Последний рейс на Вязьму

– Вы его не найдёте, – сказала Варя.

– Знаю, – сказал Рябов. – Но я должен проверить. Это моя работа.

Он нашёл в поезде всех девятнадцать пассажиров восьмого вагона, всех проводников, кота в переноске и шестнадцать безбилетных бутылок пива у студентов в пятом. Георгия Павловича Кукушкина он не нашёл.

В пять тридцать поезд пришёл на Белорусский вокзал. Москва была мокрая, серая, вся в огнях. Рябов вышел из штабного вагона и подошёл к восьмому, когда Варя уже сдавала бельё.

– В системе продажи билетов нет никакого Кукушкина, – сказал он. – Ни на этот поезд, ни на какой другой за последний месяц. Билета с номером, как у вас на корешке, не существует. Вагона номер девять в составе не существует. По документам вы везли девятнадцать человек и довезли девятнадцать.

– Я везла двадцать, – сказала Варя.

Рябов помолчал. Потом достал из кармана визитку, обычную, белую, с гербом, и протянул ей.

– Мой телефон. Личный. Звоните в любое время. – Он помедлил. – Сомов, кстати, оставил дома тетрадь. Сестра мне её не отдала, сказала, что отдаст только тому, кто поверит. Я ей сказал, что верю. Она мне не поверила. Может быть, вам поверит.

Он написал на обороте визитки адрес. Москва, Щукинская улица, квартира. Имя: Светлана.

Варя взяла визитку. Рука у неё всё ещё дрожала, и она убрала её в карман, к картонному билету Орешкиной и бумажному корешку Жоры Кукушкина, которого не существовало и который велел передать сестре в Калугу, что он не со зла.

Глава 4. Тетрадь Сомова

Общежитие для бригад стояло за путями Белорусского вокзала, в длинном кирпичном здании, где когда-то была контора дистанции пути. Комнаты на четверых, двухъярусные кровати, общая кухня с вечно гудящим холодильником. Варя спала там до полудня тяжёлым сном без сновидений, проснулась с ощущением, что кто-то всю ночь сидел у неё на груди, и долго стояла под душем, пока вода не стала холодной.

Соседки по комнате, две проводницы с питерского направления, уже ушли. На столе лежала записка: «Варь, кто-то тебе звонил три раза, мы не брали. Хлеб в пакете». Варя посмотрела на телефон. Три пропущенных от бабушки. Она перезвонила.

– Живая, – сказала бабушка вместо приветствия.

– Живая. Я спала.

– Ну спи, спи. – Бабушка помолчала. – Мне Клава снилась. Стоит у калитки и говорит: передай Нининой девочке, что вагон не любит, когда его торопят. Я ей говорю: Клава, ты ж померла. А она: так я и не спорю.

– Бабушка…

– Ничего. Это я так. Старая стала, сны вижу. Ты ешь там.

Варя пообещала есть и положила трубку. Потом достала из кармана визитку Рябова, перевернула. Щукинская улица. Светлана.

Она поехала на метро, с пересадкой, долго шла от станции мимо одинаковых панельных домов с одинаковыми детскими площадками. День был серый, с мелкой изморосью, которая не падала, а висела в воздухе. Нужный дом оказался девятиэтажкой с облупленным подъездом, домофон не работал, дверь была подпёрта кирпичом. Варя поднялась на шестой этаж пешком, потому что лифт пах так, что в него не хотелось заходить, и позвонила в обитую коричневым дерматином дверь.

Открыли не сразу. Сначала за дверью кто-то долго смотрел в глазок, потом звякнула цепочка, и в щели показалось женское лицо, усталое, без косметики, с тёмными кругами под глазами.

– Вам кого?

– Светлану Сомову. Я Варвара Лескова. Я проводница. Восьмого вагона шестьсот шестьдесят восьмого.

Лицо в щели изменилось. Сначала на нём мелькнула надежда, потом злость, потом что-то вроде жалости.

