволочки. Варя увидела, как он чуть дрогнул, когда взялся за мешок, будто обжёгся холодом через брезент. Ничего не сказал. Пошёл по перрону, широко и уверенно, как ходит полицейский на обходе. Варя пошла следом, со вторым мешком на плече.

– Я пришёл в пять, – говорил Рябов на ходу, не поворачивая головы, ровным голосом, каким диктуют протокол. – Встал у столба. Билет держал в кармане, как вы сказали. Поезд подошёл. Восемь вагонов. Я посчитал. Восемь, и красный фонарь на хвосте. А потом я моргнул. Просто моргнул, понимаете? И фонаря не стало. А за восьмым стоял ещё один. Зелёный, старый. Я такие только в кино видел, про войну. На путях за ним снег лежал ровный, а под колёсами – колея. Чёрная, как будто он там всегда стоял.

– Я знаю, – сказала Варя.

– Из него стали выходить. Я сначала подумал – пассажиры. Обычные. А потом мимо меня прошёл мужчина в пиджаке, и я посмотрел ему в лицо. – Рябов сглотнул. – Я его знаю, Варвара. Это Кравцов, директор нашего мясокомбината. Его хоронили в позапрошлом году. Весь город хоронил. Я в оцеплении стоял. Опять в оцеплении.

– Он вас узнал?

– Нет. Он ни на кого не смотрел. Он шёл к машине, а там его жена стояла. Вдова. Она его обняла и закричала. Тихо закричала, понимаете? Так, что только я услышал.

Варя ничего не ответила. Они шли мимо шестого вагона, мимо пятого, мимо четвёртого. Проводники стояли у дверей с флажками и смотрели куда угодно, только не в хвост.

– И ещё, – сказал Рябов. – В дверях этого вагона стояла женщина. В форме. С фонарём. Она стояла, пока все не вышли, а потом посмотрела на меня. Прямо на меня. И ушла внутрь.

– Какая она была? – спросила Варя, и голос у неё сорвался.

Рябов впервые за всё это время повернул к ней голову.

– Похожая на вас, – сказал он.

У дальнего конца перрона, у микроавтобуса, Шабанов говорил по телефону. Варя видела, как он опустил трубку, посмотрел на экран, нахмурился. Потом поднял голову и посмотрел в их сторону. На Варю. На полицейского рядом с ней. На мешок у полицейского в руках.

Рябов не замедлил шаг. Варя тоже.

Они дошли до бельевого склада, маленькой двери в торце вокзального здания с табличкой «Приём белья с 5:00 до 7:00». Дверь была открыта. Внутри, за стойкой, сидела толстая заспанная кладовщица и пила чай из термоса.

– Восьмой вагон, шестьсот шестьдесят восьмой, – сказала Варя, сваливая мешок с плеча на стойку. – Один мешок. Второй – не сдаю, там рваное, на списание. Я акт потом принесу.

– Неси когда хочешь, – зевнула кладовщица. – Тут всё рваное.

Рябов вышел со вторым мешком через боковую дверь склада, которая вела на привокзальную площадь. Варя пошла за ним. На площади, на стоянке, стояла старая зелёная «Нива» с облупленным крылом.

– Моя, – сказал Рябов. Открыл заднюю дверь, аккуратно положил мешок на сиденье. – Садитесь вперёд.

Варя села. Рябов сел за руль. Повернул ключ. «Нива» закашлялась, затряслась и завелась со второго раза.

– Куда?

– Ямская, тридцать два. К бабушке.

Рябов кивнул и выехал со стоянки. Варя оглянулась. Чёрный микроавтобус стоял на прежнем месте, у перрона, и никто за ними не ехал. Пока.