Последний паром через Лету

Онисим смотрел ей вслед, пока она не сошла с мостков. Потом взялся за шест, хотя толкать было некуда, и стоял так, держась за него, как держатся за поручень.

Были ли у него дети?

Он никогда не задавал себе этого вопроса. За триста лет он не задал себе почти ни одного вопроса, потому что вопросы были как памятки: возьмёшь в руки, и уже не выпустишь. Он знал про себя немного. Что зовут Онисим. Что руки помнят шест и вёсла. Что выговор у него северный, окающий, такой, каким говорили на Сухоне и на Двине, это он понял по мёртвым, которые иногда узнавали его говор и спрашивали, не земляк ли. Что левое плечо ноет к туману. Что он не любит, когда на пароме плачут дети. Почему не любит, он не знал.

Он попробовал представить себе ребёнка. Своего. Белоголового, как Фролка, или тёмного, как он сам. Ничего не получилось. На том месте, где должна была быть картинка, была гладкая серая вода. Только где-то очень глубоко, на самом дне, что-то шевельнулось и тут же затихло, как рыба, которая ушла от крючка.

Онисим стиснул шест и стоял так долго.

У начала мостков её догнал Фролка. Он вынырнул откуда-то сбоку, из-под причала, босой, взъерошенный, с песком на коленках.

– Тётенька Ульяна, – сказал он, запыхавшись, хотя запыхаться ему было нечем. – Вы куда?

– Искать.

– Сына?

– Да.

– Я с вами.

Она посмотрела на него. Под утро, вспомнила она, он возвращается. Вот вернулся. И на рубахе у него, на груди, было небольшое мокрое пятно, будто он прижимал к себе что-то влажное. Ульяна отвела глаза.

– Пойдём, – сказала она.

Они шли по серой улице мимо серых изб. Ульяна заглядывала в каждую открытую дверь, но внутри было темно, и разглядеть, кто там, получалось не всегда. Мёртвые, сидевшие у порогов, провожали её взглядами, как вчера. Кто-то тянул руку к её пару. Кто-то отворачивался.

– Фролка, – сказала она. – Ты говорил, что каждого смотришь. Каждого, кто проходит.

– Каждого.

– Два года назад, осенью, в октябре, тут не проходил мальчик лет семи? Худой, стриженный совсем коротко, почти лысый. С большими глазами. Мог быть в пижаме, синей, с лошадками.

Фролка долго думал, морща лоб.

– Детей много проходит, – сказал он наконец. – Каждый день проходят. Я не всех помню. Я маму смотрю, а не детей.

– А с лошадкой? С такой вот? – Она показала ему лошадку на шнурке.

Фролка посмотрел на лошадку, протянул палец и потрогал её одно ухо.

– Не помню, – сказал он виновато. – Простите. Правда, не помню.

– Ничего.

Они шли дальше. Улица кончилась, началась другая. Те же избы, те же двери. Ульяна начала понимать, что деревня огромна. Гораздо больше, чем казалась с пристани. Улицы уходили в туман, и сколько их там, нельзя было сказать.

– Тут все ждут? – спросила она. – Во всех этих избах?

– Почти. Некоторые пустые стоят. Кто дождался, тот ушёл.

– А много тех, кто дождался?

Фролка пожал плечами.

– Бывает.

У одной из изб на второй улице сидела на пороге женщина в пальто с песцовым воротником, какие носили в восьмидесятые, в вязаной шапке и с хозяйственной сумкой на коленях. Она сидела очень прямо, как сидят в очереди в поликлинике, и смотрела на дорогу. Когда Ульяна поравнялась с ней, женщина сказала, не поворачивая головы:

– Вы тоже кого-то ищете.

Это был не вопрос. Ульяна остановилась.

– Сына.

– И я сына. – Женщина кивнула, и шапка качнулась. – Только я не ищу. Я жду. Он живой ещё. Старый уже, седьмой десяток. А всё живой. Я жду, когда придёт.

– Вы ждёте, когда он умрёт?

