Последний рейс на Вязьму

– Вы кому-нибудь говорили?

– А кому? – удивился дед. – Батюшке? Батюшка мне сказал: молись, Семёныч, и пить бросай. Я пить бросил. А они ездить не бросили. – Он снова взялся за метлу. – Иди. Только тихо иди. Третий ряд за часовней.

Она свернула налево, за часовню. Третий ряд. Шла медленно, читая надписи. Кузнецовы, Петровы, какой-то Ахмедов с полумесяцем, детская могилка с плюшевым зайцем, выгоревшим до белизны. Потом увидела.

Серый памятник, гранитная крошка, овальная фотография на керамике. На фотографии старушка в тёмной кофточке, со строгим лицом и светлыми глазами. Надпись: «Орешкина Клавдия Ивановна». И даты. Варя посчитала. Девять лет назад, тринадцатое ноября.

Рядом, под крестом с табличкой «Орешкин Пётр Николаевич», лежали свежие гвоздики.

А на скамейке у оградки сидела старушка в зимнем пальто с цигейковым воротником, в пуховом платке, завязанном под подбородком.

Варя остановилась так резко, будто врезалась в стекло. Старушка сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на памятник. На свой собственный памятник. На свою фотографию. На свои даты. Лицо у неё было спокойное. Рядом с ней стоял мужчина лет пятидесяти, полный, в дорогом пальто, без шапки, с красными от холода ушами. Он держал старушку за руку и плакал. Плакал беззвучно, некрасиво, как плачут взрослые мужчины, которые не умеют плакать: лицо перекошено, рот открыт, слёзы текут прямо в воротник.

– Мама, – говорил он. – Мамочка. Прости. Я не приехал тогда. Я в Москве был, мне сказали, что ты в больнице, а я думал – выпишут, я думал, у меня сделка, я в пятницу приеду. Я в пятницу приехал, мама. А ты в четверг. Прости меня.

– Витя, – сказала старушка. Голос был тот же, надтреснутый и живой. – Ну что ты. Ну перестань. Я же не сержусь.

– Я каждый год, каждый год… – Мужчина всхлипнул. – Я не мог, понимаешь? Я спать не мог.

– Глупый ты, – ласково сказала старушка и погладила его по руке. – Я ведь тебя родила, разве я сердиться буду? Ты бы лучше шапку надел. Простынешь.

Варя стояла за чужой оградкой, в двух рядах от них, и не могла сдвинуться с места. Ей было стыдно подслушивать. Ей было страшно. И ещё было что-то третье, чему она не знала названия, но от чего щипало в носу и хотелось сесть прямо в снег.

Старушка подняла голову и увидела её.

– Дочка, – сказала она удивлённо и обрадованно. – Это ты. С поезда.

Мужчина резко обернулся. Слёзы на его лице мгновенно высохли, будто их стёрли. Он шагнул вперёд, загораживая мать.

– Вы кто? – спросил он. – Вы откуда?

– Я проводница, – сказала Варя. – Восьмого вагона. Я…

– Нам не нужно никаких проводниц. – Голос у мужчины был резкий, начальственный, голос человека, который привык, что его слушаются. – Мы всё оплатили. По договору. Мы ни с кем не разговариваем. Вас прислали проверить? Передайте, что всё в порядке. Мы знаем правила.

– Какие правила? – спросила Варя.

Мужчина осёкся. Посмотрел на неё внимательнее. Видно было, что он соображает, и соображения ему не нравятся.

– Вас не присылали, – медленно сказал он.

– Нет.

– Тогда уходите. – Он понизил голос. – Девушка, я вас прошу. Уходите. У меня семь дней. Понимаете? Семь. Я за них отдал больше, чем стоит моя квартира. Я не хочу, чтобы… Уходите, пожалуйста.

– Витя, – сказала старушка с укором. – Что ты кричишь на неё? Она хорошая девочка. Она мне число сказала.

– Мама, помолчи, пожалуйста.

– Не помолчу. – Старушка встала со скамейки, опираясь на оградку, и подошла к ним. Шла она мелкими шажками, точно так же, как утром на перроне. – Подойди-ка, дочка.

