Последний паром через Лету

– Птица такая. Повторяет слова, не понимая.

– Вот, – сказал он. – Как попугай.

Больше они не говорили. Но Ульяна до самого утра слышала у себя в голове эту песню, сначала Гришиным голосом, настоящим, тем, который помнила, а потом тем, другим, ровным и звонким, и никак не могла решить, какой из них страшнее.

Туман над рекой был светлее, чем вчера. Онисим стоял у мостков и разговаривал с ожидающими. Не разговаривал, вернее, а слушал: перед ним стоял мужчина в спортивном костюме и что-то ему втолковывал, размахивая руками, а за мужчиной стояли ещё человек десять, и все смотрели на перевозчика.

– …не имеешь права, – услышала Ульяна, подходя. – Нас пускай. Сказали, паром. Мы заплатим. Сколько надо, столько и заплатим. Вези.

– Не пойдёт, – говорил Онисим.

– А ты попробуй!

– Пробовал.

– С нами не пробовал!

Онисим помолчал и посмотрел на Ульяну поверх головы мужчины. Она поняла, о чём он спрашивает, и кивнула. Попробовать стоило. Если не выйдет, хотя бы перестанут кричать.

– Хорошо, – сказал Онисим. – Садитесь. Двенадцать человек. Больше не возьму.

Двенадцать набралось сразу, будто они заранее договорились между собой, кто пойдёт первым. Мужчина в спортивном костюме, женщина в больничной рубашке, двое стариков, молодой парень в форме охранника, ещё несколько. Последней поднялась на мостки женщина лет пятидесяти, полная, с крашенными в рыжий цвет волосами и с лицом, на котором застыло странное выражение: не страх, не горе, а что-то вроде упрямой решимости. На ней был домашний халат, поверх него пальто, а на ногах сапоги на каблуках, будто она собиралась куда-то идти и надела первое, что попалось.

Фролка встречал их у короба, говорил свои ласковые слова. Онисим говорил своё «плата». Мёртвые клали руки на крышку, и короб стукал, раз за разом. Мужчина в спортивном костюме долго не мог заплатить и злился, а потом заплатил, и лицо у него стало спокойнее. Рыжая женщина положила руку на крышку и держала долго. Стукнуло.

– А что я отдала? – спросила она Онисима.

– Не знаю.

– Ну и ладно, – сказала она. – Главное, не то.

– Что не то?

Она посмотрела на него с вызовом.

– Не то, что мне надо.

И прошла к борту.

Ульяна поднялась на паром последней, после Аристарха Филипповича, который всё утро ждал у мостков в своём пальто и при галстуке. Она села на корме у будки. Выпившие сидели у бортов по-прежнему, их было уже двадцать два, и новые садились рядом с ними, косились на их пустые лица и отодвигались.

– Отваливаем, – сказал Онисим.

Фролка втащил мостки. Онисим провёл рукой по доске с затёртыми буквами и упёр шест в дно.

«Тихоня» пошла. Медленно, тяжело, будто нехотя. Отмель поползла назад, избы растворились в тумане. Ульяна смотрела на Онисима, на то, как он работает шестом, ровно, с выдохом, как механизм, и думала, что за триста лет он, наверное, ни разу не сбился с этого ритма.

Рыжая женщина пересела к ней.

– Ты живая, – сказала она. Не спросила, а сказала.

– Да.

– Повезло.

– Не знаю.

– Повезло, – повторила рыжая твёрдо. – Ты ещё можешь вернуться. А я нет. – Она помолчала. – Меня Тамара зовут. Голубцова.

– Ульяна.

– Ты знаешь, что там будет? На середине?

– Ковш, – сказала Ульяна. – Вода. Кто выпьет, всё забудет.

– Всё?

– Я видела тех, кто выпил. – Ульяна кивнула на сидящих у борта. – Они не помнят своих имён.

Тамара посмотрела на выпивших долго и внимательно, как смотрят на витрину магазина, прицениваясь. Потом сказала:

– Я не буду пить.

– Почему?