– Жду, – спокойно сказала женщина. – Мы поругались в последний раз. Сильно. Я ему сказала такое, чего матери не говорят. Он ушёл, хлопнул дверью. А ночью у меня сердце. Он даже на похороны не приехал. Я его не виню. Я его жду, чтобы сказать, что не сержусь. Что я тогда со зла. Что я его люблю.

– Сколько вы ждёте?

– Тридцать восемь лет.

Ульяна смотрела на её прямую спину, на сумку, на руки в вязаных перчатках, сложенные поверх сумки. Тридцать восемь лет на пороге серой избы. Каждый день смотреть на дорогу.

– А если он, когда придёт, уже не захочет слушать? – спросила она. – Если он тоже будет торопиться, отдаст плату и сядет на паром, а вас не заметит?

Женщина впервые повернула голову. Глаза у неё были сухие и очень усталые.

– Тогда я буду знать, что дождалась, – сказала она. – И пойду за ним. Хоть и не скажу. Хоть посмотрю.

Ульяна не нашла, что ответить. Она пошла дальше, и Фролка пошёл рядом, и долго молчал, а потом сказал:

– Её Клавдия Ивановна зовут. Она хорошая. Она мне один раз сказала, что мама меня тоже, наверное, ищет. Только в другом месте. Я ей не поверил.

– Почему?

– Потому что тут одно место, – сказал Фролка. – Все сюда приходят. Больше некуда.

Ульяна подумала, что это, наверное, правда, и что от этой правды не легче, а тяжелее. Если все приходят сюда, значит, мать Фролки тоже пришла. Давно. И либо прошла мимо него, либо… Она не стала додумывать.

Они свернули на третью улицу. Здесь избы стояли теснее, и туман между ними был гуще, будто его нарочно набили в переулки, как паклю в щели. Из одной двери тянуло запахом махорки, хотя курить тут было нечего и некому. Из другой доносилось тихое бормотание, похожее на молитву или на счёт. Ульяна шла и думала, что вся эта деревня похожа на огромный зал ожидания, где давно перестали объявлять рейсы.

На третьей улице их окликнули. Ульяна обернулась. У низкой двери стоял Аристарх Филиппович в своём драповом пальто, опираясь на трость, и махал им шляпой.

– Сударыня! Ульяна! Я вас ищу. Вы, говорят, ищете сына?

– Откуда вы знаете?

– Здесь всё знают. – Учитель подошёл, постукивая тростью. – Новостей мало, а вы новость. Простите. Вы не сердитесь.

– Не сержусь.

– Я хотел предложить помощь. – Он снял шляпу и прижал к груди. – Я тут, знаете, шестьдесят два года. Я веду, если угодно, нечто вроде учёта. Неофициального, разумеется. Записываю. По памяти, конечно, бумаги тут нет. Но память у меня, слава богу, учительская. Кто пришёл, кто ушёл, кто остался. Кто кого ждёт. Привычка, знаете. Классный журнал.

Ульяна смотрела на него, на его аккуратно повязанный галстук, на треснувшее стекло, на пальцы, сжимающие поля шляпы, и в груди у неё что-то сжалось. Шестьдесят два года этот человек вёл журнал, который никто никогда не проверит.

– И детей записываете?

– Всех. – Он кивнул. – Детей особенно. Детей жалко. Они проходят быстро, но я стараюсь хоть имя запомнить. Если кто-нибудь когда-нибудь будет искать.

– Мальчик. Гриша. Григорий Сабуров. Два года назад, октябрь. Семь лет.

Аристарх Филиппович закрыл глаза. Губы его шевелились, будто он читал невидимый список. Ульяна стояла, не дыша. Фролка рядом с ней тоже замер.

Учитель открыл глаза. За треснувшим стеклом очков его взгляд снова раздвоился.

– Сабуров, – сказал он медленно. – Григорий. Помню. Был такой. Только, сударыня, он не два года назад был.

– А когда?

– Позавчера, – сказал Аристарх Филиппович. – Позавчера вечером. Спрашивал маму.