Варя подошла. Старушка взяла её за руку. Рука у неё была холодная. Не как у человека, который замёрз, а как у вещи, которая долго лежала на улице: ровно холодная, без тепла внутри, без пульса под пальцами. Варя вздрогнула и не отняла руку.

– Ты Нинина, – сказала старушка. – Я сразу поняла. Ямочка у тебя. Вот тут.

– Вы её помните?

– Помню. Она в аптеку приходила, анальгин для матери брала. И тебя приводила, маленькую. Ты всё на весы просилась.

Варя этого не помнила. Совсем. В горле встал ком.

– Вы её видели? – спросила она шёпотом. – Там?

Старушка посмотрела на неё долгим взглядом. Потом на сына. Потом снова на Варю. Что-то в её лице изменилось, будто тень прошла.

– Там темно, – сказала она наконец. – И едешь, едешь. Не спишь и не бодрствуешь. Как в поезде ночью, когда и глаза закрыть страшно, и открыть незачем. А потом кто-то читает твоё имя. Вслух. И ты встаёшь. И выходишь.

– Кто читает?

– Не знаю. Голос мужской. Старый. – Старушка поморщилась, будто вспоминала что-то неприятное. – А в вагоне проводница ходит. С фонарём. Ходит и ходит. Молчит. Только раз сказала мне: «Потерпите, Клавдия Ивановна, скоро». А что скоро, не сказала.

– Какая она была? – Варя услышала, что её собственный голос дрожит. – Проводница?

– Мама, хватит, – сказал Виктор и взял мать под локоть. – Нам пора. Машина ждёт.

– Подожди…

– Нам пора. – Он почти тащил её по дорожке. Старушка оглянулась через плечо.

– Молодая, – сказала она. – С ямочкой.

Виктор увёл её. Варя стояла у могилы Клавдии Ивановны Орешкиной и смотрела им вслед. У часовни открылась задняя дверь чёрного внедорожника. Из машины вышел человек, высокий, сухой, в тёмной куртке, с выбритым затылком и лицом, похожим на топор. Он ничего не сказал, просто открыл дверь пошире, и Виктор посадил мать на заднее сиденье, сел рядом. Человек с лицом-топором закрыл дверь, обошёл машину, сел за руль. Перед тем как сесть, он посмотрел в сторону Вари.

Было далеко. Метров семьдесят, не меньше. Но Варя увидела, что он смотрит именно на неё, и почувствовала этот взгляд, как сквозняк по шее.

Внедорожник уехал.

Варя села на скамейку, где только что сидела мёртвая старушка, и сидела долго. Снег падал на гвоздики. Где-то за часовней каркали вороны. Она вытащила из кармана пирожок, бабушкин, ещё тёплый, откусила и не почувствовала вкуса.

Семь дней. Договор. Правила. Машина ждёт. Голос мужской, старый, читает имя вслух. Проводница с фонарём, молодая, с ямочкой.

Мама погибла в тридцать один год. Пятнадцать лет назад. Если бы она была жива, ей было бы сорок шесть. Она была бы старше. А если не жива, если она там, в темноте, где едешь, едешь и не спишь, то она осталась молодой. Тридцать один. Ямочка на левой щеке.

Варя доела пирожок. Встала. Отряхнула снег с куртки. Подошла к памятнику, посмотрела на фотографию Клавдии Ивановны и сказала вслух, сама не зная зачем:

– Спасибо.

Потом пошла к выходу, быстро, почти бегом.

Бабушка ждала её дома с чаем. Она не спросила ни о чём. Варя сама рассказала всё: про скамейку, про сына, про семь дней, про холодную руку и про машину с человеком, у которого лицо как топор. Бабушка слушала молча. Когда Варя дошла до проводницы с фонарём, бабушка поставила чашку на блюдце так аккуратно, что не раздалось ни звука.

– Шабанов, – сказала она.

– Что?

– Тот, с лицом. Его Корней зовут. Корней Шабанов. Он у Ступина служит. Начальником охраны, или как это у них теперь называется.

