Последний рейс на Вязьму

– Имя? – спросил Рябов, уже держа ручку над блокнотом.

– Не назвал. Или назвал, а я не запомнила. – Бабушка покачала головой. – Пятнадцать лет, Тимофей. Я тогда думала, это просто какое-то служебное дело. А потом через два дня… Потом мне было не до ревизоров.

– «Я буду в вашем вагоне», – медленно повторила Варя.

– Он и был, – сказал Рябов. – Номер двадцать четыре. Служебное купе, рядом с ящиками.

Бабушка закрыла глаза. Долго сидела так, и никто не решался заговорить.

– Значит, Нина была не одна, – сказала она наконец. – Хоть так. Хоть не одна.

– Я должна сегодня работать, – сказала она наконец. – Обратный рейс. В двадцать три десять.

– Не ходи, – сказала бабушка.

– Если не выйду, меня снимут с маршрута. Возьмут кого-нибудь другого на восьмой. И я больше никогда не попаду в тот тамбур.

– Я останусь, – сказал Рябов. – Здесь. У меня завтра выходной. Посижу с Агнией Фёдоровной.

– Шабанов…

– Шабанов не полезет в дом, где сидит полицейский. Не сейчас. Ему лишний шум не нужен. – Рябов посмотрел на неё. – А ты в Москве не задерживайся. Возвращайся первым поездом. В пятницу будь здесь.

Он сказал ей «ты», впервые, и сам, кажется, этого не заметил. Варя заметила.

В десять вечера она вышла из дома. Рябов проводил её до калитки. Ночь была ясная, морозная, над крышами висела ущербная луна. На противоположной стороне улицы, у соседского забора, стояла машина с выключенными фарами. Внутри кто-то сидел, и в темноте салона тлел огонёк сигареты.

– Видишь? – тихо спросила Варя.

– Вижу, – сказал Рябов. – Пусть сидит. Мёрзнет.

Он постоял, глядя на машину. Потом снял с пояса фонарик, большой, полицейский, включил и направил луч прямо в лобовое стекло. Огонёк сигареты дёрнулся и погас. Машина завелась и медленно уехала.

– Детский сад, – сказал Рябов. – Иди. Я тут.

Варя пошла. На углу она обернулась. Рябов стоял у калитки, высокий, в расстёгнутой куртке, с фонариком в руке, и смотрел ей вслед. За его спиной светилось окно маминой комнаты, и в окне был виден силуэт девочки с косой, которая тоже смотрела на улицу. Варя подумала, что так, наверное, выглядят люди, которых оставляют сторожить дом. И что ей очень давно никто не смотрел вслед.

На вокзале Варя приняла вагон, проверила титан, разложила бельё. Пассажиров было пятнадцать. Хрусталёв прошёл мимо неё по перрону и не сказал ни слова, только чуть заметно кивнул.

В двадцать два пятьдесят пять она обернулась.

Девятый вагон стоял на своём месте. Двери были открыты. Жёлтый огонёк горел в дальнем окне.

По перрону шли люди. Варя узнала их сразу, хотя видела всего раз, неделю назад, в полутьме: это были те, кто вышел из девятого в её первое утро. Мужчина в длинном сером пальто и шляпе. Молодая женщина в болоньевой куртке. Старик с тростью и стоящими часами. Ещё несколько. И старушка с пустой авоськой, в пальто с цигейковым воротником. Клавдия Ивановна Орешкина. Её вёл под руку сын, Виктор, без шапки, с красными ушами, и лицо у него было уже не мокрое, а серое, как у человека, который не спал неделю.

Поравнявшись с восьмым вагоном, Клавдия Ивановна подняла голову и увидела Варю. Улыбнулась. Кивнула ей, как старой знакомой. И пошла дальше, мелкими шажками, к зелёному вагону с овальными табличками. Варя смотрела ей вслед и думала, что прошла ровно неделя. Семь дней. Ни часом больше.

