Последний рейс на Вязьму

Егор Ралович

Последний рейс на Вязьму

Глава 1. Седьмая минута

Вагон пах так, как пахнут все старые плацкартные вагоны в середине ноября: мокрыми куртками, угольной пылью из печного отсека, хлоркой и чьей-то курицей, завёрнутой в фольгу ещё в Москве. Варя Лескова стояла в тамбуре восьмого вагона, держала в руке фонарик и проверяла, не дрожат ли пальцы. Пальцы не дрожали. Это было хорошо, потому что дрожало всё остальное: колени, голос, когда она проверяла билеты, и что-то под рёбрами, где обычно живёт решимость.

Поезд номер шестьсот шестьдесят восемь «Москва – Вязьма» отошёл от Белорусского вокзала в двадцать три сорок, минута в минуту. Ходил он раз в неделю, в ночь со среды на четверг, и в депо про него говорили по-разному. Одни называли его «пенсионным», потому что ездили на нём старики с дачными сумками и льготными билетами. Другие называли «тихим». Третьи не называли никак и меняли тему.

Варя попросилась на этот маршрут сама. В отделе кадров на неё посмотрели так, будто она попросилась в забой.

– На шестьсот шестьдесят восьмой? – переспросила кадровичка, женщина с причёской, похожей на шлем. – Восьмой вагон?

– Восьмой, – сказала Варя. – Там же место свободное.

– Свободное, – согласилась кадровичка и долго что-то печатала, не глядя на неё. – Там всегда свободное.

Тогда Варя не придала этому значения. Ей было двадцать три года, у неё было удостоверение проводника пассажирского вагона, полгода стажа на летних южных рейсах и одна причина, о которой она не рассказывала никому. Причина была простая: пятнадцать лет назад на этом самом поезде, на этом самом маршруте, погибла её мать.

Сейчас, в половине второго ночи, восьмой вагон спал. Тридцать два пассажира на пятьдесят четыре места. Варя знала каждого по билету, как учили: бабушка с внуком на девятнадцатом и двадцатом, два вахтовика на боковых, которые долго не могли уснуть и шептались о зарплате, женщина в вязаной шапке, которая попросила разбудить её в Гагарине, хотя поезд в Гагарине стоял всего две минуты и будить всё равно пришлось бы. Варя записала её в служебную тетрадку: «Двадцать седьмое, Гагарин, разбудить за двадцать минут». Тетрадку ей подарили на курсах, на обложке было написано «Проводник – лицо железной дороги». Варя тогда засмеялась, а теперь ей почему-то хотелось, чтобы это было правдой.

Она прошла по вагону, поправила свесившееся одеяло на третьей полке, где спал мальчишка лет десяти, проверила титан – вода горячая, уровень нормальный – и вернулась в служебное купе. Там на столике стоял её собственный стакан в подстаканнике. Подстаканник был старый, мельхиоровый, с выдавленным паровозом и надписью «Слава труду». Его ей отдала бабушка, когда Варя уезжала в Москву учиться.

– Мамин, – сказала тогда бабушка. – Носи. Не потеряй.

Варя не потеряла. Она вообще редко теряла вещи. Она теряла только людей, и то давно, и только одного.

В дверь служебного постучали. На пороге стоял начальник поезда, Аркадий Семёнович Хрусталёв, грузный мужчина лет пятидесяти пяти с тяжёлыми веками и аккуратно подстриженными усами. Китель на нём был застёгнут на все пуговицы, даже в два часа ночи. От него пахло одеколоном и валерьянкой.

– Лескова, – сказал он. – Не спишь.

– Не положено, Аркадий Семёнович.

– Мало ли что не положено. – Он помолчал, посмотрел на подстаканник, потом на неё. – Первый рейс у тебя.

– Первый на этом маршруте.