– У какого Ступина?

– У Глеба Аркадьевича. – Бабушка произнесла имя так, будто сплюнула. – Он тогда, пятнадцать лет назад, был замом начальника отделения дороги. А теперь у него похоронное бюро «Тихая пристань». И фонд какой-то. Помогает скорбящим. Его в газете хвалят каждый месяц. Он больнице аппарат подарил, церкви колокол.

– А при чём тут…

– А при том, что Шабанов той ночью был на поезде, – сказала бабушка. – На твоём поезде. На мамином. Сопровождающим. Я это знаю, потому что Хрусталёв мне сказал. Один раз, пьяный, на поминках. Потом протрезвел и сказал, что я ослышалась. А я не ослышалась, Варвара. Я тридцать лет в школе проработала, у меня слух на враньё лучше, чем у собаки.

Варя смотрела на неё и не знала, что сказать.

– Что он сопровождал?

– Не знаю. Груз какой-то. В мамином вагоне. – Бабушка взяла чашку обеими руками, будто грела ладони, хотя чай давно остыл. – Нина накануне пришла домой злая. Сказала, что ей в вагон ящики суют без документов, а она не возьмёт. Я говорю: Нинка, не связывайся, это начальство. А она: я проводник, я за вагон отвечаю, мне без документов нельзя. Упрямая была, как ты. А через день…

Она не договорила. Варя протянула руку и накрыла бабушкину ладонь своей. Бабушкина рука была тёплая, сухая, живая, и от этого почему-то стало ещё страшнее.

– Я поеду обратно сегодня, – сказала Варя. – Рейс.

– Знаю.

– И буду ездить.

– Знаю, – сказала бабушка. – Я тебя не держу. Тебя держать – всё равно что Нину держать было. Только послушай меня. Один раз. Не лезь туда, куда её затянуло. Смотри – смотри. Запоминай. Но не лезь.

Варя кивнула. Она хотела, чтобы это было правдой. Но даже кивая, она знала, что врёт, и бабушка тоже это знала, потому что у неё был слух на враньё лучше, чем у собаки.

В половине одиннадцатого вечера Варя была на вокзале. Поезд номер шестьсот шестьдесят семь «Вязьма – Москва» стоял у первой платформы, восемь вагонов, тепловоз, красный фонарь на хвосте. Хрусталёв курил у штабного вагона и не смотрел в её сторону. Варя поднялась в свой восьмой, проверила титан, включила свет, разложила бельё. Потом вышла в торцевой тамбур и посветила на дверь в переход.

Пломбы не было вовсе. Кто-то снял её целиком, вместе с проволокой. А за дверью, за мутным стеклом, в темноте у дальнего конца платформы, стоял зелёный вагон с покатой крышей, с овальными табличками и с цифрой девять на борту, и в одном его окне, в самом конце, горел маленький жёлтый огонёк, будто кто-то держал в руке фонарь.

Глава 3. Бесплатный билет

Посадка на шестьсот шестьдесят седьмой начиналась в двадцать два сорок. К этому времени снег перестал, и над Вязьмой вызвездило. Мороз был небольшой, градуса четыре, но после дневной сырости он пробирал до костей. Варя стояла у двери восьмого вагона в форменной куртке, в перчатках, с фонариком и проверяла билеты. Пассажиров на обратный рейс было меньше: девятнадцать человек. Студенты, едущие в Москву на неделю, пожилая пара с котом в переноске, мужчина с огромной клетчатой сумкой, который сразу попросил кипятку и стакан.

Варя улыбалась, отрывала контроль, говорила «проходите, двенадцатое место, это в третьем купе слева» и всё время чувствовала спиной хвост поезда. Она не оборачивалась. Она дала себе слово не оборачиваться, пока не закончится посадка.

– Лескова?

Она вздрогнула. Перед ней стоял молодой человек в полицейской форме, в шапке, с планшетом под мышкой. Высокий, худой, лет двадцати семи, с острым носом и внимательными глазами, тёмными и чуть усталыми. На груди у него был жетон линейного отдела.

