Последний рейс на Вязьму

Минуты две они ехали молча. Потом с заднего сиденья донёсся глухой голос:

– Можно я уже вылезу? Тут правда ногами пахнет.

Рябов так резко нажал на тормоз, что Варя чуть не ударилась о приборную панель. Машина встала посреди пустой улицы. Рябов сидел, вцепившись в руль, и смотрел перед собой.

Мешок на заднем сиденье зашевелился. Из горловины показалась мокрая тёмная голова, потом бледное лицо с синеватыми губами. Ася выбралась из мешка, села, отряхнула с себя полотенце и посмотрела на Рябова через зеркало заднего вида.

– Здрасьте, – сказала она вежливо. – Вы полицейский?

Рябов медленно повернулся. Посмотрел на неё. На её мокрые волосы, босые ноги, летнюю футболку. На то, как она сидит в тёплой машине и от неё поднимается не пар, как от замёрзшего человека, а лёгкий холодный туман, как от льда.

– Ты кто? – спросил он хрипло.

– Ася. Белкина. Я утонула.

– Когда?

– Семь лет назад. Мне вот она сказала.

Рябов закрыл глаза. Долго сидел так. Варя смотрела на него и ждала, что он сейчас выйдет из машины, или закричит, или скажет, что это всё чушь и его разыгрывают. Он не сделал ничего из этого.

– Белкина Анастасия, – сказал он, не открывая глаз. – Заречная улица. Июль. Я помню. Я тогда только в отдел пришёл, стажёром. Её три дня искали водолазы. Нашли у плотины. Я стоял в оцеплении.

Он открыл глаза. Снова посмотрел на Асю. Ася смотрела на него, и у неё дрожала нижняя губа.

– Вы меня видели? – спросила она тихо. – Тогда? Когда нашли?

– Видел.

– Я была… страшная?

Рябов помолчал. Потом ответил, мягко, так, как Варя от него не ожидала:

– Нет. Ты была как будто спишь.

Ася отвернулась к окну. Плечи у неё дрожали.

Рябов снова взялся за руль. Тронул машину с места. Ехал медленно, очень аккуратно, как везут хрупкое.

– Мне надо закурить, – сказал он через минуту, глядя на дорогу.

– Вы курите? – спросила Варя.

– Нет, – сказал Рябов. – Никогда не курил.

Глава 7. Холодные руки

Бабушка открыла дверь, увидела Варю, Рябова в форме и босую мокрую девочку в летней футболке, и не сказала ни слова. Только отступила в сторону, пропуская всех троих, и закрыла дверь на оба замка и на щеколду.

Потом посмотрела на Асю внимательнее. Сняла очки, протёрла фартуком, надела снова.

– Белкина, – сказала она. – Настя. Из седьмого «Б».

Ася вытаращила глаза.

– Агния Фёдоровна?

– Я. – Бабушка поджала губы. – Я у вас в пятом классе дроби вела, когда Марина Петровна в декрет ушла. Ты у меня контрольную списала у Лопатиной. Помнишь?

– Помню, – прошептала Ася. – Вы мне три поставили, а не два. Сказали – за смелость.

– За наглость, – поправила бабушка. – Ну, проходи. Не стой в дверях, наследишь.

Ася робко шагнула в прихожую. С её волос всё ещё капало на половик. Бабушка смотрела на эти капли, потом на синеватые губы, потом на босые ноги, на которых не было ни пятнышка грязи, хотя девочка прошла по снегу от машины до крыльца. Варя видела, как бабушка сглотнула. Но голос у неё остался прежним, учительским, строгим.

– Варвара. Ставь чайник. Лейтенант, вы разувайтесь, у меня полы. Настя, иди со мной, переоденешься. Что ж ты в одной футболке, в ноябре.

Она увела Асю в мамину комнату. Варя слышала, как скрипнула дверца старого шкафа, как бабушка что-то говорила вполголоса, а Ася отвечала односложно. Рябов стоял в прихожей, сняв ботинки, в носках, и оглядывался так, будто попал на другую планету: ковёр с оленями, бутылка из-под шампанского на кухонном столе, кривая печная труба, мамина фотография в рамке.

– Это ваша мама? – спросил он.

– Да.

Рябов подошёл к фотографии. Смотрел долго.

– Она, – сказал он тихо. – Та, с фонарём.

Варя не ответила. Она стояла у плиты и смотрела, как под чайником пляшет синее пламя, и думала о том, что больше всего на свете хочет и больше всего на свете боится, чтобы это было правдой.

Бабушка вывела Асю минут через десять. На девочке был мамин свитер, толстый, серый, связанный бабушкой ещё в те времена, когда у неё не болели пальцы, мамины шерстяные носки и мамины же старые спортивные штаны, подвёрнутые на щиколотках. Волосы бабушка вытерла полотенцем, расчесала и заплела в косу. Коса была мокрая. Она оставалась мокрой и потом, весь день, сколько бы Ася ни сидела у печки.

– Садись, – велела бабушка. – К печке ближе.

Ася села на табуретку у печи, прижалась к ней спиной. Печь была горячая, бабушка топила с утра. Ася сидела и ждала. Потом подняла на бабушку растерянные глаза.

– Я не чувствую, – сказала она. – Совсем. Ни тепло, ни холодно. Как будто я в вате.

– Ничего, – сказала бабушка. – Всё равно сиди. Так положено.

Она налила Асе чаю. Ася пить не стала, только держала кружку в руках. Бабушка поставила на стол пирожки, вчерашние, с капустой. Ася откусила кусочек, пожевала, проглотила с трудом.

– Как бумага, – сказала она виновато. – Простите. Вы вкусно печёте, я помню. Вы нам на выпускной в начальной школе пирожки приносили. Но я не чувствую.

– Не ешь тогда. – Бабушка забрала у неё пирожок и положила себе на тарелку. – Не надо через силу.

Рябов сидел за столом, держал свою кружку и смотрел на Асю. Варя видела, что он всё ещё не может прийти в себя. Он смотрел на неё, как смотрят на загадку, которую надо решить, а решения нет. Потом он посмотрел на часы.

– Мне надо в отдел, – сказал он. – Смена с восьми. Если не приду, будут вопросы. А вопросы сейчас не нужны.

– Иди, – сказала бабушка. Она уже перешла с ним на «ты», и он, кажется, не заметил.

– Я после смены приеду. Часов в восемь. – Рябов встал, посмотрел на Варю. – Никуда не ходите. Шабанов не дурак. Он поймёт, что я её увёз. Он будет искать.

– Он и так знает, где я живу, – сказала Варя. – Он про бабушкину трубу говорил.

Бабушка подняла голову.

– Что говорил?

Варя рассказала. Про Шабанова на перроне, про отчество, про деревянный дом и кривую трубу и про то, что зимой топят по ночам. Бабушка выслушала, не перебивая. Потом взяла со стола бутылку из-под шампанского, повертела её в руках и поставила обратно.

– Пусть попробует, – сказала она спокойно. – Я в этом доме семьдесят четыре года живу. Меня отсюда немцы не выгнали бы, если бы дошли, а уж Корнейка Шабанов и подавно. Я его помню, когда он ещё в пэтэу учился и у меня на задней парте сидел. Двоечник. Тупой и злой. Ничего с тех пор не поменялось, только костюм подорожал.

Рябов посмотрел на неё с уважением. Потом надел ботинки и ушёл.

Когда за ним закрылась калитка, бабушка вышла в сени, и Варя пошла за ней. В сенях было холодно, пахло квашеной капустой из бочки и берёзовыми вениками. Бабушка стояла у маленького окошка и смотрела, как Рябов садится в свою зелёную машину.

– Хороший парень, – сказала она. – Упрямый. Это видно.

– Бабушка.

– Что?

Варя не знала, как спросить. Слова не складывались. Бабушка подождала, потом сама повернулась к ней.

– Ты её видела, – сказала она. – Нину. Там.

– Я видела женщину с фонарём. Со спины. Потом издалека. Лица не видела. – Варя сглотнула. – А Тимофей видел. Он сейчас на фотографию посмотрел и сказал: она.

Бабушка долго молчала. Потом взяла с полки веник, зачем-то стряхнула с него сухие листья, повесила обратно.

– Я тебе одну вещь скажу, – произнесла она наконец. – Только ты не думай, что я из ума выжила. По четвергам, под утро, раз в неделю, я просыпаюсь. Пятнадцать лет просыпаюсь. Около пяти. И слышу, как у калитки фонарь звякает. Железом о железо. Как Нина, когда с рейса шла, всегда фонарём о калитку задевала, у неё рука левая была неловкая. Я встаю, выхожу. Никого. Снег ровный. А звякнуло.

– Ты никому не говорила?

– А кому? – Бабушка усмехнулась. – Врачу? Он мне таблетки выпишет. Батюшке? Батюшка скажет, что душа неупокоенная, и велит сорокоуст заказать. Я заказывала. Три раза. Не помогло.

Она посмотрела на Варю.

– Я думала, это я её держу. Своим горем. Что не отпускаю. А выходит, её кто-то другой держит.

– Кто?

– Не знаю, Варвара. – Бабушка взяла её за руку, и рука у бабушки была тёплая и шершавая. – Но если узнаешь, ты мне скажи. Я хоть и старая, а дрова колоть ещё могу.

Она ушла в дом. Варя постояла в сенях одна, глядя в маленькое окошко на пустую улицу, на снег у калитки, ровный, без следов.

Целый день Ася сидела у печки. Варя пыталась уснуть и не могла. Бабушка возилась на кухне, гремела кастрюлями, и Варя понимала, что гремит она нарочно, чтобы не было тихо.

Ася разговаривала. Сначала мало, потом больше. Она рассказывала про то, что помнила. Про седьмой «Б», про Лопатину, которая была её лучшей подругой и с которой они поругались за неделю до того июльского вечера из-за мальчика, которого обе даже толком не знали. Про то, что хотела поступать в медицинский. Про маму.

– Мама у меня продавщица, – говорила Ася. – В «Пятёрочке» на Ленина. Она меня одна растила. Папа ушёл, когда мне пять было. К другой, в Смоленск. Он стройкой занимается, богатый. Алименты платил, но не приходил никогда. Я его и не помню почти. Помню, что у него очки были и он пах сигаретами.

– А мама?

– Мама хорошая. – Ася замолчала. – Мы с ней поругались в тот день. Утром. Она не хотела меня отпускать на речку. Говорила, что там течение, что в прошлом году мальчик утонул. А я сказала, что она меня достала, что мне шестнадцать и я сама знаю. И ушла. Дверью хлопнула.

Она смотрела в пол.

– Я ей даже не сказала «пока».

Варя сидела рядом и не знала, что сказать. Ей хотелось обнять Асю, но она не решалась. Холодная кожа, мокрая коса, отражение в тёмном стекле окна, которое поворачивало голову на полсекунды позже.

– Варя, – сказала Ася. – Отведи меня к маме.

– Ася, Шабанов…

– Я знаю. Но я хочу маму увидеть. Хоть одним глазом. Хоть издалека. Пожалуйста. – Ася подняла глаза. – Если у меня семь дней, если меня потом обратно… Я хочу ей сказать «пока». Хоть раз.

Варя посмотрела на бабушку. Бабушка стояла у плиты с половником в руке и смотрела на Асю.

– Тимофей сказал никуда не ходить, – напомнила бабушка.

– Тимофей сказал, – согласилась Варя.

Бабушка помолчала. Потом положила половник.

– Нинино пальто в шкафу, синее, – сказала она. – И шапку возьми, вязаную, и платок. И валенки, они в сенях. Валенки ей велики будут, пусть шерстяные носки вторые наденет. – Она подошла к Асе, поправила ей воротник свитера. – Близко не подходите. Посмотрите и назад. Час. Если через час не вернётесь, я Тимофею звоню.

Ася вскочила и обняла её. Бабушка вздрогнула от холода, но не отстранилась. Постояла так, гладя девочку по мокрой косе, и Варя увидела, что у бабушки дрожит подбородок.

Заречная улица была в старой части города, за рекой. Частный сектор: деревянные дома, заборы, яблони за заборами, голые и чёрные. Варя и Ася шли пешком, потому что такси Варя вызывать не решилась. Ася в синем мамином пальто, в вязаной шапке, натянутой до бровей, в огромных валенках, шла неуклюже, переваливаясь, и всё время смотрела по сторонам, будто впервые видела этот город.

– Всё другое, – сказала она на мосту. – Магазины другие. Машины. Вон там был ларёк с шавермой, а теперь аптека. А вон там был пустырь, а теперь дом. Высокий.

– Семь лет, – сказала Варя.

– Семь лет, – повторила Ася. Остановилась у перил, посмотрела вниз, на реку. Река была тёмная, медленная, у берегов уже схваченная тонким ледком. – Вон там, – сказала она. – За поворотом. Там пляж. Я оттуда плыла.

Она смотрела на воду. Варя взяла её за руку, осторожно, и потянула дальше. Ася пошла.

Дом Белкиных оказался одноэтажным, обшитым выцветшим зелёным сайдингом, с маленьким палисадником, в котором торчали сухие стебли каких-то цветов. Калитка покосилась. На крыльце стояли резиновые сапоги. Из трубы шёл дым.

Ася остановилась за два дома до калитки, у чужого забора, под голой рябиной, на которой ещё висели сморщенные красные ягоды.

– Мама дома, – сказала она. – Видишь, дым. Она всегда в четверг выходная.

Они стояли и смотрели. Минуту. Пять. Ничего не происходило. Дым поднимался из трубы ровным столбом, снег на крыше лежал нетронутый.

Потом дверь открылась, и на крыльцо вышла женщина.

Она была маленькая, полная, в старой куртке, накинутой на халат, в тапочках на босу ногу. Волосы у неё были тёмные, с проседью, собранные в небрежный пучок. В руках она держала таз с бельём. Она поставила таз на перила крыльца, достала из кармана прищепки и стала вешать бельё на верёвку, натянутую между крыльцом и сараем. Простыня. Наволочка. Полотенце. Белая детская маечка, совсем маленькая, на годовалого ребёнка.

Ася издала странный звук. Не всхлип, не вздох. Что-то среднее.

– У неё ребёнок, – прошептала она. – Маленький.

Варя ничего не сказала. Женщина на крыльце повесила маечку, выпрямилась, потёрла поясницу. Посмотрела на небо. Лицо у неё было усталое и спокойное.

Ася сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

– Ася, – тихо сказала Варя.

Ася не слышала. Она шла к калитке, медленно, в огромных валенках, и Варя видела, как у неё дрожат плечи под синим пальто.

И тут Варя увидела микроавтобус.

Он стоял в переулке, в тупике за домом Белкиных, наполовину скрытый сараем. Чёрный, с тонированными стёклами. Двигатель работал: из выхлопной трубы шёл белый пар. А у сарая, прислонившись к стене, курил бритоголовый из девятого вагона.

Он увидел их одновременно с Варей. Бросил сигарету, выпрямился, полез в карман за телефоном.

– Ася! – Варя рванулась вперёд, схватила её за руку. – Назад! Быстро!

Ася обернулась. Увидела бритоголового. Лицо у неё исказилось.

Женщина на крыльце подняла голову на крик.

Но Варя уже тащила Асю прочь, назад, к мосту, через чужой двор, мимо собачьей будки, из которой выскочила рыжая дворняга и залилась лаем. Валенки у Аси соскакивали, она спотыкалась, и Варя почти несла её. Сзади хлопнула дверь машины. Взревел мотор.

Они вылетели на соседнюю улицу, перебежали её, нырнули в проход между двумя заборами, узкий, заросший сухим бурьяном. Проход вёл вниз, к реке, к оврагу. Варя бежала, не разбирая дороги. Сзади было слышно, как микроавтобус пытается развернуться в переулке, как буксуют колёса на снегу.

Овраг был глубокий, с крутыми склонами, заросший ивняком. Внизу, у самой воды, стояла старая банька, полуразвалившаяся, без двери, с провалившейся крышей. Варя втащила Асю внутрь, прижала к стене, сама встала рядом.

Тишина. Только река шумела где-то рядом, за ивняком, глухо и равнодушно.

Ася дрожала. Не от холода, Варя это знала. От другого.

– Вода, – прошептала Ася. – Тут вода рядом.

– Я знаю. Потерпи.

– Я не могу. Я её слышу. Она меня зовёт.

Варя обняла её. Крепко, обеими руками. Холод прошёл сквозь пальто, сквозь Варину куртку, сквозь кожу, до самых костей, но Варя не отпустила. Она стояла в развалившейся бане, прижимая к себе мёртвую девочку, которая боялась реки, и слушала, как наверху, по краю оврага, медленно едет машина.

Машина проехала мимо. Остановилась. Хлопнула дверь. Чьи-то шаги, тяжёлые, по мёрзлой земле. Потом голос, раздражённый:

– Да нету их тут. Ушли к мосту. Давай на ту сторону.

Хлопнула дверь. Машина уехала.

Варя достала телефон. Руки не слушались, она дважды промахнулась мимо нужного номера.

– Рябов, – ответил он.

– Это я. Мы на Заречной. В овраге, за домом Белкиных, у реки. Там баня старая. Шабанов здесь.

Пауза. Потом голос Рябова, очень спокойный:

– Я же сказал не ходить.

– Я знаю.

– Сидите там. Десять минут.

Он приехал через восемь. Спустился в овраг по склону, цепляясь за ивняк, в форме, без шапки. Увидел их в бане, выдохнул. Ничего не сказал. Взял Асю на руки, как маленькую, хотя она уже почти могла идти сама, и понёс наверх, к «Ниве», которую бросил на обочине с открытой дверью.

В машине Ася сидела на заднем сиденье, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Синее мамино пальто, валенки, один из которых она всё-таки потеряла в овраге. Шапка съехала на глаза.

– У неё ребёнок, – сказала она, ни к кому не обращаясь. – У мамы. Маленький. Она маечку вешала.

– Да, – сказал Рябов. – Я знаю. Мальчик. Год и два месяца. Она вышла замуж три года назад.

Ася подняла голову.

– Откуда вы знаете?

– Я проверил, пока ехал. – Рябов смотрел на дорогу. – Ася. Твоя мама не обращалась ни в какой фонд. У неё нет денег. Она продавщица, муж её водитель автобуса. Они ипотеку платят.

– Значит, не мама, – сказала Ася. – Не мама меня позвала.

– Нет.

– А кто?

Рябов помолчал. Потом ответил:

– Олег Викторович Белкин. Твой отец. Застройщик, Смоленск. Месяц назад перевёл фонду «Свеча» двенадцать миллионов рублей. Благотворительное пожертвование, всё по закону. У меня друг в налоговой.

Ася долго молчала. Потом засмеялась, коротко и страшно.

– Папа, – сказала она. – Папа, который не приходил. Который даже на похороны мои, наверное, не приехал.

– Приехал, – сказал Рябов. – Я помню. Стоял в стороне. В очках.

Ася отвернулась к окну.

Вечером, когда стемнело, она сидела у бабушкиного окна в маминой комнате и смотрела на улицу. Варя принесла ей кружку чаю, которую Ася всё равно не стала бы пить, и села рядом.

– Знаешь, что самое страшное? – сказала Ася, не оборачиваясь. – Я не хочу к нему. К папе. Я его не знаю. Я хочу к маме. А мама меня не звала. У мамы маечка на верёвке. И это правильно. Это хорошо, что не звала. Это значит, она живёт.

За окном по Ямской проехала машина, медленно, с выключенными фарами. Варя проводила её взглядом, пока красные габариты не скрылись за поворотом. Может быть, сосед. Может быть, нет. Она прижалась лбом к холодному стеклу. В стекле её отражение помедлило и тоже прижалось лбом.