– Потому что я не хочу забывать. – Тамара повернулась к ней. Глаза у неё были светлые, почти бесцветные, и в них было что-то такое, от чего Ульяна чуть не отодвинулась. – Я мужа убила. Позавчера. Отравила. Двадцать два года он меня бил. Двадцать два года. Я ему насыпала в суп мышьяку, которым дачу травила. Потом сама выпила, что осталось.

Ульяна молчала.

– Ты не думай, я не жалею, – продолжала Тамара. – Я про него не жалею. Я про дочку жалею. Ей двадцать. Она в Ярославле учится. Она теперь одна, и про мать будут говорить, что убийца. Вот это я не хочу забывать. Её не хочу забывать. Я, может, перед ней не виновата, а может, виновата. Я ещё не решила. Мне подумать надо. А тут сразу: пей, и всё.

– Может быть, так легче, – тихо сказала Ульяна.

– Легче, – согласилась Тамара. – Легче всегда. Я двадцать два года легче делала. Молчала, терпела. Легче. Хватит.

Она отвернулась и стала смотреть в туман.

Ульяна не знала, что сказать. Она сидела в хосписе с самыми разными людьми, и с теми, кто каялся, и с теми, кто не каялся, и знала, что в такие минуты лучше не говорить ничего. Человек сам решит. Человек всегда решает сам, даже когда кажется, что за него решают другие.

Аристарх Филиппович подсел к ней с другой стороны, аккуратно подобрав полы пальто.

– Вы простите, сударыня, я невольно слышал, – сказал он вполголоса. – Не судите её строго.

– Я не сужу.

– Я вижу. Вы, должно быть, многих провожали.

– Многих.

Учитель кивнул и некоторое время молчал, глядя на свои ботинки, начищенные до блеска. Потом сказал:

– Я ведь тоже не пил. Шестьдесят два года назад. Меня привезли сюда, на середину, и Онисим протянул мне ковш, а я сказал: «Позвольте, я сойду обратно. Мне нужно дождаться жену». И он отвёз меня обратно. Без единого слова. Я тогда думал, что вернусь к ковшу через неделю. Лидочка должна была скоро прийти, у неё было больное сердце.

– Вы поссорились? – спросила Ульяна.

– Из-за пустяка. – Учитель грустно усмехнулся. – Как всегда, из-за пустяка. Она хотела поехать летом к сестре в Кисловодск, а я хотел на дачу, копать картошку. Я сказал ей, что она транжира и думает только о себе. Она сказала, что я сухарь и что тридцать лет она живёт с сухарём. Я хлопнул дверью и ушёл в школу. Проверять сочинения. А на уроке у меня остановилось сердце. Прямо у доски. Я писал на доске «Образ лишнего человека в русской литературе». Дописал до «лишнего».

Он помолчал.

– Последнее, что я ей сказал, было «транжира». Тридцать лет брака, и последнее слово «транжира». Вы понимаете, почему я не могу пить? Если я выпью, я забуду, что виноват. А она, может быть, до сих пор помнит. Это нечестно.

– А если она пришла и выпила? Давно?

– Тогда, – тихо сказал Аристарх Филиппович, – тогда я жду напрасно. Но я об этом стараюсь не думать. Учителю, знаете ли, свойственно надеяться, что ученики когда-нибудь всё-таки выучат урок.

Онисим перестал толкать. Паром медленно, по инерции, прошёл ещё немного и встал.

– Середина, – сказал он.

Он отложил шест, пошёл к будке и снял ковш с крюка. Ульяна впервые видела ковш так близко. Он был тёмный, почти чёрный от времени, вырезанный из цельного куска дерева, с длинной ручкой, на которой остались вмятины от пальцев. Чьих пальцев? Его? Прежнего перевозчика? Тех, кто был до прежнего?

Онисим зачерпнул воды. Вода в ковше была серая, мутная, как вода, в которой мыли кисти. От неё ничем не пахло.

– Пейте, – сказал он. – По глотку. Кто выпьет, тот увидит берег.