– Ну да. – Он опять помолчал. Варя ждала. Хрусталёв, кажется, собирался сказать что-то важное, но никак не мог подойти к словам, как старый пёс к незнакомой калитке. – Значит, так. В четыре тринадцать будет стоянка. Разъезд Сухая Ветла. Семь минут.

– В расписании её нет, – сказала Варя. Она учила расписание два вечера.

– Нет, – согласился Хрусталёв. – А стоянка есть. Техническая. Дверей не открывать. Пассажиров не выпускать. Курить никому не давать, хоть плачут. Поняла?

– Поняла.

– И ещё. – Он положил ладонь на косяк двери, и Варя увидела, что ногти у него обкусаны до мяса. – Если что-то услышишь в хвосте, не ходи смотреть. В тамбур за свой вагон не выходи. Там девятый.

– У нас восемь вагонов, – сказала Варя.

Хрусталёв посмотрел на неё так, будто она сказала глупость, которую он сам говорил себе много лет.

– Вот и я говорю, – произнёс он. – В девятый не ходи. Его нет.

Он ушёл, тяжело ступая, и дверь в тамбур хлопнула за ним с особым железным звуком, который Варя потом узнавала из тысячи. Она сидела и смотрела на подстаканник. Паровоз на нём был выдавлен неглубоко, края стёрлись от многих рук. Кто держал его до мамы? Бабушка говорила, что подстаканник маме подарили на работе, на десятилетие службы. Мама проработала проводницей одиннадцать лет. Последний год она ездила на этом поезде.

На девятом вагоне.

Варя знала это с детства. Не из рассказов бабушки, бабушка про ту ночь не рассказывала. Она знала это из школьного коридора, где мальчик из параллельного класса однажды сказал на весь коридор: «А у Лесковой мать пьяная вагон спалила, двадцать человек сгорело». Знала из взгляда соседки, тёти Гали, которая при встрече всегда спрашивала про бабушкино давление и никогда про маму. Знала из газетной вырезки, которую нашла в двенадцать лет в бабушкином комоде под стопкой наволочек. «По предварительным данным, причиной возгорания стала неисправность отопительного котла, оставленного без присмотра проводником вагона. В крови погибшей проводницы обнаружен алкоголь». Вырезка была пожелтевшая, буквы слепые. Варя прочла её четыре раза, потом положила обратно, расправив, чтобы бабушка не заметила.

Бабушка заметила. Ничего не сказала. Только вечером, когда Варя уже лежала в кровати, пришла, села на край и сказала в темноту:

– Нина не пила. Никогда. Даже на свадьбе своей шампанское не пила. Ты это запомни.

Варя запомнила.

Она посмотрела на часы. Три сорок. За окном было черно, иногда мелькали огни переездов, жёлтые и одинокие, как чьи-то бессонные кухни. Поезд шёл медленно, качало мягко. В вагоне кто-то храпел с присвистом. Варя встала, ещё раз прошла по вагону. Мальчишка на третьей полке спал, приоткрыв рот. Женщина в вязаной шапке не спала, лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.

– Гагарин проехали? – шёпотом спросила она.

– Проехали, – так же шёпотом ответила Варя. – Я вас будила. Вы сказали, что передумали.

– Правда? – Женщина нахмурилась. – Не помню.

– Ничего. Обратно поедете из Вязьмы.

– Мне в Гагарин было нужно, – сказала женщина без особого огорчения, будто речь шла о чужом деле. – Ну и ладно. Значит, не нужно.

Варя пошла дальше. В конце вагона, за туалетом, был торцевой тамбур. Дверь из него вела в межвагонный переход, а за переходом не было ничего. Восьмой вагон был последним. Варя знала это, потому что в Москве, перед отправлением, сама обходила состав с осмотрщиком. Хвост восьмого вагона был глухой, с красным сигнальным фонарём. За ним рельсы, шпалы и снег, первый в этом году, мелкий и сухой.