Рядом с каждым шёл кто-то живой. Мужчину в пальто провожала женщина его лет, с прямой спиной, и держала его под руку так крепко, что побелели костяшки. Молодую женщину в болоньевой куртке провожала девочка-подросток, наверное, дочь. Девочка не плакала. Она шла и смотрела перед собой, и лицо у неё было такое, будто ей только что поставили укол.

А позади, отдельно, вели залогов.

Варя заставила себя смотреть. Она смотрела и запоминала. Мужчина лет пятидесяти, в рваном пуховике, с перевязанной грязным бинтом рукой. Женщина неопределённого возраста, с опухшим лицом, в мужских ботинках. Двое парней, совсем молодых, по виду из деревни, в одинаковых спортивных костюмах, испуганные и пьяные. Старик в ватнике, который шёл сам, без провожатых, и что-то бормотал себе под нос. Ещё двое, которых Варя не разглядела.

Их вели те же люди в тёмных куртках. И женщина в белой стёганой куртке шла рядом, с папкой в руках, и что-то говорила старику в ватнике, ласково, как говорят медсёстры в больнице. Старик кивал.

Когда процессия поравнялась с восьмым вагоном, Варя сделала шаг навстречу женщине в белой куртке. Вблизи та оказалась совсем молоденькой, лет двадцати двух, с румяными от мороза щеками, с аккуратной чёлкой и с бейджиком на груди: «Елизавета. Волонтёр». Глаза у неё были добрые и немного сонные.

– Извините, – сказала Варя. – Вы из фонда?

– Да, – улыбнулась девушка. – Программа «Дорога домой». Вы проводница? Ой, как хорошо. Вы им чайку дадите, если что? Они замёрзли, бедные.

– Куда они едут?

– Домой. К родным. – Лиза посмотрела на старика в ватнике с такой нежностью, будто это был её собственный дед. – Мы их находим на вокзале, разговариваем, узнаём, где семья. Покупаем билет, даём денег на дорогу. В Москве их встречают наши партнёры и развозят по адресам. Это очень хорошая программа. У нас уже больше двухсот человек вернулись к семьям.

– А вы хоть раз видели, как они вернулись? – спросила Варя. – Хоть одно письмо? Хоть один звонок от родных?

Лиза моргнула. Улыбка у неё стала чуть растерянной.

– Ну… Это же не моя часть работы. Это партнёры в Москве. Ирина Львовна говорит, что всё отслеживается. Нам показывали отчёт.

– С фамилиями?

– Фамилии – это персональные данные, – машинально сказала Лиза, явно повторяя чужие слова, и тут же нахмурилась, будто сама впервые их услышала. – А почему вы спрашиваете?

– Потому что они не доезжают до Москвы, – сказала Варя.

Лиза смотрела на неё. Румянец на её щеках медленно бледнел.

– Елизавета! – окликнул кто-то из людей в тёмных куртках. – Пойдём, нам ещё отчёт сдавать.

Лиза вздрогнула, оглянулась. Потом снова посмотрела на Варю, быстро, испуганно, и пошла к вокзалу, прижимая папку к груди. У самого входа она обернулась ещё раз.

Варя достала из кармана тетрадь Гены. Открыла на последней странице, где кончались его записи. Взяла ручку. Пальцы не слушались, буквы получались кривыми, но она написала:

«Четверг. Обратный. Ушло девять. Залогов девять. Старик в ватнике. Женщина в мужских ботинках. Мужчина с бинтом на руке. Двое парней в спортивных костюмах».

Она не знала их имён. Она подумала, что никто, наверное, не знает их имён, и что если она сейчас не запишет хотя бы приметы, то через неделю не останется ничего. Ни имени, ни примет, ни следа на снегу.

– Варвара Андреевна.

Шабанов стоял у её двери. Как он подошёл, она не заметила.

– Вы что-то пишете? – вежливо поинтересовался он.

Варя закрыла тетрадь и убрала в карман.

– Отчёт о рейсе.

– Похвально. – Шабанов чуть улыбнулся. – Я ненадолго. Вы, наверное, уже знаете, кто ждёт девочку. Ваш лейтенант умный, он узнает быстро.

Варя молчала.