Первым встал мужчина в спортивном костюме. Он подошёл к ковшу, взял его обеими руками и сделал большой жадный глоток. Постоял. Лицо у него медленно разгладилось, будто кто-то провёл по нему ладонью, стирая злость, обиду, усталость. Он отдал ковш, сказал «спасибо» лёгким чужим голосом и сел у борта рядом с выпившими.

За ним пошли остальные. Женщина в больничной рубашке. Старики. Парень-охранник. Каждый пил, каждый стихал, каждый садился. Аристарх Филиппович, который не пил, а только смотрел, стоял у будки, сняв шляпу, и шевелил губами. Ульяна догадалась: записывает. Кто прошёл.

Последней осталась Тамара.

Онисим протянул ей ковш. Она смотрела на него, не двигаясь.

– Пейте, – сказал Онисим.

– Нет.

– Надо.

– Я сказала, нет.

Онисим не настаивал. Он стоял с ковшом в протянутой руке и ждал. Тамара смотрела на воду в ковше, и Ульяна видела, как у неё дрожат губы.

Впереди не светлело. Туман стоял ровный и плотный, как стена. Двенадцать новых выпивших сидели вдоль бортов рядом с двадцатью двумя старыми, и все смотрели вперёд, туда, где должен был проступить берег, и ничего не видели.

– Вот, – сказала Тамара, и голос у неё сорвался. – Вот видишь. Они выпили, а берега нет. Зачем пить, если берега нет?

– Будет, – сказал Онисим.

– Когда?

Он не ответил.

И тогда Ульяна услышала голоса.

Они шли снизу по течению, из того тумана, что был гуще и темнее, и сначала были похожи на шорох, на шелест камыша. Потом разделились, стали различимы. Много голосов, мужских, женских, тихих, ласковых.

«Не пей, Тамарочка».

Тамара вздрогнула.

«Не пей, милая. Зачем тебе забывать? У нас не забывают. У нас всё твоё при тебе. И дочка твоя, и обида твоя, и правда твоя. Иди к нам. Мы тебя ждём».

– Кто это? – прошептала Тамара. – Откуда они меня знают?

– Не слушай, – сказал Онисим, и голос у него стал жёстким, каким Ульяна его ещё не слышала. – Пей.

«Не пей, Тамарочка. Он тебе скажет, что так надо. Так надо ему. Ему надо, чтобы ты забыла. Тогда тебя легко везти. А ты не забывай. Ты помни. У нас помнят».

Тамара медленно поднялась. Взяла ковш из рук Онисима. Онисим отпустил его, и Ульяна видела, что он не хотел отпускать, но отпустил. Своей волей. Всё здесь своей волей.

Тамара поднесла ковш к губам. Набрала воды в рот.

И выплюнула. За борт, длинной серой струёй.

– Вот вам, – сказала она хрипло. – Вот вам ваша вода.

Ковш выпал у неё из рук, ударился о доски и покатился. Онисим нагнулся за ним. А Тамара шагнула к борту, перешагнула через ноги сидящих выпивших, никто из них даже не пошевелился, и прыгнула в воду.

– Стой! – крикнул Онисим.

Ульяна бросилась к борту. Тамара была в воде, и вода её держала. Мёртвых, оказывается, вода держала: Тамара не тонула, а плыла, неловко, по-собачьи, в пальто и в халате, вниз по течению, туда, откуда шли голоса. Её рыжие волосы мелькали в сером тумане, как огонёк.

Онисим схватил шест и протянул его в воду.

– Хватайся! Хватайся!

Тамара не обернулась. Шест не доставал. Она плыла всё дальше, и туман смыкался за ней.

«Молодец, Тамарочка, – пели голоса. – Молодец, милая. Плыви к нам. Мы тебя встретим».

Рыжий огонёк мигнул в последний раз и пропал.

Голоса стихли. Не сразу, постепенно, растворяясь в тишине, как растворяется эхо. Последним стих один голос, мужской, тот, что был ласковее всех. Ульяна запомнила его. Он сказал, напоследок, отчётливо, будто нарочно, чтобы услышали:

«Здравствуй, Онисим. Давно не виделись».