Она открыла дверь в торцевой тамбур. Там было холодно, пахло железом. Дверь в переход была заперта, и на ней висела старая пломба, свинцовая, на проволоке. Такие уже лет десять никто не ставил. Варя посветила фонариком. На пломбе был оттиск: цифра девять и буквы, которые не читались.

Она постояла. Потом вернулась в служебное купе и села.

В четыре одиннадцать поезд начал тормозить. Тормозил долго, со скрипом, с тем особенным стоном, который бывает, когда машинист тормозит не потому, что хочет, а потому, что надо. Вагон дёрнуло. В соседнем купе кто-то сонно выругался. Потом поезд встал.

Варя выглянула в окно. Ничего. Ни платформы, ни фонаря, ни будки. Чёрный лес, а между лесом и вагоном полоса снега, неожиданно белая, как простыня. Вдалеке, впереди, светился красный огонь светофора.

Четыре тринадцать.

Варя смотрела на секундную стрелку. Ей было стыдно, но она ничего не могла с собой поделать: смотрела и считала. Первая минута прошла в тишине. Вторая тоже. Где-то в вагоне плакал младенец, хотя Варя точно помнила, что младенцев в её вагоне не было. Плач был тихий, далёкий, будто из-под воды. На третьей минуте он прекратился.

На четвёртой минуте в хвосте лязгнуло.

Это был очень знакомый звук. Его знает любой, кто хоть раз стоял на перроне, когда к составу подают вагон. Сначала глухой удар буферов, потом металлический щелчок автосцепки, потом скрежет, когда состав чуть подаётся назад и всё встаёт на место. Варя слышала этот звук сотни раз. Она не могла его ни с чем перепутать.

Кто-то прицепил к восьмому вагону ещё один.

Она вскочила. Сердце колотилось в горле. Варя вышла в коридор и пошла к торцевому тамбуру. Шла медленно, сама не понимая, зачем. Хрусталёв сказал не ходить. Хрусталёв был начальник поезда. Варя слушалась начальников, это было одно из её правил, наравне с правилом не терять вещи.

Она дошла до двери тамбура и остановилась.

Из-за двери тянуло холодом и чем-то ещё. Запах был слабый, но Варя его узнала сразу, хотя никогда не нюхала его в жизни. Это был запах старой гари. Не свежего дыма, не костра, а того, что остаётся через много лет после пожара: сырой уголь, обугленное дерево, размокшая краска. Так пахнут дома, которые сгорели давно и которые никто не разобрал.

За дверью кто-то прошёл. Шаги были лёгкие, неторопливые. Потом звякнул металл, будто кто-то задел фонарём о поручень.

Варя протянула руку к ручке.

– Лескова!

Она подпрыгнула. Хрусталёв стоял в другом конце вагона, у служебного купе, и даже отсюда было видно, какое у него серое лицо.

– Иди сюда, – сказал он негромко, но так, что вагон, казалось, проснулся. – Сейчас же.

Варя пошла. Ноги были ватные. Хрусталёв взял её за локоть и втолкнул в служебное купе, сам встал в дверях, спиной к коридору.

– Я что тебе сказал?

– Там прицепили вагон, – сказала Варя. – Вы слышали?

– Ничего я не слышал. – Он посмотрел на часы. – Четыре девятнадцать. Сиди тут. Чай пей.

– Аркадий Семёнович…

– Чай пей, говорю.

Поезд дёрнулся и пошёл. Медленно, потом быстрее. Варя смотрела в окно и видела, как красный светофор впереди сменился жёлтым, потом исчез за поворотом. Седьмая минута закончилась.

Хрусталёв постоял ещё немного, глядя в коридор, потом сказал, не оборачиваясь:

– В Вязьме выходишь на перрон, как положено. Встречаешь, провожаешь, с тряпкой у двери. Если кто-то из хвоста пойдёт мимо тебя – не останавливай. Не спрашивай ни о чём. Билеты не проверяй. Они не твои пассажиры.

– А чьи?

Хрусталёв обернулся. Варя впервые увидела, что глаза у него мокрые.

