Последний рейс на Вязьму

Перед уходом Рябов спросил у старика, не помнит ли он кого-нибудь из тех восьмерых. Пров Ильич долго думал, шевеля губами.

– Мальчонку помню, – сказал он. – Последнего. Рыжий был, конопатый. Он на шпалах сидел и всё повторял: «Тётя Нина сказала не бояться. Тётя Нина сказала не бояться». Я его в тулуп завернул. А кто он, чей – не знаю. Его первым увезли.

Рябов записал. Варя смотрела, как он пишет, и думала о рыжем мальчике, которому сейчас было бы двадцать пять, и который где-то жил, ходил на работу, может быть, ездил на поездах, и не знал, что тётю Нину считают пьяницей.

Они уехали от Прова Ильича, когда начало темнеть. Старик проводил их до машины, собака шла рядом. Варя несла фонарь, завёрнутый в старый тулупный лоскут, который дал ей старик, прижимая к груди, как ребёнка.

– Ещё приедете, – сказал старик на прощание. Не спросил – сказал. – Приезжайте. Я тут. Мне уходить некуда.

На обратной дороге, на бетонке, в зеркале заднего вида появились фары.

Рябов увидел их первым. Ничего не сказал, только чуть прибавил газу. Фары не отставали. Он сбавил. Фары тоже сбавили. Держались метрах в ста, не приближаясь и не отставая.

– Внедорожник, – сказал Рябов. – Чёрный. Номер не вижу.

– Они нас видели у Прова?

– Не знаю. Может, ждали на развилке.

Так они и ехали до самого шоссе. Двадцать километров. Фары в зеркале, ровно в ста метрах, как приклеенные. На шоссе Рябов свернул к Вязьме. Фары свернули за ним. На въезде в город, у первого светофора, внедорожник вдруг резко ускорился, обогнал их, обдав снежной кашей, и ушёл вперёд. Варя успела увидеть в боковом окне лицо водителя. Сухое, обветренное, с выбритым затылком.

Шабанов даже не посмотрел в их сторону.

– Показал, что знает, – сказал Рябов. – Что видел. Что может.

– Да.

– Ну и пусть. – Рябов крепче взялся за руль. – Мы тоже теперь кое-что знаем.

Варя держала на коленях мамин фонарь. Он лежал тяжело и холодно, завёрнутый в овчину. И вдруг, когда они проезжали мимо вокзала, сквозь лоскут пробился слабый жёлтый свет. На секунду. Будто кто-то с той стороны стекла зажёг и сразу погасил спичку.

Была пятница. Не четверг.

Варя посмотрела на Рябова. Он тоже видел. Он смотрел на её колени, потом на дорогу, потом снова на её колени, и молчал.

– Она знает, что он у меня, – сказала Варя.

– Похоже на то, – сказал Рябов.

Глава 10. Машинист

Мамин фонарь Варя повесила в маминой комнате, на гвоздь над кроватью, где раньше висел календарь. Бабушка увидела его вечером, остановилась в дверях и долго стояла молча. Потом подошла, протянула руку и коснулась жёлтого стекла кончиками пальцев, осторожно, будто это была щека.

– Её, – сказала она. – Я эту вмятину помню. Она его на Новый год уронила с подножки, когда пьяного пассажира с перрона в вагон затаскивала. Ругалась потом неделю, что начальство вычтет.

– Вычли?

– Нет. Хрусталёв за неё заплатил. Он тогда за ней ухаживал. Немножко.

Варя посмотрела на бабушку с изумлением. Бабушка пожала плечами.

– Ничего у них не было. Нина его не замечала. Она вообще никого не замечала, кроме тебя и работы. – Бабушка ещё раз коснулась фонаря. – А он замечал. Долго. Может, и сейчас.

Ася сидела на кровати, поджав ноги, в мамином свитере, и смотрела на фонарь снизу вверх.

– Он тёплый, – сказала она.

– Нет, он холодный, – сказала Варя. – Я его всю дорогу на коленях держала.

– Для тебя холодный. А для меня тёплый. – Ася протянула к фонарю руку, не касаясь, держа ладонь в сантиметре от стекла. – Это первое тёплое, что я чувствую с тех пор, как вышла. Можно я тут посижу?

– Сиди, – сказала бабушка.

Ася просидела под фонарём весь вечер. Она так и уснула, свернувшись на маминой кровати, хотя говорила, что спать не может, что ей не нужно, что она не устаёт. Уснула, положив ладонь на одеяло прямо под фонарём, и во сне её лицо разгладилось, стало совсем детским. Бабушка накрыла её пледом. Коса Аси была мокрая, и от неё на подушке медленно расплывалось тёмное пятно.

Ночью Варя проснулась от тихого голоса. Она спала на раскладушке в той же комнате и не сразу поняла, где она. Фонарь на стене не горел. В окно светил уличный фонарь, и в его свете было видно, что Ася лежит на спине с открытыми глазами и шевелит губами.

– Ася?

Ася не ответила. Она смотрела в потолок и говорила, тихо, монотонно, как говорят во сне:

– Тётя проводница, а нам долго ещё? А мама меня встретит? А можно я у окна посижу? Я не боюсь. Я больше не боюсь. Вы же сказали, что скоро.

Потом закрыла глаза и затихла. Варя лежала без сна до самого рассвета и слушала, как в темноте капает с мокрой косы на пол. Кап. Кап. Как вода из крана на кухне у Светланы Сомовой. Как часы, которые отсчитывают чужие семь дней.

В субботу утром Рябов приехал с адресом.