На пароме стало тихо. Выпившие сидели у бортов, ничего не заметив. Аристарх Филиппович стоял у будки бледный, со шляпой в руках. Фролка сидел на корточках у короба, обхватив колени, и не поднимал головы.

Онисим стоял у борта с шестом и смотрел вниз по течению.

– Вы его знаете? – спросила Ульяна. – Этот голос?

– Нет, – сказал Онисим.

Но он сказал это не так, как говорил «не знаю» все эти дни. Он сказал это так, как говорят «нет», когда очень хотят, чтобы это было правдой.

Ульяна подняла ковш с досок. Он был тяжёлый, тёплый от рук. Она протянула его Онисиму, и он взял, не глядя.

– Онисим, – сказала она. – Река стоит. Туда стоит. А вниз?

Он долго молчал. Потом повесил ковш на крюк, вернулся к шесту и упёр его в дно. Не прямо, а наискосок, к течению.

Толкнул.

Паром дрогнул и пошёл. Легко. Будто только этого и ждал.

Вниз.

– Дядька! – вскрикнул Фролка, вскакивая. – Дядька, не надо! Туда не надо!

– Почему? – спросил Онисим, не оборачиваясь.

– Потому что… потому что… – Фролка задыхался. – Потому что там нельзя! Ты сам говорил! Ты сам говорил, вниз не ходят!

– Говорил, – согласился Онисим. – Не ходили. Теперь пойдём.

– Дядька, пожалуйста!

Онисим обернулся. Посмотрел на мальчика. Долго, внимательно, так, как, кажется, не смотрел на него никогда за все девяносто лет.

– Фрол, – сказал он. – Ты чего боишься?

Фролка открыл рот и закрыл. Потом сел на доски и снова обхватил колени. И ничего не сказал.

Ульяна смотрела на мальчика, на мокрый след на рубахе, на белые вихры, и думала, что знает, чего он боится. Почти знает. Но не скажет. Не сейчас. Пусть скажет сам.

Паром шёл вниз по течению. Вода вокруг становилась темнее, и туман тоже, и в тумане, далеко впереди, Ульяна вдруг увидела огни. Слабые, мерцающие, желтоватые, как свечи в окнах. Много огней. Будто там, впереди, стоял целый город, и в каждом окне горела свеча.

– Онисим, – сказала она тихо. – Там свет.

– Вижу.

– Это остров?

– Наверное.

– И Гриша там?

Онисим не ответил. Он толкал шест, ровно, с выдохом, и паром шёл, и огни впереди становились ярче.

Вода за бортом изменилась. Ульяна заметила это, когда наклонилась посмотреть. Серая муть, к которой она уже привыкла, сменилась чем-то тёмным и густым, похожим на крепкий остывший чай. Шест Онисима входил в неё с трудом, и, когда он вытаскивал его, с конца шеста стекали тягучие чёрные капли, медленно, как смола.

– Это что? – спросила Ульяна.

– Не знаю, – ответил Онисим. – Я тут не был.

– Это то, что выплюнули, – вдруг сказал Фролка с кормы. Голос у него был тонкий и сиплый. – Все, кто не выпил. Столько лет плевали, вот она и почернела.

Онисим медленно обернулся к нему.

– Откуда знаешь?

Фролка вжал голову в плечи.

– Старица говорила.

– Старица со мной двести лет так не говорила, как с тобой, выходит.

Мальчик промолчал. Онисим ещё мгновение смотрел на него, потом отвернулся и снова взялся за шест. Ульяна видела, как напряглась его спина. Он понимал. Не хотел понимать, но понимал. Она знала это выражение спины: так выглядят родственники в коридоре, которые уже прочитали всё по лицу врача, но ещё ждут, что он скажет вслух.

С воды потянуло запахом. Впервые за всё время, что Ульяна была здесь, у реки появился запах: горький, тяжёлый, похожий на запах мокрой гари после пожара. На борту зашевелились выпившие. Им было всё равно, куда плыть, но запах они, кажется, чувствовали. Старуха в пуховом платке сморщила нос и сказала ласково, ни к кому не обращаясь: «Ой, а что это у нас подгорело?»