– Олег Викторович – человек больной, – продолжил Шабанов. – Рак поджелудочной. Врачи дают ему месяц, может, два. Он бросил дочь, когда ей было пять, и жалеет об этом каждый день. Он заплатил за то, чтобы сказать ей одно слово. «Прости». Вы понимаете? Одно слово. Он сидит сейчас в гостинице на Ленина и ждёт. А вы прячете от него дочь у бабушки на Ямской.

– Пусть сам придёт, – сказала Варя.

Шабанов поднял бесцветные брови.

– Простите?

– Если он хочет сказать «прости», пусть сам придёт. Без вас. Без микроавтобуса. Без людей в куртках. Пусть придёт и постучит в дверь, как нормальный человек. Ася решит, открывать или нет.

Шабанов смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.

– Я передам, – сказал он. – Но вы должны понимать, Варвара Андреевна. Девочка всё равно сядет в этот вагон. Через неделю. Или сгорит. Третьего не дано. Вы ей ничего не изменили. Вы только украли у неё неделю с отцом. И у него тоже.

– А вы? – спросила Варя. – Вы ей что-нибудь изменили? Вы её спросили, хочет ли она?

Шабанов улыбнулся шире. Улыбка у него была неприятная: только губы, без глаз.

– Мёртвых не спрашивают, – сказал он. – Их заказывают.

Он ушёл. Варя стояла у двери с флажком и смотрела, как девять мёртвых и девять живых поднимаются в зелёный вагон с овальными табличками, как женщина в белой куртке машет им вслед рукой, как девочка-подросток, проводившая мать, стоит у ступенек и не уходит, пока дверь не закрывается сама.

Поезд тронулся в двадцать три десять.

В ноль часов пять минут он встал у Сухой Ветлы. Варя стояла в торцевом тамбуре, не включая света, и смотрела через стекло. Она видела, как за дверью девятого вагона, в коридоре, медленно проплыл жёлтый огонёк фонаря. Остановился. Будто кто-то заглянул в стекло с той стороны.

Варя подняла руку. Медленно. Выше плеча.

Огонёк качнулся. Поднялся. Опустился.

А потом лязгнула расцепка, и девятый вагон ушёл назад, в темноту, увозя восемнадцать человек, и снег за ним лёг на рельсы ровно, как будто там никогда ничего не было.

Варя вернулась в служебное купе, села и открыла тетрадь. Под своими записями дописала ещё одну строчку:

«Она меня видит».

Через полчаса в дверь служебного постучали. Хрусталёв вошёл без приглашения, тяжело опустился на откидное сиденье напротив, снял фуражку и положил её на колени. Вид у него был измученный.

– Чаю дашь? – спросил он.

Варя налила. В обычный стакан, в обычный подстаканник, казённый. Хрусталёв посмотрел на мамин, стоявший рядом, и ничего не сказал. Пил долго, мелкими глотками, грея руки.

– Я видел, – сказал он наконец, глядя в стакан. – Из своего тамбура. Ты ей руку подняла. А она тебе фонарём ответила.

– Да.

– Пятнадцать лет, – сказал Хрусталёв. – Пятнадцать лет я на этом поезде. Каждую неделю. Туда и обратно. Каждую неделю стою в тамбуре на этой стоянке. И ни разу. Ни разу она мне не ответила. Смотрит сквозь меня, как сквозь стекло.

Он поставил стакан на столик. Рука у него дрожала.

– Почему? – спросила Варя.

Хрусталёв долго молчал. Потом надел фуражку, встал.

– Потому что есть за что, – сказал он. – Спокойной ночи, Лескова.

Он вышел. Варя смотрела на закрытую дверь, потом на тетрадь, потом снова на дверь, и думала о том, что в этом поезде, кажется, нет ни одного человека, который не прятал бы чего-нибудь в своём бельевом мешке.