– Гуляев Савва Петрович, – сказал он, садясь за кухонный стол и принимая от бабушки чашку. – Шестьдесят шесть лет. Машинист тепловоза, вяземское депо, стаж тридцать один год. Был машинистом шестьсот шестьдесят восьмого в ту ночь. Через полгода после пожара уволился по собственному желанию. Живёт один, на Красноармейском шоссе, в пятиэтажке у депо. Жена ушла десять лет назад. Дочь в Смоленске. Соседи говорят: пьёт. Но тихо. Никого не трогает.

– Он нас пустит?

– Не знаю, – честно сказал Рябов. – Участковый говорит, к нему никто не ходит. Он сам ни к кому. Раз в неделю в магазин, раз в неделю на кладбище. По пятницам.

– На кладбище к кому?

Рябов посмотрел в блокнот.

– Ни к кому, – сказал он. – Участковый говорит, он просто ходит по участку у южной ограды, где неопознанные. Стоит у одного холмика. Без памятника. Только табличка с номером.

– Двадцать четыре, – сказала Варя.

– Двадцать четыре, – подтвердил Рябов.

Пятиэтажка на Красноармейском шоссе была серая, кирпичная, с балконами, застеклёнными кто во что горазд. Подъезд пах кошками и капустой. Квартира Гуляева была на третьем этаже, дверь деревянная, некрашеная, с почтовым ящиком, набитым рекламными листовками до отказа. Звонок не работал. Рябов постучал.

Долго не открывали. Потом за дверью что-то упало, кто-то выругался хриплым басом, зашаркали шаги.

– Кого несёт?

– Полиция, Савва Петрович. Рябов. Поговорить надо.

– Не о чем мне с полицией говорить. Я ничего не нарушал.

– Знаю. Я не по нарушениям. Я по поезду.

Тишина. Долгая. Потом голос из-за двери, совсем другой, тихий:

– По какому поезду?

– По шестьсот шестьдесят восьмому, – сказала Варя. – Я Лескова. Дочь Нины Лесковой.

Тишина стала ещё длиннее. Варя слышала, как за дверью тяжело дышит человек. Потом лязгнул замок, и дверь открылась.

Савва Петрович Гуляев оказался огромным. Не толстым, а именно огромным: широкие плечи, большая голова, руки как лопаты. Когда-то, наверное, он был очень сильным. Сейчас эта сила осела, оплыла, как оплывает свеча: живот выпирал из-под растянутой майки, лицо было отёкшее, красное, нос в сизых прожилках. Седые волосы стояли дыбом. От него пахло перегаром, табаком и немытым телом. Но глаза были ясные. Карие, глубоко посаженные, очень трезвые.

Он смотрел на Варю.

– Похожа, – сказал он. – Господи. Как похожа.

– Можно войти?

Гуляев отступил. Они вошли.

Квартира была однокомнатная, запущенная, но не грязная. Видно было, что хозяин когда-то пытался поддерживать порядок, а потом махнул рукой на всё, кроме самого необходимого. Продавленный диван. Телевизор с пыльным экраном. Стол, заставленный пустыми бутылками и грязными тарелками. На стене – фотографии. Молодой Гуляев в форме машиниста у тепловоза. Гуляев с женой на свадьбе. Девочка с бантами в первом классе. И большая, в рамке, фотография тепловоза, зелёного, двухсекционного, с номером на лобовом стекле.

– Мой, – сказал Гуляев, перехватив Варин взгляд. – На нём и ездил. Двадцать лет. Его потом на металл порезали.

Он сгрёб с дивана какие-то вещи, освободил место. Сам сел на табуретку. Руки положил на колени. Варя увидела его руки: большие, тяжёлые ладони, и на тыльной стороне обеих кистей, до самых запястий, – старые шрамы от ожогов. Белые, блестящие, стянутые, как воск.

– Это оттуда? – спросила она.

– Оттуда. – Гуляев посмотрел на свои руки так, будто видел их впервые. – Я сцепку отцеплял. Девятый от восьмого. Голыми руками. Она раскалилась уже, а рукавицы я в кабине оставил. Не до рукавиц было.

Он помолчал.

– Зачем пришли? Пятнадцать лет никто не приходил. Ни следователь, ни журналист, ни родственники. Я ждал. Думал, придут, спросят. А никто не пришёл. Будто ничего и не было.

– Я пришла, – сказала Варя.

– Ты пришла. – Он кивнул. – Ну спрашивай.

– Что было в ту ночь?

Гуляев долго молчал. Потом встал, подошёл к столу, взял одну из бутылок, посмотрел на просвет. Пустая. Поставил обратно. Взял другую. Тоже пустая. Сел.

– В тот вечер, – начал он, – за час до отправления, ко мне в кабину пришёл Ступин. Глеб Аркадьевич. Он тогда был зам начальника отделения. Большой человек. В кабину к машинистам такие не приходят никогда. А он пришёл. Сам. В пальто, с портфелем. Сел на помощниково место. Говорит: Савва, у Сухой Ветлы встанешь на красный. Постоишь минуты три. Потом дадут зелёный – поедешь. Я спрашиваю: зачем? Там перегон свободный. А он говорит: не спрашивай. Говорит: у тебя дочь в институт поступает? Поступает, говорю. В Смоленск, на бюджет. Вот и хорошо, говорит. Пусть поступает.

– Он вам угрожал?

– Он мне ничего не угрожал. – Гуляев усмехнулся криво. – Он мне про дочь спросил. Это у них не угроза. Это вежливость такая.

Варя посмотрела на Рябова. Рябов писал в блокноте, быстро, не поднимая головы.

– Потом я видел, как грузили, – продолжил Гуляев. – В девятый. В служебное купе. Четыре ящика. Деревянные, тяжёлые, обшитые жестью, под пломбами. Грузили люди Ступина, не носильщики. А с ними был этот. Шабанов. Его тогда никто не знал, он из милиции уволился и к Ступину пошёл. Сопровождающим. Он сел в девятый.