– Лейтенант Рябов, – сказал он. – Линейный отдел полиции на станции Вязьма. Вы Варвара Лескова, проводник восьмого вагона?

– Я, – сказала Варя. – Что-то случилось?

– Пока нет. – Он чуть улыбнулся, но глаза остались серьёзными. – Я еду с вами до Москвы. Сопровождение. Хотел бы поговорить, когда пассажиры улягутся. Найдёте время?

– Найду. А о чём?

– О вашем предшественнике. – Рябов посмотрел на неё внимательно, будто проверял, как она отреагирует. – Геннадии Сомове. Вы его знали?

– Нет. Я только слышала, что он уволился.

– Он не уволился, – сказал Рябов. – Он пропал. Три месяца назад. Ушёл в рейс и не вернулся. Я веду это дело. Точнее, я один из немногих, кто его ещё ведёт. – Он помолчал. – После отправления зайду.

Он козырнул и пошёл вдоль состава к штабному вагону. Варя смотрела ему вслед. Он шёл к голове поезда и ни разу не взглянул на хвост.

Без пяти одиннадцать к восьмому вагону подошёл мужчина. Варя услышала его раньше, чем увидела: он пел. Пел негромко, сипло, что-то про ямщика и степь, и пел, надо сказать, неплохо, хотя и путал слова. Мужчина был небритый, в старой синей куртке с оторванным капюшоном, в спортивных штанах и в ботинках без шнурков. От него пахло перегаром, табаком и давно не стиранной одеждой. В руке он держал билет, новенький, напечатанный на обычном бланке, а на билете стоял синий штамп, круглый, с маленьким изображением горящей свечи.

– Барышня, – сказал мужчина, перестав петь, и галантно наклонил голову. – Георгий Палыч Кукушкин. Для своих Жора. Мне туда.

Он показал рукой в хвост поезда.

Варя взяла билет. «Вязьма – Москва. Поезд 667. Вагон 9. Место 12». Внизу, под штампом со свечой, мелким шрифтом: «Благотворительный проезд. Фонд помощи “Свеча”».

– Девятого вагона нет, – сказала Варя.

– Как нет? – удивился Жора. – Мне сказали – есть. Барышня в белой куртке сказала. Хорошая такая, из фонда. Она мне билет дала и тысячу рублей на дорогу. И бутылку. – Он похлопал себя по куртке, где что-то булькнуло. – Говорит, в Москве встретят, в ночлежку устроят, на работу. Говорит, иди в самый хвост, Георгий Павлович, там тебя ждут.

Варя посмотрела ему за спину. На перроне, у фонарного столба, стояла молодая женщина в белой стёганой куртке, с папкой в руках. Она смотрела на Жору, и когда Варя подняла глаза, женщина отвернулась и быстро пошла к вокзалу.

– Георгий Павлович, – сказала Варя. – Заходите ко мне. В восьмой. У меня свободных мест полно. Вот, двадцать первое, нижнее. Чаю дам.

– Так мне же в девятый, – растерялся Жора.

– Девятый закрыт. Ремонт. Заходите.

Жора посмотрел на неё, на хвост поезда, опять на неё. В его мутных глазах шевельнулось что-то, похожее на недоверие. Потом он пожал плечами.

– Чаю – это можно, – сказал он и полез в вагон, цепляясь за поручни.

Варя проводила его до двадцать первого места, выдала бельё, принесла чай в стакане без подстаканника и сахар. Жора сел, обхватил стакан грязными ладонями и благодарно зажмурился.

– Хорошая ты, – сказал он. – Как звать?

– Варя.

– Варя. – Он кивнул. – У меня сестра была Варя. Младшая. В Калуге живёт. Не видались лет двадцать. Обиделась она на меня. Есть за что.

Варя вернулась к двери. До отправления оставалось семь минут. И тогда она обернулась.

Девятый вагон стоял за восьмым. Он стоял так, будто был там всегда: сцепка, переходная площадка, гармошка, тёмные окна. Только в одном окне, в самом конце, горел жёлтый огонёк. Двери были открыты.