Глава 9. Сухая Ветла

В пятницу Варя вернулась в Вязьму дневным поездом. Ехала сидя, у окна, и всю дорогу смотрела на проплывающие мимо станции, перелески, переезды, деревни с покосившимися заборами. Она проезжала этот путь сотни раз, в детстве с бабушкой, потом одна, студенткой. Никогда раньше она не замечала, сколько вдоль дороги брошенных платформ. Бетонные плиты, заросшие ивняком. Ржавые таблички без названий. Будки с выбитыми окнами. Как будто железная дорога была длинным коридором, вдоль которого когда-то жили люди, а потом ушли, оставив двери открытыми.

Сухую Ветлу днём поезд проскочил, не сбавляя хода. Варя успела увидеть только краешек: серые плиты платформы, засыпанные снегом, столб без фонаря, чёрную стену ельника. И сразу за ней мост. Короткий, металлический, клёпаный, с фермами по бокам, над узкой тёмной речкой в снежных берегах. Колёса прогрохотали по мосту гулко и отрывисто, будто кто-то пробежал по железной крыше. Варя вцепилась в подлокотник. Потом мост кончился, и снова потянулся лес.

Рябов встречал её на вокзале. Без формы, в той же тёмной куртке и в вязаной шапке. Он сказал, что Ася в порядке, сидит с бабушкой и учит её раскладывать пасьянс, а бабушка учит её решать квадратные уравнения, потому что «мозги должны работать, даже если всё остальное уже не работает». Сказал, что ночью у дома дважды проезжала машина, но никто не останавливался. Сказал, что выспался на диване под оленями лучше, чем дома.

– Поедем? – спросил он.

– Поедем, – сказала Варя.

Они поехали на Сухую Ветлу.

Дорога шла сначала по шоссе, потом свернула на старую бетонку, разбитую, в выбоинах, потом на грунтовку, которую никто не чистил. «Нива» шла по снегу уверенно, переваливаясь на кочках, как утка. Справа и слева стоял лес: ели, берёзы, снова ели. Деревни, мимо которых они проезжали, были почти пустые. В одной из пяти труб шёл дым. На одном из десяти заборов висел почтовый ящик.

– Мой дед здесь работал, – сказал Рябов, глядя на дорогу. – Я в детстве приезжал к нему на лето. Тут ещё жили тогда. В Сухой Ветле было дворов двадцать. Магазин, клуб. Электричка останавливалась три раза в день. А потом электричку отменили, магазин закрыли, люди разъехались. Последний раз я тут был лет пятнадцать назад. Мне было двенадцать. Как раз в ту осень.

– В ту самую?

– За месяц до. – Рябов помолчал. – Потом дед мне сказал: Тимка, сюда не езди больше. Я спросил почему. Он сказал: тут теперь ночью не наши ходят.

Сухая Ветла оказалась десятком почерневших изб вдоль единственной улицы, которая упиралась в железную дорогу. Окна заколочены. Крыши провалены. В конце улицы, у самого переезда, стоял шлагбаум, поднятый навсегда и вросший в землю, а за шлагбаумом – платформа. Короткая, на три вагона, из бетонных плит, растрескавшихся, вздыбленных корнями. На столбе висела табличка, ржавая, буквы на ней едва читались: «Сухая Ветла. 213 км».

Рябов остановил машину у шлагбаума. Они вышли.

Было тихо. Так тихо, как бывает только в зимнем лесу, где снег глушит всё: шаги, голоса, дыхание. Варя слышала, как скрипит снег под ботинками и как где-то далеко стучит дятел. Пахло хвоей и холодом.

Она поднялась на платформу. Прошла по ней от края до края. Двадцать шагов. Посмотрела на рельсы. Две блестящие нитки, уходящие в обе стороны, в лес. Направо – на Москву. Налево – на Вязьму. В сторону Вязьмы, метрах в пятистах, рельсы выходили из леса на открытое место и бежали к мосту.

– Пойдём туда, – сказала она.

Они пошли по обочине, по узкой тропинке, протоптанной кем-то вдоль насыпи. Тропинка была свежая, недавняя. Кто-то ходил здесь регулярно.

Мост вблизи оказался выше, чем казался из окна поезда. Металлические фермы, выкрашенные когда-то в зелёный, а теперь облупленные до ржавчины. Под мостом речка, неширокая, метров пятнадцать, тёмная, быстрая, не замёрзшая даже у берегов. От воды поднимался лёгкий пар.