Глава 6. Ожидающие

Ульяна не помнила, как схватила учителя за плечи. Помнила только, что пальто у него под её пальцами было тонкое, как бумага, и что под пальто почти ничего не было, одна лёгкость, как у пустой птичьей клетки.

– Где он? – спросила она. – Где он сейчас?

– Сударыня, сударыня, – бормотал Аристарх Филиппович, не пытаясь освободиться. – Я не знаю. Простите. Я не знаю. Он ушёл.

– Куда?

– Если бы я знал…

Фролка тянул её за рукав армяка.

– Тётенька, пустите, – говорил он испуганно. – Пустите его. Он рассыплется.

Ульяна разжала пальцы. Учитель покачнулся, оперся на трость, поправил очки. Руки у него дрожали.

– Простите, – сказала Ульяна. – Простите меня. Я не хотела.

– Ничего. Я понимаю. – Он слабо улыбнулся. – Я бы на вашем месте, наверное, тоже. Давайте присядем. Вот, у меня скамья.

Скамьи не было. Был порог избы, такой же серый, как все пороги. Учитель сел на него, положив трость поперёк колен, а Ульяна осталась стоять. Сесть она не могла. Её колотило.

– Расскажите. Всё. По порядку.

– По порядку, – повторил Аристарх Филиппович и кивнул, будто ему дали задание. – Хорошо. Позавчера. Это было, по моим подсчётам, за одну ночь до вашего появления. Туман только начинал темнеть. Я, как обычно, совершал вечерний обход. Я, знаете ли, каждый вечер обхожу улицы. Смотрю, кто новый, кто ушёл. Учёт.

– Да. Дальше.

– На крайней улице, той, что ближе к воде, ниже по течению, я встретил мальчика. Он шёл один, по самому краю отмели. Босиком. В пижаме. Синей, фланелевой, с маленькими лошадками. – Учитель поднял глаза. – Вы сказали, что ваш мог быть в пижаме с лошадками. Это меня и поразило. Я сразу вспомнил.

Ульяна зажала рот ладонью.

– Он был худой, очень худой. Голова стриженая, совсем коротко, почти наголо. Знаете, как бывает после болезни. Глаза большие, тёмные. Он увидел меня, остановился и спросил: «Дяденька, а вы мою маму не видели?» Я спросил, как маму зовут. Он сказал: «Ульяна». Я спросил, как его зовут. Он сказал: «Гриша Сабуров». Я записал. В уме, разумеется.

– Это он, – прошептала Ульяна. – Это он.

– Я предложил отвести его к перевозчику. Знаете, детям лучше не задерживаться. Им тяжело здесь, хотя они этого и не чувствуют. Но он отказался. Сказал, что ему надо дождаться маму, она обещала прийти. Я отвёл его к себе. Он сидел вот здесь, на пороге, и пел.

– Пел?

– Пел. Тихонько. Какую-то песенку. Детскую. Я не все слова разобрал. Про кота. Кот поехал на трамвае, кажется, и забыл купить билет.

Ульяна опустилась на корточки прямо там, где стояла. Ноги не держали.

– «Кот поехал на трамвае, – сказала она шёпотом, – а билетик не купил. Контролёр его поймает, а он лапкой: я забыл».

Учитель смотрел на неё с изумлением.

– Да. Именно так. Вы знаете эту песню?

– Это он её придумал, – сказала Ульяна. – Гриша. В четыре года. Её никто, кроме нас, не знал. Никто. Мы с ним её вдвоём пели, когда ехали в больницу на автобусе.

Она закрыла лицо руками. Её трясло так сильно, что стучали зубы. Фролка присел рядом и неловко погладил её по спине. Ладонь у него была холодная, но Ульяна была благодарна ему за эту ладонь.

– Что было дальше? – спросила она сквозь пальцы.

– Дальше, – учитель вздохнул, – я, к стыду своему, ненадолго отлучился. Пошёл к соседу, Петру Савельевичу, спросить, не слышал ли он о женщине по имени Ульяна. Вернулся, а мальчика нет. Я искал. Обошёл всю улицу. Спрашивал. Никто не видел, как он ушёл. Только Клавдия Ивановна, вы её, наверное, встретили, сказала, что видела, как он шёл к воде. Вниз по течению.