А по перрону, от вокзала, шли люди.

Их было семеро. Варя посчитала, сама не зная зачем. Они шли не спеша, тихо, как ходят на похоронах. Мужчина в длинном пальто. Женщина средних лет в красном берете. Двое стариков, муж и жена, держались за руки. Молодой парень в армейской форме, очень коротко стриженный, с лицом, на котором не было никакого выражения. Женщина с девочкой лет пяти на руках, девочка спала, положив голову матери на плечо. И с каждым из них рядом шёл кто-то живой.

Варя поняла это не сразу. Сначала ей показалось, что это просто провожающие. Но провожающие не держат человека под локоть так, как держат арестованного. Провожающие не оглядываются по сторонам. Рядом с мужчиной в длинном пальто шёл его, по всей видимости, сын, лет сорока, и лицо у сына было мокрое. Рядом со стариками шла женщина в норковой шубе, и она тоже плакала. А чуть позади, отдельно, шли ещё шестеро. Двое мужчин, по виду бездомные, такие же небритые и потрёпанные, как Жора. Пожилая женщина в мужском пальто, с мешком через плечо. Двое неприметных, серых, в одинаковых вокзальных шапках, которых Варя не разглядела. И мальчишка лет семнадцати, худой, в одной толстовке, с наушниками на шее. Этих шестерых вели под руки люди в одинаковых тёмных куртках.

Процессия дошла до девятого вагона. Мёртвые – Варя уже не сомневалась, что это мёртвые, – стали подниматься внутрь по одному. Живые, которые их провожали, останавливались у ступенек. Сын мужчины в длинном пальто обнял отца, долго не отпускал, потом отступил. Женщина в шубе поцеловала старикам руки. Девочка на руках у матери проснулась, посмотрела вокруг и снова уснула.

А потом люди в тёмных куртках подвели к ступенькам тех шестерых. Бездомных. Женщину с мешком. Мальчишку с наушниками.

Мальчишка вдруг рванулся. Резко, неожиданно, как зверёк. Человек в куртке перехватил его, заломил руку, что-то сказал на ухо. Мальчишка обмяк. Его подтолкнули к ступенькам, и он поднялся в вагон.

Варя стояла с открытым ртом. Она хотела закричать. Она должна была закричать. Но горло перехватило, и вместо крика получился сиплый выдох.

– Не смотри, – сказал кто-то рядом.

Хрусталёв стоял у соседней двери, у седьмого вагона, и смотрел на часы. Он был бледный, губы сжаты в нитку.

– Там мальчишку силой затолкали, – сказала Варя. – Аркадий Семёнович. Там…

– Я видел.

– Надо полицию. Там лейтенант в штабном.

– Лейтенант ничего не увидит, – сказал Хрусталёв. – Он туда не смотрит. Они все не смотрят. Только мы.

– Кто – мы?

– Бригада. И те, кто хоть раз брал в руки ихний билет. – Хрусталёв посмотрел на неё, и Варя поняла, что он знает и про картонный билет Орешкиной, лежащий у неё в кармане. – Ты зачем его подобрала, дура?

Он не стал ждать ответа. Свистнул, махнул рукой, полез в свой вагон.

Варя закрыла дверь восьмого. Поезд дёрнулся и пошёл. Девятый вагон плавно тронулся вместе со всем составом, будто был к нему приварен.

Первый час всё было тихо. Пассажиры легли. Пожилая пара долго успокаивала кота, который мяукал в переноске, как сирена. Мужчина с клетчатой сумкой выпил четыре стакана чаю и уснул сидя. Жора на двадцать первом месте лёг поверх одеяла, не раздеваясь, и захрапел. Варя проверила, дышит ли он, и сама не поняла, зачем.

В половине двенадцатого в служебное купе постучал лейтенант Рябов.

– Можно?

– Заходите.

Он сел напротив, снял шапку. Волосы у него были тёмные, коротко стриженные, со смешным вихром на макушке. Он положил на столик планшет, открыл, пролистал.