Перед мостом, на небольшой площадке, расчищенной от снега, стоял камень.

Серый гранитный валун, неровный, грубо обтёсанный. На лицевой стороне была укреплена металлическая доска. Варя подошла ближе. Сняла перчатку и провела пальцами по холодным выпуклым буквам.

«Здесь в ночь на 14 ноября трагически погибли пассажиры поезда № 668». И ниже, в два столбца, фамилии. Двадцать три. Варя читала их медленно, одну за другой, шевеля губами. Абрамова Е. П. Бойко Н. С. Бойко А. Н., шесть лет. Ветров Г. И. Голубева Т. М. Гусейнов Р. А. Дьячков П. П.

Внизу, последней строкой, отдельно от остальных: «Лескова Н. А., проводник вагона».

А под её фамилией было пустое место. Не просто пустое. Металл там был стёсан. Грубо, неаккуратно, будто напильником, и следы напильника тянулись поперёк доски, как шрамы. Если смотреть под углом, на свет, можно было разглядеть, что раньше здесь что-то было выбито. Одна строка. Две буквы в начале, потом точки.

Рябов присел на корточки, посветил фонариком на стёсанное место, посмотрел под разными углами.

– «М», – сказал он. – Первая буква – «М». Дальше не разобрать.

– Мирский, – сказала Варя. Сама не знала, почему. Просто имя вдруг всплыло в голове, будто кто-то шепнул.

– Кто?

– Не знаю. – Она покачала головой. – Не знаю, откуда я это взяла.

У подножия камня, в снегу, лежали цветы. Две гвоздики, красные, совсем свежие, ещё не тронутые морозом. И кусок хлеба. Чёрного, ржаного, отломанного от буханки.

– Это кто тут ходит? – спросил Рябов.

– Я хожу.

Голос раздался у них за спиной так неожиданно, что Рябов вскочил и машинально сунул руку под куртку. Варя обернулась.

На тропинке стоял старик. Маленький, сухой, сгорбленный, в длинном овчинном тулупе, подпоясанном верёвкой, в валенках с самодельными галошами из автомобильных камер, в треухе. Лицо у него было тёмное, как печёное яблоко, заросшее седой щетиной. Глаза маленькие, острые, ярко-голубые. В одной руке он держал палку, в другой – холщовую сумку. За ним стояла собака, огромная, лохматая, серая, похожая на волка, и смотрела на Рябова без всякой симпатии.

– Пров Ильич Сычёв, – представился старик. – Путевой обходчик. Бывший. Тридцать восемь лет на этом перегоне. А вы кто будете?

– Рябов. Тимофей. – Рябов убрал руку из-под куртки. – Внук Степана Рябова.

Старик прищурился, всмотрелся в него.

– Стёпкин внук, – сказал он. – Похож. Нос тот же. А ты чего здесь, Стёпкин внук? Дед тебе разве не говорил сюда не ездить?

– Говорил.

– И чего?

– Не послушался.

Старик усмехнулся, показав два жёлтых зуба. Потом перевёл взгляд на Варю. Смотрел долго, внимательно, сощурив голубые глаза. Собака у его ног тоже смотрела на неё и вдруг тихо заскулила.

– А ты, девонька, Нинина, – сказал старик. Это было не вопрос.

– Да.

– Вижу. – Он кивнул. – Ямочка. И стоишь так же. Руки в карманах, голова набок. Она тоже так стояла на платформе, когда ждала, пока посадка кончится.

Он подошёл к камню, поставил сумку на снег, достал из неё буханку, отломил кусок и положил рядом с тем, что уже лежал. Перекрестился.

– Каждую пятницу хожу, – сказал он. – Пятнадцать лет. Хлеба им ношу. Им хлеб нужен.

– Им? – переспросила Варя.

– Пассажирам. – Старик выпрямился, опираясь на палку. – Им ведь кушать в дороге хочется. Хоть они и не кушают. А хлеб – это для дороги. Так в деревне говорили.