– Вниз, – повторил Фролка, и Ульяна, даже не глядя на него, почувствовала, как дёрнулась на её спине его ладонь.

– Вниз, – подтвердил учитель. – Это меня, признаться, обеспокоило. Туда никто не ходит. Там, говорят, нехорошо.

– Что там? – спросила Ульяна, отняв руки от лица.

– Не знаю. Говорят разное. Я не проверял. Я, знаете ли, трус. Всегда был.

Ульяна поднялась. Ноги всё ещё дрожали, но она стояла.

– Я пойду туда.

– Тётенька, нет, – быстро сказал Фролка. – Не надо.

– Почему?

– Дядька не велит. Туда нельзя.

– Почему нельзя?

Фролка замялся.

– Нельзя, и всё, – сказал он, глядя в сторону. – Там вода другая. Чёрная. Там туман другой.

– Ты там был?

– Нет! – слишком быстро ответил мальчик. – Нет, не был. Мне Старица говорила.

Ульяна посмотрела на него внимательно. Он не поднимал глаз. Пятно на его рубахе высохло, но след остался: чуть темнее, чем вокруг, неровный круг на груди.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда сначала я спрошу других. Если кто-то ещё его видел, я хочу знать. Аристарх Филиппович, вы со мной?

– Разумеется. – Учитель поднялся, опираясь на трость. – Почту за честь.

Они пошли по улицам. Аристарх Филиппович шёл впереди, постукивая тростью, и стучался в каждую дверь. Не кулаком, а набалдашником трости, деликатно, три раза. «Прошу прощения. Звягин. Учитель. Не видели ли вы мальчика лет семи, в синей пижаме?» Кто-то не отвечал. Кто-то выглядывал и мотал головой. Кто-то, наоборот, выходил на порог и долго смотрел на Ульяну, на пар, идущий от неё, и забывал, о чём его спросили.

Женщина в старинном сарафане, та самая, что вчера смотрела вслед, сказала, что видела. Мальчик проходил мимо её избы и пел. Она запомнила песню, потому что песни здесь редкость. Пел он хорошо, звонко, только как-то… Она поискала слово и не нашла.

– Как? – настаивала Ульяна. – Как пел?

– Ровно, – сказала женщина в сарафане. – Будто не сам пел, а будто в нём пело. Ты не обижайся, касатка. Я так увидела.

Ульяна не обиделась. Она не поняла.

Старик в шинели без погон, тот, что вчера спрятался от неё, на этот раз вышел сам и сказал, что видел мальчика у воды. Мальчик стоял на краю отмели и смотрел вниз по течению. Долго. Потом кто-то позвал его оттуда, из тумана.

– Кто? – спросила Ульяна.

– Не разглядел. Голос был мужской. Говорил, значит: «Пойдём, Гришенька, мамка там ждёт». И мальчонка пошёл.

– По воде?

– По отмели. Вдоль воды. Там, где туман гуще.

– А голос какой был?

Старик подумал.

– Ласковый, – сказал он. – Ласковый такой. Как у попа на исповеди. Мне не понравился.

Ульяна стояла посреди серой улицы и смотрела вниз по течению. Туман там был гуще, это правда. И темнее. Она вчера видела, как в ту сторону бежал Фролка, и у него что-то светилось под рубахой.

Кто-то позвал её сына. Кто-то, у кого ласковый голос. Кто-то, кто сказал, что мама там ждёт.

– Аристарх Филиппович, – сказала она, не оборачиваясь. – А дети здесь часто пропадают?

– Нет, – ответил учитель. – Дети здесь не пропадают. Дети здесь не задерживаются. Это первый раз на моей памяти.

К пристани они вышли не сразу. На отмели, у самых мостков, ожидающих стало так много, что пройти можно было только боком, протискиваясь между спинами. Здесь уже не сидели тихо, как утром. Здесь переговаривались, и в голосах было то, что Ульяна слишком хорошо знала по приёмным покоям: глухое, нарастающее раздражение людей, которые долго ждут и не понимают почему.