– Генкин вагон, – сказала женщина. – Значит, взяли кого-то всё-таки. Дурочку молодую. – Она помолчала. – Чего надо?

– Поговорить о вашем брате.

– Говорила уже. С полицейскими говорила, с начальником поезда говорила, с психиатром из поликлиники говорила. Все мне объяснили, что Генка псих и сам с поезда сиганул. Я больше не хочу.

Дверь начала закрываться. Варя быстро сказала:

– Вчера ночью у Сухой Ветлы в девятый вагон ушёл человек. Георгий Кукушкин. Я его чаем поила. Он попросил передать сестре в Калугу, что он не со зла.

Дверь остановилась.

Потом цепочка звякнула ещё раз, и дверь открылась полностью. Светлана Сомова оказалась женщиной лет сорока, невысокой, крепкой, в домашнем трикотажном костюме и в медицинских тапочках. На руке у неё был след от пластыря, на шее шнурок с ключами.

– Заходи, – сказала она. – Только разуйся. Я полы помыла.

Квартира была маленькая, двухкомнатная, очень чистая. В прихожей висела мужская куртка, форменная, с железнодорожным шевроном. Светлана перехватила Варин взгляд.

– Генкина. Не убираю. Глупо, да?

– Нет, – сказала Варя.

На кухне Светлана поставила чайник, достала из шкафа две чашки, сахарницу, пачку печенья. Двигалась она быстро и чётко, как человек, привыкший работать руками и не любящий пауз. Варя узнала, что она медсестра в хирургии, работает сутки через трое, что Генка был младше на шесть лет, что она его практически вырастила, потому что мать умерла рано, а отец ушёл к другой ещё раньше.

– Он всегда был тихий, – сказала Светлана, наливая кипяток. – Не пил, не курил. Книжки читал. Про поезда в основном. Он и пошёл-то в проводники, потому что любил это всё: вагоны, станции, ночь за окном. Говорил, что в поезде люди честнее, чем дома. Едут и разговаривают с чужими, как с родными. А утром выходят и забывают.

– Когда он начал говорить про девятый вагон?

– Года полтора назад. Сначала шутил. Потом перестал шутить. Потом начал записывать. – Светлана села напротив, обхватила чашку ладонями. – Ты скажи сначала, что видела. Всё. Я по лицу пойму, врёшь или нет.

Варя рассказала. С самого начала: Хрусталёв, техническая стоянка, лязг сцепки, люди на перроне в Вязьме, старушка с пустой авоськой, кладбище, холодная рука, человек с лицом-топором, процессия на вечерней посадке, Жора, который сказал «меня зовут». Она говорила долго, и Светлана ни разу её не перебила. Только когда Варя дошла до Хрусталёва, державшего её за воротник, Светлана тихо выругалась.

Когда Варя закончила, на кухне долго было тихо. Капала вода из крана.

– Значит, не псих, – сказала наконец Светлана. Голос у неё сел. – Значит, правда.

Она встала, вышла. Вернулась через минуту с толстой общей тетрадью в клеёнчатой обложке, синей, потрёпанной, с загнутыми углами. Положила её на стол перед Варей, но руку с обложки не убрала.

– Я её никому не отдавала, – сказала она. – Рябову не отдала, хоть он и хороший парень, и в глаза мне смотрел. Он не верил. Он думал, что Генку кто-то убил, а тетрадь – это бред, но бред полезный, там фамилии. А Генка просил: отдай только тому, кто сам увидит. Ты увидела.

Она убрала руку.

Варя открыла тетрадь.

Первые страницы были исписаны мелким аккуратным почерком, синей шариковой ручкой, ровными столбиками. Даты. Против каждой даты цифры. Варя сначала не поняла, что это, потом поняла. Это был учёт. Как в журнале проводника. Дата рейса, время стоянки у Сухой Ветлы, количество сошедших в Вязьме из девятого. На следующей строке, через неделю: количество вошедших в девятый на обратном рейсе. И отдельной колонкой: «залогов».