– Геннадий Сомов, – сказал он. – Тридцать четыре года. Проводник восьмого вагона этого поезда последние два года. Двенадцатого августа заступил на рейс шестьсот шестьдесят семь. По словам начальника поезда, в два часа ночи был в своём служебном купе. В пять тридцать, по прибытии в Москву, отсутствовал. Вагон был заперт изнутри. Вещи на месте. Телефон на столике. Никто ничего не видел и не слышал.

– Я знаю только, что место было свободное, – сказала Варя.

– Место. – Рябов посмотрел на неё. – Вы здесь сидите. Вот здесь он и сидел. Его сестра утверждает, что последние полгода он вёл себя странно. Пил успокоительное. Не спал. Говорил, что поезд ходит с лишним вагоном. Что на этом вагоне ездят покойники. Сестра думала, что у него шизофрения, хотела вести его к врачу. Не успела.

Варя молчала. В окне мелькнул огонёк переезда.

– Начальство считает, что Сомов сошёл с ума и спрыгнул с поезда на ходу, – продолжил Рябов. – Тело не нашли, но тела не всегда находят. Лес, болота. Дело практически закрыли. А я не верю.

– Почему?

– Потому что вагон был заперт изнутри. Потому что у него в кармане куртки, которая висела вот на этом крючке, нашли билет. – Рябов перелистнул страницу в планшете и показал фотографию. Картонный билет, старый, с компостерной дыркой. «Москва – Вязьма. Поезд 668. Вагон 9». – Таких билетов не печатают лет двадцать. А дата на нём – шесть лет назад. И на обороте фамилия химическим карандашом. Ступин Д. Г.

Варя посмотрела на фотографию и почувствовала, как холодеет затылок.

– И ещё потому, – сказал Рябов тише, – что за три месяца на этом поезде, по моим подсчётам, пропало ещё двенадцать человек. Не пассажиров по билетам. Людей, которых видели на вокзале в Вязьме перед посадкой и больше не видели нигде. Бездомные, одинокие, пьющие. Никто их не ищет. Кроме меня.

Он закрыл планшет и посмотрел на Варю.

– Вы ведь что-то видели, Варвара. Я по лицу понял, когда вы на посадке стояли. Вы всё время в хвост смотрели.

Варя смотрела на свои руки. На столике между ними стоял мамин подстаканник, и паровоз на нём блестел под лампой. Она думала о том, что сказать. Правду? Правда звучала как бред. Сказать «я видела, как мёртвые садятся в вагон, которого нет, и как их провожают живые» – значит отправиться следом за Сомовым, только не в лес, а к врачу. И её снимут с рейса. И она никогда больше не увидит жёлтый огонёк в конце чужого коридора.

– Почему вы? – спросила она вместо ответа. – Почему вам не всё равно, если начальство закрыло дело?

Рябов ответил не сразу. Он вертел в пальцах шапку, разглядывал кокарду.

– Я из Вязьмы, – сказал он. – Вырос на Привокзальной. Дед у меня путейцем был, тридцать лет на этом перегоне шпалы менял. Он, когда я маленький был, говорил: на Сухой Ветле, Тимка, ночью не стой, там поезд без машиниста ходит. Я смеялся. Думал, дед байки травит, как все деды. А потом я пришёл в отдел, и мне в первую же неделю принесли заявление от сестры Сомова. И там, слово в слово, про поезд у Сухой Ветлы. – Он поднял глаза. – Я не верю в покойников, Варвара. Я верю, что пропадают люди. Если кто-то этим пользуется, сказками про мертвецов, чтобы людей уводить, я хочу знать кто.

– А если это не сказки?

– Тогда, – сказал Рябов, подумав, – тем более хочу знать.

Варя открыла рот, чтобы ответить, и в этот момент поезд начал тормозить.

Она посмотрела на часы. Ноль часов пять минут.

– Сухая Ветла, – сказала она.

– Что? – Рябов нахмурился. – Здесь нет остановки.

– Есть. – Варя вскочила. – Есть, техническая. Семь минут.

Она выскочила в коридор. Поезд стоял. В вагоне было тихо, только похрапывал мужчина с клетчатой сумкой. Варя побежала к двадцать первому месту.