– Сколько можно, – говорил мужчина в спортивном костюме, ни к кому не обращаясь. – Сколько можно. Сказали, паром, значит, паром. Где паром?

– Вон стоит, – отвечала ему женщина в больничной рубашке.

– Стоит. А почему не везёт?

– А я знаю?

– Это она, – сказал кто-то сзади, негромко, но так, что услышали все. – Живая. Из-за неё стоим.

Ульяна почувствовала, как вокруг стало тише. Десятки лиц повернулись к ней. В этих лицах не было злости, ещё не было, но было что-то хуже злости: обида. Так смотрят на того, кто влез без очереди.

– Это правда? – спросила женщина в больничной рубашке. Голос у неё был слабый, хриплый, будто она и после смерти не отдышалась. – Из-за вас?

Ульяна могла бы соврать. Могла бы промолчать. Она сказала:

– Да. Кажется, да. Простите. Я не хотела сюда попасть. Я пытаюсь уйти.

– Так уходите, – сказал мужчина в спортивном костюме.

– Не могу. Пока не могу.

– А нам что делать?

– Ждать, – сказал Аристарх Филиппович, выступив вперёд и подняв трость, как указку. – Ждать, господа. Как все ждут. Здесь, знаете ли, никто никуда не опаздывает. Здесь опаздывать некуда.

Кто-то хмыкнул. Кто-то отвернулся. Мужчина в спортивном костюме сплюнул на пепел, и плевок тут же исчез, будто его и не было.

– Шестьдесят лет ждёшь, дед, вот и привык, – сказал он. – А я не привык.

– Привыкнете, – мягко сказал учитель. – Это, увы, неизбежно.

Они прошли к мосткам. Ульяна спиной чувствовала взгляды. Фролка шёл рядом с ней, вплотную, будто закрывал собой, хотя закрыть ничего не мог: он был ей по плечо.

– Не бойтесь их, – прошептал он. – Они не тронут. Тут никто никого не трогает.

– Я не боюсь, – сказала Ульяна. Это была неправда. Она боялась. Не того, что тронут. Того, что они правы.

Онисима они нашли на пароме. Он стоял на корме, у будки, и что-то делал с коробом: поворачивал его, разглядывал днище, проводил пальцами по щелям. Увидев Ульяну, он выпрямился.

– Нашла? – спросил он.

– Он был здесь, – сказала Ульяна. – Позавчера. Гриша. Аристарх Филиппович его видел. Тот пел нашу песню. Нашу, понимаете? Которую никто не знает. А потом кто-то позвал его из тумана, и он ушёл. Вниз по течению.

Онисим ничего не ответил. Он смотрел не на неё, а на учителя, стоявшего на мостках.

– Правда, Аристарх Филиппович?

– Правда, Онисим. Я сам слышал, как пел. А про голос рассказал Тихон Матвеевич, из шинельных.

– Позавчера, – повторил Онисим. – За ночь до неё.

– Да.

– А до этого? Раньше его видели?

Учитель покачал головой.

– Раньше нет. Я бы помнил. Детей я помню.

Онисим опустил короб на доски. Медленно вытер руки о штаны. Ульяна видела, что он думает, и что думать ему трудно, как трудно поднимать то, что давно лежит без движения.

– Не может быть, – сказал он наконец.

– Почему?!

– Потому что два года. Он прошёл два года назад. Не мог он позавчера прийти.

– А если не прошёл? Если он два года где-то был? Если его кто-то держал?

– Где? Тут негде держать. Тут одна отмель, деревня и паром.

– А там? – Ульяна показала вниз по течению. – Что там? Все говорят «туда нельзя», «там нехорошо». Фролка говорит, там вода чёрная. Что там, Онисим?

Онисим долго не отвечал. Фролка, стоявший у края мостков, вдруг очень заинтересовался собственными пальцами.

– Остров там, – сказал Онисим. – Говорят.

– Какой остров?