Он посмотрел на мост. Варя проследила за его взглядом. Мост стоял, пустой и тихий, ржавые фермы, рельсы, тёмная вода внизу.

– Вы были здесь тогда? – спросила она. – В ту ночь?

Пров Ильич молчал. Собака легла у его ног, положив морду на лапы.

– Пойдёмте ко мне, – сказал он наконец. – Тут холодно стоять. И не место.

Его жилище оказалось бывшей будкой путевого обходчика, кирпичной, с покатой железной крышей, в двухстах метрах от моста, у самой насыпи. К будке была пристроена дощатая веранда, на веранде громоздились дрова, вёдра, какие-то железки. Внутри было тесно и жарко: печка-буржуйка, топчан, накрытый лоскутным одеялом, стол, два табурета, полка с иконами и керосиновой лампой. На стене висел старый железнодорожный график движения, пожелтевший, весь исчерченный карандашом. И фонарь. Железнодорожный, ручной, с жёлтым стеклом.

Пров Ильич усадил их на табуретки, сам сел на топчан. Налил из закопчённого чайника в алюминиевые кружки что-то тёмное, пахнущее травами. Собака улеглась у порога.

– Я в ту ночь на обходе был, – сказал старик. – Ноябрь, мороз, как сейчас. Шёл от моста к платформе с фонарём, рельсы смотрел. Поезд шёл из Москвы, шестьсот шестьдесят восьмой. Девять вагонов тогда было. Девятый прицепляли только на ноябрьские и на Новый год, когда народу много. Старый был вагон, купейный, деревянный внутри, его давно списать хотели.

– Он остановился здесь?

– Остановился. – Пров Ильич отпил из кружки. – А не должен был. Стоянки тут по расписанию не было уже лет пять. А он встал. Я видел: машинист тормозит, на светофоре красный. Я ещё удивился: какой красный, тут перегон свободный. Стоял он минуты три. Может, четыре. И из девятого вагона, из заднего тамбура, вылез человек.

Варя затаила дыхание.

– Высокий, худой, – продолжал старик. – Молодой ещё тогда был, лет сорока пяти. В тёмной куртке. В руке канистра. Белая, пластмассовая. Он спрыгнул на насыпь, канистру в кусты закинул и пошёл в лес. Быстро пошёл. Меня не видел, я за будкой стоял, фонарь прикрыл. А как он ушёл, светофор зелёным загорелся, и поезд тронулся.

– Шабанов, – сказала Варя.

– Не знаю, как звали. Лицо я его запомнил. Потом в газете видел, когда он со Ступиным на каком-то празднике стоял. – Старик поставил кружку на стол. – Поезд пошёл к мосту. А я стою и смотрю ему вслед. И вижу: в девятом вагоне, в окне служебного купе, свет мигнул. Не электрический. Жёлтый, живой. Огонь. И сразу – дым из-под крыши. Поезд как раз на мост въезжал.

Он замолчал. В печке треснуло полено. Собака подняла голову, посмотрела на хозяина и снова опустила.

– Он горел быстро, – сказал старик тихо. – Деревянный внутри. Лак, обивка, ковры. Через минуту весь вагон стоял в огне. Машинист затормозил прямо на мосту. Я побежал. С фонарём, по шпалам, бегом. Пятьсот метров. Я тогда ещё бегать мог.

– Что вы видели?

– Видел, как бригада расцепляет девятый. Чтобы на остальные не перекинулось. Правильно сделали, по инструкции. Машинист дал ход, состав отъехал вперёд, на сто метров, а девятый остался на мосту. Один. Горит. А в нём люди.

Варя сжала кружку так, что обожгла пальцы. Не почувствовала.

– А она… – Голос у неё сорвался. – Мама?

Пров Ильич посмотрел на неё. В его маленьких голубых глазах стояли слёзы.

– Она людей выкидывала, – сказал он. – Из окон. Двери заклинило, торцевые, их снаружи кто-то на секретку закрыл, я потом видел. Боковые от жара повело. Так она стёкла била. Огнетушителем. И людей в окна выталкивала. Прямо на мост, на шпалы. Кто падал, кто прыгал. Я их ловил, оттаскивал. Женщину с ребёнком поймал. Старика. Парня какого-то, он руку сломал. Восемь человек она вытолкнула. Восемь. Я считал.

– Восемь? – повторил Рябов. – В официальных документах ни слова про выживших в девятом.

– А их потом увезли. На скорой. И я их больше не видел. – Старик покачал головой. – Мне потом сказали: Пров, ты ничего не видел. Ты на обходе был в другом месте. Ты старый, тебе показалось. И подписать дали. Я подписал. Я трус, девонька. Я пятнадцать лет хлеб ношу, потому что подписал.

– А мама? – повторила Варя. – Что было с мамой?

– Она девятого вытолкнула. Мальчонку. Лет десяти. – Старик закрыл глаза. – А потом повернулась и пошла обратно. В вагон. В огонь. Я ей кричал: Нина, прыгай! А она обернулась, посмотрела на меня. И пошла. Туда, в конец, к служебному. Там, сказала, ещё человек. Там ещё человек.

Он замолчал. В будке было тихо. Только трещала печка.

Варя сидела, глядя в стол, и не плакала. Она очень хотела заплакать, но слёзы куда-то делись. Внутри было пусто и горячо, как в той печке.

– Двадцать четвёртый, – сказал Рябов. – В служебном купе.

– Наверное, – сказал старик. – Я не видел. Вагон рухнул внутрь через минуту после того. Крыша провалилась.

Он открыл глаза, посмотрел на Варю.

– И ещё одно я видел, девонька. Это я никому не говорил. Даже батюшке на исповеди. Когда вагон уже догорал, когда пожарные приехали, когда все суетились, из темноты вышел тот самый, с канистрой. Высокий. Подошёл к вагону, пока все были с другой стороны. Залез в окно служебного. Голыми руками, в перчатках только. И вылез обратно. С папкой. Кожаной, обгоревшей. Сунул за пазуху и ушёл в лес.

– Ведомость, – сказала Варя.

Она сама не знала, откуда это слово. Оно просто встало у неё на языке, как ключ встаёт в скважину. Ведомость. Гена писал: ищи ведомость. Денис говорил Гене: ведомость у отца.

Пров Ильич посмотрел на неё с удивлением.

– Ты знаешь?

– Немного.

Старик помолчал. Потом встал, подошёл к стене, снял с гвоздя фонарь, тот самый, ручной, с жёлтым стеклом, и протянул Варе.

– Это её, – сказал он. – Нинин. Я нашёл утром, на насыпи, у моста. Она, видно, обронила, когда людей выкидывала. Пятнадцать лет у меня висит. Каждую ночь в четверг он сам собой зажигается. Я не зажигаю, керосина в нём нет. А он горит. Пять минут, десять. И гаснет.

Варя взяла фонарь. Он был тяжёлый, холодный, с потёртой ручкой, с вмятиной на боку. На жёлтом стекле был выцарапан маленький значок: буква «Н» и цифра «9».

– Но она же… Там у неё есть фонарь. Я видела.

– Это у неё тот фонарь, что был, – сказал старик. – А этот – тот, что остался. Они не одно и то же. Там у них всё как было. А здесь – как стало.

Он сел обратно на топчан.

– Девятый ходит, – сказал он. – Каждую неделю. Я вижу. Ночью в четверг, под утро, поезд встаёт на платформе. И из темноты вагон приходит. Цепляется. А на мосту, когда поезд проходит, девятый замирает. На секунду. На том самом месте. И в окне служебного свет мигает. Жёлтый. Будто снова загорается. А потом идёт дальше. В Вязьму.

– Почему он ходит? – спросила Варя. – Почему его не отпускает?

Старик посмотрел на неё долгим взглядом.

– Вагон, девонька, без ведомости – это не вагон, – сказал он. – Это гроб на колёсах. Проводник отвечает за каждого пассажира по ведомости. Пока ведомость не сдана, вагон не сдан. А пока вагон не сдан, она за них отвечает. За каждого. И за тех, что сгорели. И за тех, кого потом пишут. Она его не бросит. Не может. Она же проводница.