Цифры были разные. Три, пять, восемь, четыре, одиннадцать. Залогов всегда столько же, сколько ушедших. Ни разу не меньше. Ни разу не больше.

На полях, против некоторых дат, стояли пометки. Варя листала и читала.

«Видят бригада и те, кто держал ихний билет. Остальные смотрят мимо. Проверил на Тамаре из шестого: дал ей подержать билет, после этого увидела. Плакала. Больше со мной не разговаривает».

«Стоянка у Сухой Ветлы туда – четыре тринадцать. Обратно – ноль ноль пять. Всегда семь минут. Машинист не знает, почему тормозит. Говорит, на светофоре красный. Красного там по графику нет».

«Девятый берёт по счёту. Хрусталёв сказал. Если залогов не хватает, берёт из состава. Из спящих. Хрусталёв говорит, так было один раз, лет пять назад, пропал пассажир из третьего. Записали как сошедшего в Гагарине».

«Их привозит Свеча. Фонд. Бездомных собирают на вокзале, дают билет, водку, деньги. Ведут люди Шабанова».

«Шабанов – Ступин. Ступин – Свеча. Ступин – Тихая пристань. Ступин был тогда на отделении. Тогда – это когда сгорел девятый».

«Проводница с фонарём. Молодая. Не трогает никого. Ходит по вагону. Один раз посмотрела на меня через стекло и покачала головой: мол, не ходи. Я думаю, она за нас».

«На рейсе в Вязьму можно войти и выйти, если успеть до прибытия. Видел, как один из людей Шабанова заходил, искал кого-то, вышел в Вязьме с остальными. На обратном зашёл – всё. Не выходят».

Дальше почерк менялся. Становился торопливым, буквы налезали одна на другую.

«Каждые две недели одно и то же имя. Д. С. Приходит, уходит, через неделю опять. Залог за него всегда отдельный, его ведёт сам Шабанов».

«Д. С. – Денис Ступин. Сын. Разбился шесть лет назад на трассе. Глеб Аркадьевич его возит туда-обратно шесть лет. Сколько залогов? Посчитал. Сто сорок семь только за Дениса. Если я ничего не путаю».

Варя подняла голову. Светлана смотрела на неё.

– Читай, – сказала она. – Там дальше хуже.

«Сегодня отпустил залог. Девчонка, лет двадцати, наркоманка, её вели под руки, а она на перроне вырвалась и ко мне в вагон. Я её спрятал в бельевом. Вывел в Москве. Шабанов видел. Ничего не сказал. Хрусталёв сказал, что я дурак. Что за это заберут одного из моих. Посмотрим».

«Никого не забрали. Посчитал – одного не хватало. А в вагоне все на месте. Значит, взял кого-то другого. Кого? Не знаю. Мне страшно, Светка».

«Пишу своё имя на руке. Сомов Геннадий. Говорят, кто туда попал и имя помнит – тот держится. Не знаю, кто говорит. Может, сам себе говорю».

«Д. С. говорил со мной. Сам пришёл в мой вагон на обратном, перед отправлением, пока Шабанов не видел. Молодой, бледный, вежливый. Дал мне свой билет. Сказал: отдай кому-нибудь, кто сможет это прекратить. Я спросил – как прекратить? Он сказал: ведомость. Без ведомости ничего не работает. Ведомость у отца. И ушёл в девятый».

Последняя запись была сделана карандашом, очень криво, будто в темноте или на ходу.

«Двенадцатое августа. Шабанов сегодня смотрел на меня всю посадку. Если пропаду – Светка, не ищи меня. Ищи ведомость. Она за всё платит. Ключ – в обложке».

Варя закрыла тетрадь. Руки у неё были ледяные. Светлана молча налила ей ещё чаю.

– Ключ, – сказала Варя.

Светлана кивнула на обложку. Варя провела пальцами по внутренней стороне задней обложки и нащупала бугорок под клеёнкой. Клеёнка была аккуратно надрезана и подклеена. Варя поддела край ногтем. Внутри, в выемке, вырезанной в картоне, лежал ключ: старый, латунный, потемневший, с квадратным стержнем и бородкой странной формы. К ушку была привязана картонная бирка, на которой было выведено чернилами: «9».