Жоры там не было.

На полке лежало его одеяло, смятое, с отпечатком тела. На столике стоял недопитый стакан чаю. Бутылки не было.

Варя побежала дальше, к торцевому тамбуру. Дверь в тамбур была открыта. Дверь в переход тоже была открыта, и оттуда несло холодом и гарью. На площадке перехода, на границе между восьмым и девятым вагоном, стоял Жора. Он стоял спиной к ней, покачиваясь, в своей синей куртке без капюшона. Дверь девятого вагона перед ним была распахнута, и за ней, в темноте коридора, горел жёлтый огонёк фонаря.

– Георгий Павлович! – крикнула Варя.

Жора обернулся. Лицо у него было спокойное и удивлённое, как у человека, который проснулся не там, где засыпал.

– Варя, – сказал он. – Меня зовут. Слышишь?

– Никто вас не зовёт! Идите сюда! Ко мне! Чай остынет!

– Зовут, – повторил Жора. – Имя читают. Не моё, правда. Но меня зовут. – Он улыбнулся, виновато и ласково. – Ты сестре моей скажи, если увидишь. Варе. В Калуге. Скажи, что Жорка не со зла.

Он повернулся и шагнул в девятый вагон.

Варя кинулась за ним. Она уже была в тамбуре, уже тянула руку к переходу, когда её схватили сзади за куртку и рванули назад так, что она ударилась спиной о стенку. Хрусталёв. Он стоял, тяжело дыша, держал её обеими руками за воротник, и лицо у него было страшное.

– Не смей, – прохрипел он. – Ты что, не поняла? Если не он, значит, кто-то другой. Он берёт по счёту. Семеро ушло – семеро должно войти. Шестерых привели, седьмой у тебя на двадцать первом месте спал. Не будет этого, заберёт из твоих. Из спящих. Ты кого отдашь, Лескова? Мальчишку с третьей полки? Кота в переноске?

– Это же человек!

– Это залог, – сказал Хрусталёв. И отпустил её.

Варя стояла, прижавшись к стене. За стеклом двери, на той стороне перехода, медленно закрылась дверь девятого вагона. Жёлтый огонёк в глубине его коридора качнулся и пропал. Потом раздался тот самый звук, который она слышала в прошлую ночь, только наоборот: скрежет, щелчок расцепки, глухой удар. И сразу после этого стало пусто. Не тихо, а именно пусто, будто из воздуха вынули что-то тяжёлое.

Поезд дёрнулся и пошёл.

Рябов стоял в коридоре, в трёх шагах от тамбура. Он смотрел на Варю и на Хрусталёва, и на лице у него было недоумение.

– Что случилось? – спросил он. – Вы кричали. С кем вы разговаривали?

– Здесь был человек, – сказала Варя. Голос у неё был чужой. – Пассажир. Кукушкин Георгий Павлович. Двадцать первое место. Он ушёл в девятый вагон. Вон туда.

Рябов посмотрел на дверь перехода. За стеклом была только ночь, рельсы, убегающие назад, и красный отблеск хвостового фонаря на снегу.

– Здесь нет девятого вагона, – сказал он.

– Был.

– Лескова, – тихо сказал Хрусталёв. – Хватит.

Рябов перевёл взгляд с одного на другую. Потом развернулся, пошёл к двадцать первому месту. Варя пошла за ним. Рябов посмотрел на смятое одеяло, на стакан с недопитым чаем. Потрогал стакан. Чай был ещё тёплый.

– Билет у вас? – спросил он.

Варя полезла в карман форменной куртки, где у неё лежали контроли. Нашла. Тонкий бумажный корешок. «Вагон 9. Место 12». Синий штамп со свечой.

Рябов взял его, посмотрел. Сфотографировал на телефон. Потом сказал, медленно и ровно, как говорят люди, которые изо всех сил стараются держать себя в руках:

– Варвара. В Москве мы с вами сядем и запишем всё по порядку. С самого начала. А сейчас я пойду и проверю каждое место в этом поезде. Каждый туалет, каждый ящик для угля.