– Ничьи, – сказал он. – Поняла меня, Лескова? Ничьи.

Он ушёл. Варя села и долго смотрела на свой подстаканник. Потом налила чай из титана, бросила два кусочка сахара и выпила, обжигаясь. Чай был безвкусный. Руки всё-таки дрожали.

Без двадцати пять она пошла будить пассажиров. Вахтовики проснулись сразу, по-армейски, бабушка с внуком долго собирали вещи, мальчишка с третьей полки никак не мог найти второй ботинок. Варя нашла его под нижней полкой у соседей, и мальчишка посмотрел на неё с таким уважением, будто она сняла с дерева кошку. Женщина в вязаной шапке уже сидела одетая и смотрела в окно.

– А там кто-то есть, – сказала она Варе, кивнув на торцевую дверь. – Ходят.

– Это из другого вагона, – сказала Варя и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.

– А, – сказала женщина. – Ну, ходят и ходят.

В пять двенадцать поезд пришёл в Вязьму.

Вязьма была её городом. Здесь она выросла, здесь ходила в школу, здесь на этом самом вокзале покупала мороженое в зелёной будке, которой давно не было. Здание вокзала, длинное, жёлтое, с белыми колоннами, освещённое фонарями, стояло как всегда, и над ним висело низкое ноябрьское небо, ещё совсем тёмное. Падал снег. На перроне было пусто: два носильщика с тележкой, сонная женщина в оранжевом жилете с метлой, полицейский у входа в вокзал.

Варя открыла дверь, протёрла поручни, откинула площадку и встала, как учили, с флажком в чехле. Пассажиры выходили, кивали, кто-то говорил спасибо. Мальчишка помахал ей рукой. Женщина в вязаной шапке вышла последней, постояла на перроне, огляделась и пошла не к вокзалу, а в обратную сторону, к хвосту поезда. Варя хотела её окликнуть и не окликнула.

Она стояла и смотрела вдоль состава. Восьмой вагон, последний. За ним – это было видно отсюда даже в полутьме – стоял ещё один.

Он был тёмный. Окна не горели. Он был старше всех вагонов в составе лет на тридцать: зелёный, с покатой крышей, с овальными табличками, с теми самыми ручками-поручнями, которые Варя видела только в железнодорожном музее. Номер на борту читался плохо, но читался. Девять.

Двери девятого вагона были открыты. Из них выходили люди.

Они выходили по одному, не торопясь. Мужчина в длинном сером пальто и шляпе. Молодая женщина в болоньевой куртке с капюшоном. Старик с тростью. Ещё одна женщина, в платке. Подросток в школьной форме, какой не носили лет двадцать. Они спускались на перрон осторожно, как люди, которые давно не стояли на твёрдой земле, и оглядывались. Один мужчина задрал голову и посмотрел на снег так, как смотрят на чудо.

Никто их не встречал. Хотя нет. На дальнем конце перрона, за световой полосой, стоял микроавтобус, чёрный, с тонированными стёклами. Возле него курил человек в тёмной куртке. Варя видела только огонёк сигареты.

Люди из девятого вагона шли вдоль состава. Мимо восьмого. Мимо Вари.

Она стояла, держала флажок и не дышала. Первым прошёл мужчина в шляпе. Он даже не посмотрел на неё. Лицо у него было бледное, обычное, гладко выбритое, и от него – Варя готова была поклясться – пахло той самой гарью. Потом женщина в болоньевой куртке. Потом старик. Старик шёл медленно, и Варя увидела, что часы у него на запястье, старые, с треснувшим стеклом, стоят. Стрелки показывали без пяти два.

Последней шла старушка. Маленькая, в зимнем пальто с цигейковым воротником, в пуховом платке, завязанном под подбородком. В руке она держала авоську, а в авоське ничего не было. Старушка поравнялась с Варей и остановилась.

– Дочка, – сказала она. Голос был тихий, чуть надтреснутый, совершенно живой. – Ты не скажешь, какое сегодня число?