– Не знаю. Я не плавал. Паром ходит поперёк, не вдоль. Туда, на тот берег, и обратно. Вдоль я никогда не ходил. Не надо было.

– Но кто-то там живёт?

– Говорят, те, кто воду не выпил. Выплюнул. – Он помолчал. – Недопитые. Так Старица зовёт.

– И что они делают?

– Не знаю, – сказал он. – Не знаю. Я не плавал.

Ульяна шагнула к нему вплотную. Они стояли так близко, что её пар касался его лица, и он не отстранился.

– Тогда поплыли, – сказала она. – Сейчас.

– Река стоит.

– Вы сами сказали: туда стоит. А обратно ходит. Может быть, и вниз ходит. Вы же не пробовали.

– Не пробовал, – согласился он.

– Так попробуйте!

– Нельзя.

– Почему нельзя?!

Онисим поднял руку и показал на отмель, на пристань, на сидящих у воды мёртвых. Их стало ещё больше. Ульяна не считала, но, наверное, уже за пятьдесят. И выпившие на пароме: двадцать с лишним лёгких пустых лиц.

– Они ждут, – сказал он. – Я перевозчик. Я их вожу. Если я уйду вниз и не вернусь, их некому будет возить.

– Вы их и так не возите! Река стоит!

– Сегодня стоит. Завтра, может, пойдёт.

– Не пойдёт! – Ульяна почти кричала. – Не пойдёт, пока я здесь! Вы сами сказали! Значит, чем быстрее я уйду, тем быстрее вы их повезёте. А я не уйду без памятки. А моя памятка, может быть, там же, где Гриша. Внизу. У тех, кто воду выплюнул.

Онисим замер.

– Почему ты так думаешь?

Ульяна осеклась. Она посмотрела на Фролку. Мальчик стоял на мостках и смотрел на неё большими испуганными глазами, и губы у него беззвучно шевелились, будто он просил о чём-то. Ульяна отвернулась.

– Потому что больше негде, – сказала она. – Вы сами сказали: тут одна отмель, деревня и паром. На пароме её нет. В деревне, наверное, тоже. Значит, остаётся только остров.

Онисим долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Фролку. Потом снова на неё.

– Завтра, – сказал он. – Утром. Если река даст, поплывём.

– Почему не сейчас?

– Потому что ночь. – Он кивнул на туман. Туман и правда темнел, опускался, тяжелел. – Ночью вниз не ходят. Даже я знаю.

– Но мой сын там один!

– Если он там, – сказал Онисим, – он там уже две ночи. Ещё одну проживёт. А ты, если поплывёшь ночью, можешь не проплыть.

Это было жестоко. И это было правдой. Ульяна стояла, сжав кулаки, и не могла ничего возразить.

– Утром, – повторил Онисим. – Обещаю.

Учитель на мостках деликатно кашлянул.

– Онисим, я, с вашего позволения, тоже поплыву. Если можно. Мне кажется, я могу пригодиться. Я ведь видел мальчика. Я его узнаю.

– Плыви, – сказал Онисим.

Ульяна ушла в свою избу. Огонь в углу горел, маленький, рыжий. Она села рядом и протянула к нему руки. Ей не было холодно, но ей нужно было держаться за что-то.

Она вспомнила, как они пели её в первый раз. Зима, остановка у кинотеатра, автобус опаздывал на двадцать минут. Гриша, четырёхлетний, в шапке с помпоном, замёрз и капризничал, и она, чтобы отвлечь, сказала: «А давай придумаем песню про того, кто тоже ждёт автобус». И он придумал кота. И трамвай вместо автобуса, потому что трамваев в Тотьме нет, а значит, на трамвае интереснее. И контролёра. И «я забыл». Он пел это всю дорогу до больницы, и пожилая кондукторша смеялась так, что не взяла с них за проезд.

Гриша. Здесь. Позавчера. Пел песню про кота.

Она думала о том, что он два года ждал её. Два года ходил по этому серому берегу в своей синей пижаме, босиком, и спрашивал: «Вы мою маму не видели?» Нет. Не два года. Учитель сказал, что раньше его не видели. Значит, он пришёл позавчера. Откуда? Где он был до этого?