– Я не знаю, откуда он его взял, – сказала Светлана. – Я нашла тетрадь в его комнате после того, как он пропал. В ящике стола, под старыми журналами. Ключ сразу нащупала. Хотела выкинуть. Не смогла.

Варя держала ключ на ладони. Он был тяжёлый и тёплый, будто его только что кто-то держал в руке.

– Я хочу его найти, – сказала Светлана. – Генку. Ты понимаешь? Я не дура, я понимаю, что его, может, и нет уже. Но если он там, если он имя своё помнит… Он упрямый. Он помнит. Я знаю.

– Я поищу, – сказала Варя.

– Не обещай. – Светлана покачала головой. – Генка мне тоже обещал. Что всё будет хорошо, что он уволится, переведётся на питерское направление. Не обещай. Просто поищи.

Перед уходом Светлана показала ей комнату брата. Узкая, как пенал, с окном во двор, с аккуратно заправленной кроватью и книжными полками до потолка. На полках стояли справочники по подвижному составу, старые расписания в мягких обложках, модели вагонов, склеенные из картона с удивительной тщательностью. На стене над столом висела карта Московской железной дороги, западное направление, вся исчерканная карандашом. Варя подошла ближе. Сухая Ветла была обведена три раза, и рядом стояла цифра: двести тринадцать. От неё до Вязьмы шла жирная красная линия, а над линией было написано: «Только здесь».

Рядом с картой была приколота газетная вырезка. Та самая, Варя узнала её с первого взгляда, хотя у неё дома, у бабушки в комоде, лежал другой экземпляр, пожелтевший сильнее. «Трагедия на перегоне». Под заметкой список погибших, двадцать три фамилии в столбик. Лескова Н. А., проводник вагона, стояла последней. Гена подчеркнул её фамилию. А внизу, под списком, тем же карандашом приписал: «24?» И ещё ниже: «В акте опознания неизвестный мужчина, захоронен отдельно. Кто?»

– Это что? – спросила Варя.

– Не знаю, – сказала Светлана. – Он про это не говорил. Он вообще в последние месяцы мало говорил. Только записывал. – Она посмотрела на подчёркнутую фамилию, потом на Варю. – Лескова. Это твоя?

– Мама.

Светлана долго молчала. Потом сказала:

– Генка говорил, что проводница с фонарём – за нас. Я тогда не поняла, что значит «за нас». А теперь думаю, может, он и понимал. – Она сняла вырезку со стены, аккуратно, чтобы не порвать, и протянула Варе. – Бери. Тебе нужнее.

Варя взяла. Сложила вчетверо и спрятала в тетрадь.

Варя ушла от Светланы в четвёртом часу. Тетрадь лежала у неё в сумке, ключ в кармане, рядом с картонным билетом Орешкиной. Изморось превратилась в мелкий дождь. Варя стояла у подъезда, смотрела на мокрый двор и думала, что за всю её жизнь у неё ни разу не было такого чувства: будто она вошла в комнату, где все давно знают какую-то страшную вещь, и молчат, и смотрят на неё с жалостью, и ждут, когда она тоже узнает.

Она достала телефон и набрала номер с визитки.

Рябов ответил после первого гудка.

– Лейтенант Рябов.

– Это Лескова. Вы в Москве?

– В Москве до вечера. Потом поездом обратно. – Пауза. – Вы были у Светланы?

– Была. Она отдала мне тетрадь. Нам надо встретиться.

Они встретились через час в маленьком кафе у метро, с пластиковыми столами и запахом подгоревшего масла. Рябов был в гражданском: тёмная куртка, свитер с высоким горлом, джинсы. Без формы он выглядел моложе и неувереннее. Он заказал два кофе и пирожки, которые никто из них не стал есть, и долго, очень внимательно читал тетрадь. Варя смотрела, как он читает. Он читал как следователь: возвращался к уже прочитанным страницам, сравнивал даты, что-то записывал в блокнот. Иногда у него дёргался уголок рта.