Аристарх Филиппович надел шляпу, поправил очки и встал рядом с Ульяной у борта.

– Знаете, сударыня, – сказал он негромко, – я шестьдесят два года хотел узнать, что там, внизу. И шестьдесят два года боялся. А теперь мне почему-то не страшно. Наверное, потому что вы рядом. Живые, знаете ли, заразительны.

Ульяна попыталась улыбнуться ему и не смогла. Она смотрела на огни впереди, на их неровное, дрожащее мерцание, и думала, что в хосписе по ночам так же мерцают лампочки над дверями палат, когда кто-то нажимает кнопку вызова. Каждая лампочка значила, что кому-то плохо, что кто-то зовёт. Здесь огней было сотни. И она не знала, кто зовёт и кого.

Глава 8. Остров в тумане

Огни приближались медленно, так медленно, что Ульяне казалось, будто это не паром идёт к ним, а они сами, лениво, нехотя, выплывают из тумана навстречу. Сначала это были просто жёлтые точки, рассыпанные в темноте без всякого порядка. Потом точки стали пятнами, пятна обрели края, и Ульяна поняла, что это окна.

Остров был низкий, плоский, весь заросший чем-то тёмным, похожим на камыш, только стебли были толще и не шевелились. Над камышом поднимались крыши. Не серые, как на Прибрежье, а чёрные, будто обугленные, и стены под ними тоже чёрные, с потёками, как у избы, которая горела, но не сгорела. И в каждой стене было окно. Здесь, в отличие от Прибрежья, в каждой избе были окна, маленькие, неровные, прорубленные кое-как, и в каждом окне горел свет.

– Это свечи? – спросила Ульяна.

Никто не ответил. Онисим перестал толкать шест и держал паром на месте, упершись в густую чёрную воду. Аристарх Филиппович стоял рядом с Ульяной у борта, сжав набалдашник трости обеими руками. Фролка сидел на корме у будки и не поднимал головы.

Ульяна присмотрелась. Свет в окнах был не похож на свечной. Он не дрожал, как пламя, а пульсировал, медленно, мягко, то разгораясь, то притухая, как дыхание спящего. И цвет у него был разный: в одном окне медовый, в другом голубоватый, в третьем розовый, как утро. Ульяна уже видела такой свет. Вчера. В Кладовой.

– Онисим, – сказала она. – Это памятки. В окнах. Они светятся, как ваши, на полках.

Он долго смотрел на остров.

– Да, – сказал он наконец. – Вижу.

– Сколько их там?

– Не знаю. Много.

Ульяна начала считать окна и сбилась на сотне. Изб было больше, чем она могла охватить взглядом, они уходили вглубь острова, за камыш, и там тоже светились окна, слабее, дальше. Она вспомнила дырки на полках в Кладовой. Сорок с чем-то, сказала она себе тогда, и перестала считать. Сколько их было на самом деле? Сколько за девяносто лет?

– Это ваши, – сказала она тихо. – Это ваши памятки, Онисим. Те, что пропали.

Он не ответил, но Ульяна увидела, как побелели костяшки его пальцев на шесте.

У острова была пристань. Такая же, как на Прибрежье, только тоже чёрная, с покосившимися сваями, уходящими в чёрную воду. На пристани стояли люди. Сначала Ульяна приняла их за ожидающих, таких же, как на отмели, но потом разглядела и отступила от борта.

Они были другие.

На Прибрежье мёртвые были бледные, тихие, приглушённые, как старая фотография. Здесь они были яркие. Слишком яркие. Лица у них были румяные, глаза блестели, губы шевелились, будто они всё время что-то шептали сами себе. Одеты они были во что попало, во всё сразу: женщина в бальном платье поверх ватника, мужчина в военном кителе с чужими орденами, нацепленными как попало, старик с тремя шапками на голове, одна поверх другой. И у каждого в руках что-то было. Они прижимали это к груди, к щекам, к губам, гладили, баюкали, и между пальцами у них пробивался свет. Медовый. Голубой. Розовый.