– Мне от этого так плохо, Варя, – сказала Ася. – Ты не представляешь как. Даже хуже, чем там.

Варя взяла её руку. Холодную, тонкую, с облупленным розовым лаком на ногтях. Держала и молчала, потому что ничего правильного сказать было нельзя, а неправильного она говорить не хотела.

Потом в сенях хлопнула дверь, и бабушка громко сказала, что Тимофей приехал и привёз пельменей, и что лейтенантов, видно, кормят хуже, чем учителей, раз он сам их лепить не умеет. Ася вытерла глаза рукавом маминого свитера и впервые за весь день почти улыбнулась.

Глава 8. Фонд «Свеча»

Пельмени были магазинные, слипшиеся в один большой ком, и бабушка долго разделяла их ножом, ворча, что такими только забор конопатить. Рябов стоял рядом и виновато оправдывался, что других в ларьке у отдела не было. Ася сидела у печки и смотрела на них, и Варе казалось, что ей от этой обычной кухонной перебранки становится легче. Как будто она смотрела в окно на чужую жизнь и грелась хотя бы ею.

Ели втроём. Ася сидела с ними за столом, перед ней стояла пустая тарелка, потому что так велела бабушка: за столом все должны сидеть с тарелкой, иначе не по-людски. Рябов съел две порции, жадно, как едят люди, которые не ели с утра. Потом отодвинул тарелку, достал из куртки блокнот и положил на стол.

– Я не только пельмени покупал, – сказал он.

– Рассказывай, – велела бабушка.

Рябов открыл блокнот. Почерк у него был мелкий, неразборчивый, весь в сокращениях.

– Белкина Анастасия Олеговна, – начал он и посмотрел на Асю. – Прости. Я по порядку.

– Ничего, – сказала Ася. – Читайте. Мне интересно, что про меня написали.

– Свидетельство о смерти выдано загсом Вязьмы. Причина – утопление. Похоронена на кладбище на Бозне, участок у южной ограды. Памятник поставлен через год, деньги перевёл Белкин О. В. Мать к памятнику ходит каждый месяц, сторож её знает.

Ася смотрела в пустую тарелку.

– Дальше, – сказала бабушка.

– Кравцов Пётр Сергеевич, директор мясокомбината. Тот, что вышел сегодня утром из вагона. Умер позапрошлой зимой, сердце. Похоронен на Бозне. Его вдова полгода назад продала их загородный дом. Деньги – сорок миллионов. Куда ушли, неизвестно, но в тот же месяц фонд «Свеча» отчитался о крупном пожертвовании от частного лица.

– Дальше.

– Фонд «Свеча». – Рябов перелистнул страницу. – Зарегистрирован пять с половиной лет назад. Учредитель – Ступин Глеб Аркадьевич. Директор – Мирская Ирина Львовна, сорок лет, до этого работала психологом в областной больнице. Фонд помогает людям, потерявшим близких. Группы поддержки, бесплатные консультации, помощь в организации похорон. Офис в бывшем доме быта на Советской площади, второй этаж. По средам вечером – «вечер памяти». Собираются родственники умерших, пьют чай, рассказывают о своих. Открыто для всех.

– По средам, – сказала Варя. – Поезд из Москвы уходит в среду.

– Да. – Рябов кивнул. – Я тоже заметил. И ещё. У фонда есть волонтёрская программа. «Дорога домой». Помощь бездомным в возвращении к родным. Им покупают билеты, дают деньги на дорогу, водку не дают, это я так, к слову. Программа работает только на одном направлении. Вязьма – Москва. Только по четвергам. Только на поезд шестьсот шестьдесят семь.

Бабушка перекрестилась. Варя видела это впервые в жизни.

– Сколько их отправили?

– По отчётам фонда – двести сорок человек за пять лет. «Успешно воссоединились с семьями». Ни одной фамилии. Ни одного адреса. Ни одного отзыва.

Он закрыл блокнот.