Варя открыла рот. Закрыла. Потом сказала:

– Пятнадцатое.

– А месяц?

– Ноябрь.

– Ноябрь, – повторила старушка. Она посмотрела на снег, на фонари, на жёлтый вокзал. – А год?

Варя назвала год. Старушка помолчала, медленно кивнула, будто подтвердилось что-то давно известное.

– Долго, – сказала она. – Долго же я.

– Что долго? – спросила Варя.

Старушка посмотрела на неё. Глаза у неё были светлые, выцветшие, и в них не было ни страха, ни удивления, только бесконечная усталость, какая бывает у людей, которые простояли очередь целый день и только к вечеру поняли, что стояли не в ту.

– Ехала, – сказала старушка. – Спасибо тебе, дочка. Ты хорошая. Ты на маму похожа.

– Вы знали мою маму? – выдохнула Варя.

Но старушка уже шла дальше, к микроавтобусу, мелкими шажками, придерживая платок у горла. Человек с сигаретой бросил окурок, открыл дверь микроавтобуса и помог ей сесть. Потом сел сам, и микроавтобус тронулся, без огней, и исчез за углом пакгауза.

Варя повернулась к хвосту поезда.

Девятого вагона не было.

За восьмым вагоном лежали рельсы, белые от снега. Снег на них был ровный, нетронутый, без следов колёс. Красный сигнальный фонарь горел на торце восьмого, как ему и положено. Всё было так, как Варя видела в Москве, когда обходила состав с осмотрщиком.

Она стояла с флажком ещё долго. Потом к ней подошла женщина в оранжевом жилете с метлой.

– Холодно, – сказала женщина. – Ты бы зашла внутрь, девонька.

– Вы видели? – спросила Варя. – Там был вагон.

Женщина посмотрела на неё, потом на хвост поезда, потом снова на неё. В её взгляде не было ни насмешки, ни удивления.

– Первый рейс у тебя? – спросила она.

– Первый, – сказала Варя.

– Вот и не смотри туда больше, – сказала женщина и пошла дальше, мерно махая метлой, сметая с перрона снег, на котором не было ничьих следов, кроме Вариных.

Варя вернулась в вагон. Закрыла дверь. Прошла по пустому коридору, собирая бельё, снимая наволочки, складывая одеяла, как делала это сотни раз на южных рейсах. Работа успокаивала. Руки знали, что делать.

В торцевом тамбуре она остановилась. Пломба на двери в переход висела на прежнем месте. Варя посветила на неё фонариком.

Проволока была перекушена. Свинцовый кругляш висел на одном конце, покачиваясь от сквозняка. А на полу тамбура, у самой двери, лежал маленький картонный прямоугольник.

Варя подняла его. Это был железнодорожный билет. Старый, плотный, картонный, какие продавали когда-то в кассах, с пробитой компостером дыркой. «Москва – Вязьма. Поезд 668. Вагон 9. Место 31». Дата на билете была пробита компостером, мелко, но разборчиво. Варя поднесла билет к фонарику и прочла дату трижды, прежде чем поняла.

Билет был выдан девять лет назад.

Она перевернула его. На обороте химическим карандашом, бледно-фиолетовым, кто-то написал аккуратным женским почерком: «Орешкина К. И.».

Варя стояла в холодном тамбуре и держала в руке билет, и за дверью в переход не было ничего, кроме ветра, а под ногами у неё мелко дрожал пол, хотя поезд стоял.

Глава 2. Орешкина Клавдия Ивановна

Бабушка жила на Ямской улице, в деревянном доме с зелёными наличниками, который строил ещё её отец. Дом осел на один угол, как старик, который устал стоять ровно, и печная труба на нём была чуть кривая. Каждую весну бабушка говорила, что трубу надо перекладывать, и каждую осень говорила, что до весны доживёт и так.