И кто его позвал?

Ульяна сидела у огня долго. Туман снаружи совсем почернел. Прибрежье затихло, как затихает больница после отбоя.

Потом она услышала.

Сначала ей показалось, что это шумит в ушах. Потом поняла, что нет. Звук шёл снаружи, издалека, снизу по течению. Тонкий, звонкий, чистый. Детский голос. Он пел, и слова было слышно ясно, будто певший стоял совсем рядом, за стеной.

«Кот поехал на трамвае, а билетик не купил…»

Ульяна вскочила. Ударилась головой о низкий потолок, не почувствовала. Вылетела из избы.

«Контролёр его поймает, а он лапкой: я забыл…»

Голос шёл с воды. С чёрной воды, из чёрного тумана, снизу по течению. Ульяна побежала по отмели. Пепел проваливался под кроссовками, она падала, вставала, бежала снова.

– Гриша! – кричала она. – Гриша! Я здесь! Гриша!

Голос пел. Не отвечал, не прерывался. Пел ровно, звонко, одно и то же, по кругу.

«Кот поехал на трамвае…»

Её схватили сзади. Крепко, за плечи, так, что она не смогла вырваться. Ульяна билась, царапалась, кричала, а её держали, молча, не отпуская.

– Пусти! Пусти меня! Это он! Это Гриша!

– Знаю, – сказал Онисим ей в затылок. – Слышу.

– Тогда пусти!

– Нет.

– Почему?!

Он развернул её к себе. Лицо у него было тёмное в темноте, только глаза блестели.

– Потому что твой сын пел бы тебе, – сказал он тихо. – Он бы звал тебя. А этот поёт, как заведённый. По кругу. Не слышит, что ты кричишь.

Ульяна замерла. Голос пел, ровно, звонко. Не сбиваясь. Не отвечая.

Будто не сам пел, а будто в нём пело.

Она перестала вырываться. Онисим не отпустил её, но держал теперь иначе, не крепко, а бережно, как держат человека, который может упасть. Они стояли вдвоём на краю отмели, у самой воды, и слушали, как из чёрного тумана детский голос поёт песню, которую знали только двое на всём свете. И один из этих двоих стоял здесь и плакал. А второго не было в живых два года.

Песня оборвалась на полуслове, на «лапкой», будто кто-то накрыл певца ладонью. Стало тихо.

Где-то за спиной, у пристани, кто-то тяжело, по-взрослому всхлипнул. Ульяна не обернулась, но поняла, что это Фролка.

Глава 7. Ковш

Огонь утром был с половину ладони. Ульяна смотрела на него долго, сидя на полу, и пыталась вспомнить формулу, по которой в реанимации считают, сколько может продержаться человек с глубокой гипотермией. Формулы не было. Были только случаи, разные, и каждый случай говорил своё. Девочка, провалившаяся под лёд, которую откачали через час. Рыбак, которого нашли живым на вторые сутки. Пьяный мужчина, уснувший в сугробе у подъезда, который умер, хотя его привезли через двадцать минут.

Тело держится, пока в нём есть тепло. Это сказала Старица. А сколько тепла в половине ладони?

Ульяна поднялась, натянула кроссовки без шнурков, затянула потуже армяк и вышла.

Ночь она почти не спала. После того как песня оборвалась, Онисим довёл её до избы, усадил у огня и остался сидеть у двери, на пороге, спиной к ней, лицом к реке. Так он просидел до утра. Ульяна несколько раз открывала глаза и видела его широкую спину в дверном проёме, неподвижную, тёмную на фоне чёрного тумана. Он ничего не говорил, и она ничего не говорила. Только один раз, уже под утро, она спросила:

– Почему вы сказали, что он поёт как заведённый?

И он, не оборачиваясь, ответил:

– Потому что живые так не поют. И мёртвые тоже. Так поёт то, что повторяет за кем-то.

– Как попугай?

– Не знаю, кто это.