– И ещё одна вещь. Самая неприятная. – Рябов посмотрел на Варю. – Я сегодня пошёл в архив отдела. В тот самый, который «мог пострадать при переезде». Архивариус у нас – старуха, Зоя Михайловна, она там с советских времён сидит. Я ей шоколадку, она мне чай. Разговорились. Я спросил про пожар на мосту пятнадцать лет назад. Она сказала, что папка была, толстая. Потом пришли люди из управления дороги, забрали её на проверку. Обратно не вернули. Но у неё осталась книга регистрации. Знаете, такая амбарная, куда записывают всё, что поступает.

– И что там?

– Там запись о неопознанном теле. Мужчина, сорок пять – пятьдесят лет. Сильно обгорел. Найден в служебном купе девятого вагона, рядом с какими-то ящиками. Документов при нём не обнаружено. При нём обнаружен металлический портсигар, оплавленный. Гравировка частично читается. «Л. М. от сослуживцев». – Рябов помолчал. – Портсигар приобщён к делу. Дело забрали. Тело похоронено за счёт государства на Бозне, в секторе для неопознанных. Номер двадцать четыре.

– Двадцать четвёртый, – сказала Варя. – Гена искал его.

– Л. М., – задумчиво повторила бабушка. – Л. М.

– Вы знаете кого-нибудь?

– Пока нет. – Бабушка нахмурилась. – Но что-то мне это напоминает. Дай подумать.

Она замолчала. Ася вдруг подняла голову.

– Можно я спрошу?

– Спрашивай.

– А те, кто приехал вместе со мной. Сегодня. Они все вернутся? Обратно?

Рябов посмотрел на Варю. Варя посмотрела на бабушку.

– Да, – сказала Варя. – Через неделю. В следующий четверг. Вечером. На обратном поезде.

– А если не вернуться?

Варя не ответила. Ася ждала. Потом сказала сама, тихо и ровно:

– Я знаю. Лысый говорил. Там, в вагоне, по телефону, когда меня считал. Он сказал кому-то: «Неделя, и обратно. Кто не сядет, тот сгорит. Видел я одного. Не советую». И засмеялся.

На кухне стало очень тихо. Слышно было, как трещат дрова в печке.

– У меня семь дней, – сказала Ася. – Уже шесть с половиной. А потом либо туда, где ничего нет. Либо я сгорю. Изнутри.

Она посмотрела на свои руки, лежащие на столе. Тонкие, бледные, с облупленным лаком.

– Я не знаю, что хуже, – сказала она. – Честно не знаю.

Бабушка встала, подошла к ней сзади и положила руки ей на плечи. Ничего не сказала. Просто стояла так, и Ася закрыла глаза.

Рябов смотрел в стол. Варя видела, как он сжимает и разжимает кулак.

Потом бабушка вдруг отпустила Асины плечи, выпрямилась и сказала совсем другим голосом, будто вызвала к доске:

– Вспомнила.

Все посмотрели на неё.

– Л. М. – Бабушка вернулась к своему стулу, села, сложила руки на столе. – За день до того рейса к нам приходил человек. Вечером, часов в восемь. Нина была дома, она на следующий день в рейс выходила. Я открыла. Мужчина лет пятидесяти, в хорошем пальто, в шляпе, с портфелем. Вежливый, как из прошлого века. Сказал, что из управления, по служебному делу, ему нужна проводник Лескова. Я Нину позвала. Они на крыльце разговаривали, долго, минут сорок. Он курил. Портсигар у него был блестящий, я ещё подумала: надо же, кто сейчас портсигары носит.

– О чём говорили?

– Не знаю. Я не подслушивала. – Бабушка поджала губы. – Ну, почти не подслушивала. Слышала, как Нина сказала: «Без документов не приму». А он ей: «И правильно, Нина Андреевна. И не принимайте. А если будут давить, я буду в вашем вагоне». Потом он ушёл. Нина вернулась злая и весёлая одновременно, как она бывала, когда решалась на что-нибудь. Я спросила, кто это. Она сказала: «Ревизор, мама. Честный человек. Таких больше не делают».