Варя пришла к ней в седьмом часу, когда сдала вагон сменному осмотрщику и расписалась в журнале. Поезд стоял в Вязьме до вечера, обратно он уходил в двадцать три десять, и у бригады был почти целый день отдыха. Проводники обычно спали в комнате отдыха на втором этаже вокзала, на продавленных диванах, под бормотание телевизора. Варя спать не могла. Она шла по тёмной улице, мимо закрытых ларьков и спящих пятиэтажек, и всё время держала руку в кармане куртки, где лежал картонный билет.

Бабушка открыла сразу, будто стояла под дверью.

– Пришла, – сказала она. – Я так и знала, что не уснёшь. Заходи, тесто подошло.

В доме пахло дрожжами и печкой. Агния Фёдоровна Лескова, семидесяти четырёх лет, бывшая учительница математики, вдова, мать погибшей дочери, стояла у стола в фартуке, засыпанном мукой, и раскатывала тесто бутылкой из-под шампанского. Скалку она не признавала, говорила, что бутылка лучше: тяжелее и не липнет. Бутылка стояла в доме столько, сколько Варя себя помнила. Шампанское из неё выпили когда-то на свадьбе мамы. Мама к нему не притронулась.

– Ну, как? – спросила бабушка, не поднимая головы.

– Нормально, – сказала Варя. – Пассажиры спокойные.

– Спокойные. – Бабушка надавила на бутылку так, что тесто брызнуло к краям стола. – Хрусталёв тебе что говорил?

Варя замерла, не успев снять второй ботинок.

– Ты знаешь Хрусталёва?

– Я всех знаю. – Бабушка всё-таки подняла голову. Лицо у неё было узкое, строгое, с глубокими складками у рта, а глаза мамины, серые, как речная вода в пасмурный день. Варя каждый раз вздрагивала, когда замечала это. – Хрусталёв тогда ещё проводником ездил. На седьмом вагоне. Он маме твоей в соседях был.

– Он ничего не говорил, – сказала Варя. – Сказал, чтобы я на техническую стоянку двери не открывала.

– И правильно сказал.

Варя сняла второй ботинок, прошла в комнату, села на диван под ковром с оленями. На стене напротив висела мамина фотография в деревянной рамке. Мама на ней была молодая, моложе, чем Варя сейчас, в форменном берете набок, смеющаяся. Фотографию сделали на вокзале в Москве, за спиной у мамы был виден край часов и кусок вывески. Варя знала эту фотографию лучше, чем собственное лицо. Иногда ей казалось, что настоящую маму она уже не помнит, а помнит только фотографию: берет, улыбку, ямочку на левой щеке.

Бабушка вошла, вытирая руки полотенцем, села рядом. Помолчали. Потом бабушка сказала:

– Ты видела.

Это был не вопрос. Варя хотела соврать, но не смогла. Она достала из кармана картонный билет и положила его на колени бабушке.

Агния Фёдоровна взяла билет двумя пальцами, как берут что-то горячее. Поднесла к глазам, потом отодвинула, нашла на столике очки, надела. Долго смотрела на лицевую сторону. Потом перевернула и прочитала надпись на обороте.

– Орешкина, – сказала она. – Клава Орешкина.

– Ты её знаешь?

– Знала. – Бабушка положила билет на столик и сняла очки. – В аптеке на Ленина работала. Провизором. Я у неё валидол покупала, она мне всегда в долг давала, если пенсию задерживали. Хорошая была женщина. Умерла лет девять назад. Инсульт. Я на похоронах была, на Бозне её хоронили, рядом с мужем.

– Она сегодня приехала, – сказала Варя. – На поезде. Из девятого вагона.

Бабушка ничего не ответила. Она смотрела на фотографию мамы.

– Бабушка. Девятого вагона нет. Хрусталёв так сказал. А он есть. Его прицепили на стоянке у Сухой Ветлы, я слышала. Из него вышли люди. Человек десять. Их встретили, посадили в машину и увезли. А потом вагон пропал. Там даже следов на снегу не было.