– Они их держат, – прошептала Ульяна. – Голыми руками. Они живут в чужих воспоминаниях.

– Не только в чужих, – сказал Аристарх Филиппович. Голос у него дрожал. – Посмотрите. Вон.

Ульяна посмотрела туда, куда он показывал. У края пристани стояла Тамара. Рыжие волосы, мокрое пальто поверх халата, сапоги на каблуках. Кто-то накинул ей на плечи одеяло, пёстрое, лоскутное. В руках у Тамары был камешек, розоватый, и она прижимала его к лицу и улыбалась. Улыбка у неё была счастливая и страшная одновременно, как у человека, который смеётся во сне.

– Что она держит?

– Не знаю, – сказал учитель. – Но, судя по лицу, что-то о дочери.

– Своё?

– Своё она отдала в короб. Вы же видели.

Значит, чужое, подумала Ульяна. Чьё-то чужое воспоминание о чьей-то чужой дочери. И Тамара прижимает его к лицу и улыбается.

Из-за спин стоящих на пристани вышел человек.

Он был высокий, выше всех на пристани, и очень худой. Одет он был в длинный тёмный кафтан, старинный, до колен, подпоясанный кушаком, и в сапоги с отворотами. В руке у него был фонарь, старый, жестяной, с мутными стёклами, и в фонаре горел не огонь, а такой же пульсирующий свет памятки, только белый, холодный, почти синий. Лица Ульяна не разглядела: фонарь светил снизу, и всё, что она видела, это длинный подбородок, узкий рот и тени на месте глаз.

Стоящие на пристани расступились перед ним так же, как мёртвые на Прибрежье расступались перед Старицей. Только не склонили головы, а наоборот, подняли, потянулись к нему, как цветы к солнцу.

Человек вышел на край пристани, поднял фонарь выше и сказал:

– Онисим.

Это был тот самый голос. Ласковый. Как у попа на исповеди.

Онисим не ответил.

– Ну что же ты, – сказал человек на пристани. – Не узнаёшь? Триста лет, конечно, срок. Я бы тоже не узнал. Но я тебя узнал. Ты почти не изменился. Только постарел немного. Здесь все стареют, даже те, кто не стареет.

– Кто ты? – спросил Онисим. Голос у него был хриплый.

– Неважно. Ты не помнишь, и правильно. Ты отдал. Я помню за тебя. – Человек на пристани улыбнулся, и Ульяна разглядела зубы, ровные, белые, слишком белые для этого места. – Причаливай, Онисим. Гостем будешь. У нас тепло. У нас светло. У нас помнят.

– Нет.

– Жаль. – Человек пожал плечами и перевёл фонарь чуть в сторону. Белый свет упал на Ульяну, и она зажмурилась. – А ты, значит, Ульяна. Здравствуй, Ульяна. Я тебя ждал.

– Где мой сын? – крикнула она.

– У меня в гостях. – Человек снова улыбнулся. – Сидит в тепле. Поёт. Хорошо поёт. Про кота.

– Отдайте его!

– Отдам. Конечно, отдам. Я же обещал. – Он помолчал, будто наслаждаясь паузой. – Ты разве не помнишь? Я обещал тебе, что сын будет с тобой. Ты пришла. Он здесь. Причаливай, и вы будете вместе. Всё честно.

Ульяна похолодела. Не от слов, а от того, как он их сказал. «Я обещал тебе». Будто они разговаривали. Будто она с ним о чём-то договаривалась.

– Я вас не знаю, – сказала она. – Я никогда вас не видела.

– Видела, – ласково сказал человек. – Не глазами. Ушами. Ты сидела у постели старика, а я говорил с тобой его ртом. Ты мне поверила. Ты сделала всё, как я сказал. Медь взяла. В воду легла. А потом отдала дорогу в короб, как я велел. И забыла. Ну, это не беда. Я помню за тебя. Я за всех помню.

– Это ложь.

– Проверь, – сказал человек. – Причаливай и проверь.