– Сто сорок семь, – сказал он наконец. – Только за одного. Если это правда, это…

Он не договорил.

– Вы не верите, – сказала Варя.

– Я верю, что это написал человек, который видел что-то, что его напугало. – Рябов закрыл тетрадь, положил ладонь на обложку. – И я верю в цифры. Если по этим датам проверить, кто пропадал в Вязьме в эти недели… Бездомные, пьющие, одинокие… Я проверял часть. У меня двенадцать человек за три месяца. Если считать по тетради, за те же три месяца должно быть больше шестидесяти.

– Вы их не нашли, потому что их никто не ищет.

– Да. – Он помолчал. – Ступин. Глеб Аркадьевич Ступин. Вы понимаете, кто это?

– Бабушка сказала. Похоронное бюро. Фонд.

– Не только. Он учредитель половины благотворительности в районе. У него в друзьях глава администрации и мой начальник. Он подарил нашему отделу две машины. Если я приду к начальнику с этой тетрадью и скажу, что Ступин возит мёртвого сына на поезде и платит за это бомжами, меня уволят в тот же день. И это в лучшем случае.

– А в худшем?

Рябов не ответил. Варя достала из тетради сложенную вырезку, развернула, показала ему подчёркнутую фамилию и приписку внизу.

– Двадцать четвёртый, – сказала она. – Неизвестный мужчина. Гена его искал.

– Это я могу проверить, – медленно сказал Рябов. – Акты опознания хранятся. Если, конечно, их никто не потерял. – Он сфотографировал вырезку, потом приписку отдельно, крупно. – Пятнадцать лет назад. Ноябрь. Хорошо.

Он сказал «хорошо» так, будто записал себе в план работы ещё одну строчку, и Варя вдруг почувствовала к нему что-то похожее на доверие. Потом он посмотрел на ключ, который Варя положила на стол.

– Это от чего?

– Думаю, от двери в девятый. Изнутри поезда. Из моего тамбура.

– Вы же не собираетесь…

– Собираюсь посмотреть, – сказала Варя. – Только посмотреть. Через стекло. На рейсе в Вязьму. Гена пишет, что на рейсе в Вязьму можно войти и выйти.

– Гена пропал.

– Он пропал на обратном. Он сам пишет: на обратном не выходят.

Рябов откинулся на спинку пластикового стула и потёр лицо ладонями. Вид у него был такой, будто у него болят зубы.

– Варвара, – сказал он. – Я полицейский. Я не могу вам сказать «идите и смотрите на привидения». Я могу вам сказать, что если там кто-то есть, кто-то живой, кто уводит людей, то вы для него лишний свидетель. Шабанов видел вас на кладбище.

– Он видел меня и на перроне.

– Тем более.

Варя полезла в карман. Достала картонный билет Орешкиной. Положила его на стол рядом с ключом.

– Возьмите, – сказала она.

– Что это?

– Билет. Её билет. Той старушки. Гена пишет, что видят те, кто держал в руках ихний билет. Возьмите. Подержите. А в среду ночью, когда поезд встанет у Сухой Ветлы, выйдите в тамбур и посмотрите в хвост.

Рябов смотрел на билет, не прикасаясь к нему. Потом медленно протянул руку и взял его. Повертел в пальцах. Прочёл дату, прочёл фамилию на обороте. Ничего не произошло: не замигал свет, не завыл ветер, не случилось ничего из того, что бывает в кино. Только Рябов вдруг поёжился, будто ему за шиворот попала холодная капля.

– Странно, – сказал он. – Он холодный.

– Да.

– Не как бумага. Как железо.

– Да.

Он долго держал билет в руке. Потом убрал его во внутренний карман куртки, застегнул молнию.

– Я в среду в отделе, – сказал он. – Не в поезде. Но я встречу ваш поезд в Вязьме. В пять двенадцать. На перроне. В хвосте.

– Хорошо.

– А вы, – сказал Рябов, глядя ей прямо в глаза, – пообещайте мне. Не ходить туда. Только смотреть.

Варя подумала о Светлане, которая сказала «не обещай». О бабушке, которая сказала «не лезь». О маме, которая была упрямая, как она. О проводнице с фонарём, молодой, с ямочкой, которая качала головой через стекло.

– Обещаю, – сказала она. – Только смотреть.

Рябов кивнул. Он, кажется, ей поверил. Или сделал вид. Варя не знала его достаточно хорошо, чтобы понять разницу. Она знала только, что у неё в кармане лежит латунный ключ с квадратным стержнем, тёплый, как чужая рука, и что до среды осталось пять дней.

Глава 5. Тамбур

Неделя прошла так, как проходят недели перед экзаменом: медленно в каждом отдельном часе и мгновенно целиком. Варя съездила ещё раз к Светлане, вернула ей вырезку, которую та всё-таки попросила назад, и выпила с ней чаю. Дважды звонила бабушке. Один раз звонил Рябов, коротко, по делу: акт опознания пятнадцатилетней давности он запросил, ответа пока нет, а в архиве сказали, что такие бумаги «могли пострадать при переезде». Варя спросила, при каком переезде. Рябов сказал, что архив никуда не переезжал.

Все пять дней Варя читала тетрадь Гены. Она перечитала её столько раз, что запомнила почти наизусть. Цифры в столбиках. Пометки на полях. Буква «Д» с точкой и буква «С» с точкой, которые повторялись через каждые две недели, как удары метронома. Сто сорок семь. Она не могла представить себе сто сорок семь человек. Пыталась – и не получалось. Получался только Жора в синей куртке, который улыбался виновато и ласково и говорил, что его зовут.

Ключ она носила на шнурке на шее, под формой. Ей казалось, что так надёжнее. Он лежал на груди тяжёлый, и никогда не остывал до конца.

В среду в двадцать три сорок поезд номер шестьсот шестьдесят восемь отошёл от Белорусского вокзала. В восьмом вагоне было двадцать шесть пассажиров. Варя проверила билеты, выдала бельё, раздала чай. Пожилой мужчина в очках попросил газету, и Варя дала ему свою, недельной давности, которую возила с собой для растопки. Мужчина сказал, что недельная даже лучше, всё уже ясно, чем кончилось. Студентка с рыжими косами попросила разрешения зарядить телефон в служебном купе, и Варя разрешила. Двое мальчишек-близнецов лет восьми весь вечер бегали по коридору, пока их мать, усталая женщина с огромной сумкой, не уложила их силой на одну полку валетом.

В час ночи заглянул Хрусталёв. Он стоял в дверях служебного купе и смотрел на неё долго, слишком долго.

– Ты какая-то не такая, Лескова, – сказал он.

– Какая?

– Не знаю. Собранная. – Он помолчал. – Ты ко мне в Москве не зашла. Я думал, зайдёшь, спросишь.

– А вы бы ответили?

Хрусталёв усмехнулся. Невесело.

– Нет, – сказал он. – Не ответил бы.

– Тогда зачем заходить?

Он кивнул, будто она сказала что-то разумное. Посмотрел на подстаканник.

– Нинин, – сказал он вдруг.

– Да.

– Помню его. Она из него чай пила, а мне никогда не давала. Говорила: Аркаша, у тебя свой есть. А у меня свой был с трещиной. – Он постучал пальцем по косяку. – Стоянка в четыре тринадцать. Ты помнишь.

– Помню.

– И помнишь, что я тебе сказал.

– Помню, Аркадий Семёнович.

Он ещё постоял. Варе показалось, что он хочет сказать что-то совсем другое, что-то важное, и что это важное у него в горле, как кость. Но он только вздохнул, сказал «ну, смотри» и ушёл.

После его ухода Варя долго сидела без движения. Потом достала из сумки тетрадь Гены, открыла на середине и не стала читать. Просто смотрела на ровные столбики цифр, пока они не начали расплываться.

Ей вспомнилось вдруг то, чего она не вспоминала много лет. Ей шесть, может быть, семь. Лето, вечер, вяземский перрон, тёплый асфальт, запах креозота и липы из привокзального сквера. Мама в форме, в берете набок, стоит у открытой двери вагона, и Варя держится за её юбку, потому что бабушка привела её проводить маму в рейс. Мама наклоняется к ней, пахнет духами «Ландыш» и немного углём.

– Смотри, Варюша, – говорит мама и достаёт из-за пояса фонарь, старый, с жёлтым стеклом, хотя ещё светло и фонарь не нужен. – Это сигнал. Если я фонарь подняла вот так, выше плеча, значит, всё хорошо. Двери закрыты, пассажиры на местах, можно ехать. Машинист видит и трогается. Поняла?

– А если опустила?

– Если опустила вниз и качаю, значит, стой, нельзя, беда. – Мама смеётся и щёлкает её по носу. – Но это редко. Почти никогда. Запомнила?

– Выше плеча – можно ехать, – повторяет Варя.

– Умница. Значит, ты тоже проводница.

Потом мама поднимается в вагон, и поезд уходит, и Варя машет ему вслед, пока не перестаёт видеть красный фонарь на хвосте. Бабушка берёт её за руку, и они идут домой через сквер, и Варя всю дорогу поднимает невидимый фонарь выше плеча и говорит машинам на перекрёстке: можно ехать.

Она не помнила, был ли это последний раз, когда она провожала маму. Наверное, нет. Но почему-то сейчас, в служебном купе, в три часа ночи, ей казалось, что именно этот вечер и был последним, а все остальные она придумала потом, чтобы не было так пусто.

Она убрала тетрадь в сумку и встала.

В три пятьдесят Варя последний раз обошла вагон. Все спали. Близнецы спали в обнимку, и у одного из них из-под одеяла торчала пятка в полосатом носке. Студентка с косами спала в наушниках. Пожилой мужчина в очках спал с газетой на груди, и газета поднималась и опускалась в такт его дыханию.

В четыре одиннадцать поезд начал тормозить.

Варя уже стояла в торцевом тамбуре. Она не включала свет. Фонарик держала в руке выключенным. Стояла и смотрела через стекло двери на ночь за хвостом, на белые рельсы, на тёмную стену леса. Она очень хорошо помнила, как бьётся сердце, когда идёшь по ночной улице одна и слышишь за спиной шаги. Сейчас оно билось иначе. Медленно, гулко, как будто стучалось изнутри в дверь, которую она сама держала закрытой.

Поезд встал.

Четыре тринадцать.

Первая минута. Тишина. Снег за стеклом лежал ровный, нетронутый. Где-то вдалеке, впереди, светился красный светофор, и его свет отражался в рельсах двумя тонкими кровавыми нитками.

Вторая минута. Варе показалось, что снег на рельсах потемнел. Нет, не показалось. На белом медленно проступали полосы, как проступает на мокрой бумаге текст, написанный молоком. Две тёмные полосы. Колея. Следы колёс, которых не было.

Третья минута. Из темноты, из-за поворота, бесшумно выплыл вагон.

Он не ехал. Он именно выплывал, медленно, как лодка подходит к причалу на последних метрах, когда гребцы уже подняли вёсла. Зелёный, с покатой крышей, с овальными табличками, с белыми буквами на борту. Окна тёмные. Только в самом дальнем, в торце, качался жёлтый огонёк.

Четвёртая минута. Удар буферов. Щелчок сцепки. Скрежет. Тамбур под Вариными ногами дрогнул, и она схватилась за поручень.

Девятый вагон стоял за стеклом, в метре от неё. Между ними была только переходная площадка, гармошка резинового суфле, железные листы порогов. И две двери. Дверь восьмого вагона, перед которой стояла Варя. И дверь девятого, напротив.