– Варвара, – сказала бабушка. Она называла её полным именем только тогда, когда была по-настоящему испугана. Последний раз это было, когда Варя в девятом классе ушла ночью на речку с одноклассниками и не предупредила. – Ты устала. Ты первый раз на этом поезде. Мало ли что в четыре утра покажется.

– А билет?

– Билет кто-нибудь обронил.

– Девятилетней давности? С фамилией твоей Клавы на обороте? В вагоне, которого нет?

Бабушка встала. Подошла к окну, отодвинула занавеску. За окном светало, серо и неохотно. Через дорогу у соседей залаяла собака, и тут же замолчала.

– Я тебя просила не идти на этот маршрут, – сказала бабушка, не оборачиваясь.

– Ты просила. Я пошла.

– Почему?

Варя долго не отвечала. Потом сказала то, чего не говорила никому, даже себе вслух:

– Потому что про маму все врут. А правды никто не знает. А я хочу знать.

Бабушка обернулась. Варя ожидала, что она рассердится, но бабушка только посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который упал с велосипеда и ещё не понял, что разбил коленку.

– Правду, – повторила бабушка. – Ох, Варя. Иди спать. Ляг у меня, в маминой комнате. Я пирожки поставлю, к обеду разбужу.

Варя хотела спорить, но вдруг поняла, что действительно смертельно устала. Она легла в маленькой комнате, где стояла узкая мамина кровать, застеленная покрывалом с вышитыми маками, и уснула мгновенно, как в яму упала. Ей ничего не снилось. Только перед самым пробуждением показалось, что кто-то стоит у изголовья и пахнет гарью, но когда она открыла глаза, в комнате никого не было, а из кухни пахло пирожками с капустой.

После обеда она сказала бабушке, что пойдёт пройдётся.

– На Бозню пойдёшь, – сказала бабушка. Опять не вопрос.

– Пойду.

Бабушка помолчала, завернула в газету четыре пирожка и сунула их Варе в карман куртки.

– Участок у них за часовней, если от главного входа налево, третий ряд. Памятник серый, с фотографией. Муж её, Пётр Николаевич, рядом, под крестом. Варя.

– Что?

– Если там кто-то будет, не подходи.

Варя кивнула и вышла.

Кладбище на Бозне было старое, тесное, заросшее берёзами. Летом здесь было тенисто и даже красиво, а сейчас, в ноябре, голые берёзы стояли над могилами, как сторожа, и снег лежал тонким слоем на оградках, на скамейках, на пластмассовых цветах. От главных ворот вверх уходила дорожка, по сторонам которой теснились памятники: гранитные, мраморные, железные, деревянные кресты, звёзды. У часовни, маленькой, белой, с синим куполом, стояли две машины. Одна – старые «Жигули» сторожа. Другая – большой чёрный внедорожник, чистый, блестящий, с номерами, которые Варя не разглядела.

У дверей сторожки, маленького кирпичного домика с одним окном, стоял сторож, дед в ватнике и валенках с галошами. Он смёл снег с крыльца и опёрся на метлу, разглядывая Варю.

– К кому идёшь? – спросил он без особого любопытства.

– К Орешкиной, – сказала Варя. – Клавдии Ивановне.

Дед перестал опираться на метлу. Посмотрел на чёрный внедорожник у часовни, потом снова на Варю.

– Сегодня к ней многолюдно, – сказал он. – С утра сын приехал. Не один.

– С кем?

– С кем надо, с тем и приехал. – Дед сплюнул в снег. – Ты вот что, девонька. Я тут двадцать лет сторожу. Всякое видал. Видал, как вдовы на могилах ночуют. Видал, как пьяные гроб обратно выкапывать лезли. А последние годы стал видать, что приезжают к могилкам не одни. Приезжают с теми, кто в могилке. Постоят, поплачут, уедут. А через неделю сын один приезжает. И плачет уже по-другому. Тише.