Ульяна шагнула к борту. Сама не поняла, как. Ноги пошли сами. Чья-то рука схватила её за локоть: Аристарх Филиппович. Его лёгкие холодные пальцы держали слабо, она могла бы вырваться одним движением. Она не вырвалась.

– Сударыня, – прошептал учитель. – Не надо. Он сейчас говорит, как говорил Тамаре. Я слышал. Я узнаю интонацию. Это интонация завуча, который хочет, чтобы вы подписали бумагу, не читая.

И тут паром дёрнуло.

Ульяна не удержалась на ногах и упала на колени. Онисим выругался, коротко и непонятно, на каком-то старом языке, и налёг на шест. Паром дёрнуло снова. Его тянуло к острову, к чёрной пристани, будто под днищем кто-то держал верёвку и медленно выбирал её. Вода вокруг забурлила, тягуче, медленно, чёрными пузырями.

А выпившие, сидевшие у бортов, начали вставать.

Они вставали все разом, тридцать с лишним человек, лёгкие, пустые, и шли к борту, обращённому к острову. Не быстро, не торопясь, спокойно, как идут к выходу из автобуса на своей остановке. Старуха в пуховом платке. Мужчина в спортивном костюме. Девушка в одной туфле. Они подходили к борту и смотрели на пульсирующие окна, и на их пустых лицах появлялось что-то. Интерес. Голод. Тоска по тому, чего у них больше нет.

– Стойте! – крикнула Ульяна. – Сядьте!

Никто не обернулся.

– Фрол! – рявкнул Онисим. – Держи их!

Фролка вскочил и бросился к борту. Он хватал выпивших за руки, за полы одежды, оттаскивал, но их было слишком много, а он был слишком лёгкий. Ульяна бросилась помогать. Она схватила за плечи старуху в платке и потянула от борта.

– Бабушка, нельзя, бабушка, сядьте!

– Там светло, деточка, – ласково сказала старуха, не сопротивляясь, но и не отходя. – Там тепло. Там, наверное, есть что вспомнить.

– Вы уже всё отдали! Вам туда не надо!

– Может, и не надо, – согласилась старуха и сделала шаг к борту.

Онисим бросил шест. Он перешагнул через доски к будке, сорвал с крюка ковш, перегнулся через борт и зачерпнул. Не чёрной воды, а той, что ещё оставалась серой у самого борта, тонкой струйкой. Выпрямился и плеснул из ковша на выпивших. Широко, веером.

Капли попали на лица. На старуху в платке, на мужчину в спортивном костюме, на девушку в одной туфле. И те, на кого попало, остановились. Постояли. Лица у них снова разгладились, стали пустыми и лёгкими. И они повернулись и пошли обратно, к своим местам у бортов.

Онисим зачерпнул снова. Плеснул. Ещё раз. Пока все тридцать четыре не вернулись на свои места и не сели.

– Ай, Онисим, – донеслось с пристани с весёлым упрёком. – Ну зачем же так. Пусть бы шли, раз им хочется. Это ведь их воля.

– Не их, – сказал Онисим, не оборачиваясь. – Твоя.

Он бросил ковш на доски, схватил шест и упёрся им в чёрное дно. Упёрся всем телом, всем весом, со стоном, какого Ульяна от него ещё не слышала. Паром перестал дёргаться. Застыл. Потом медленно, тяжело, по сантиметру, пошёл назад. Против того, что его тянуло.

– Мы ещё увидимся! – крикнул человек на пристани. – Ульяна! Ты ещё придёшь! Ты не можешь не прийти! У меня твоё!

Ульяна обернулась.

– Что у вас?!

Человек поднял руку. Не ту, в которой был фонарь, а другую, свободную. На его ладони лежал камешек. Маленький, тусклый, тёмно-синий, почти чёрный, как ноябрьская вода. И свет от него шёл неровный, рваный, как пульс у умирающего.

– Твоя дорога, – сказал человек. – Я её берегу. Приходи за ней.

И тут Фролка закричал.

Он стоял у борта, вцепившись в доски обеими руками, и кричал, срывая голос, тонко, по-детски: