Последний паром через Лету

Егор Ралович

Последний паром через Лету

Глава 1. Тихая вода

Туман на Лете поднимался всегда в одно и то же время, хотя времени здесь не было. Онисим чувствовал его так, как при жизни чувствовал приближение дождя: ломило в левом плече, тяжелели веки, и в воздухе появлялся запах мокрой золы. Тогда он вставал с лавки у будки, брал шест и шёл на нос парома смотреть, как серая вода становится ещё серее.

Паром назывался «Тихоня». Название вырезал на поперечной доске кто-то до Онисима, ножом, неровными буквами, и за триста лет буквы так затёрлись ладонями, что их можно было прочесть только пальцами. Онисим и читал пальцами. Каждый раз, отваливая от пристани, он проводил рукой по доске: «Т», «и», «х». Это была не примета и не молитва. Просто так он начинал переправу.

– Дядька Онисим, – позвал с кормы Фролка. – Идут.

По отмели Прибрежья к пристани шли люди. Шли они так, как ходят все мёртвые в первые дни: медленно, глядя под ноги, будто боялись наступить на что-то хрупкое. Кто-то держался за соседа. Кто-то нёс в руках вещь, с которой не смог расстаться: сумку, шапку, детскую варежку. Вещи здесь были ненастоящие, и к середине реки они таяли, но никто про это не знал, а Онисим не говорил.

Он насчитал девятерых. Для одной переправы это было обычно. Бывали дни, когда шли сотнями, и тогда «Тихоня» оседала по самые борта, и Онисим ходил туда и обратно без отдыха, пока руки не переставали чувствовать шест. Бывали дни, когда не приходил никто, и он сидел на лавке, смотрел в туман и ни о чём не думал. Думать было почти не о чем.

– Встречай, – сказал он Фролке.

Мальчик спрыгнул с борта на мостки. Босой, в штанах до щиколоток и в рубахе, подпоясанной верёвкой, он выглядел так же, как в тот день, когда пришёл сюда: двенадцать лет, белые вихры, оттопыренные уши. Лёд, который сломался под ним на Сухоне весной тысяча девятьсот двенадцатого года, оставил ему только одну отметину: Фролка никогда не мёрз. Здесь вообще никто не мёрз, но остальные хотя бы помнили холод, а Фролка будто и не знал, что это такое.

– Сюда, сюда, тётенька, – говорил он, подавая руку старухе в пуховом платке. – Тут доска шатается, вы наступайте вот здесь. Дяденька, а вы сумку не бросайте, она вам ещё пригодится.

Сумка не пригодится, подумал Онисим, но промолчал. Фролка умел разговаривать с новенькими лучше, чем он. Онисим и при жизни был не из говорливых, а за триста лет на реке слова у него стёрлись, как буквы на доске.

На пароме у будки стоял короб. Простой, из потемневших досок, с узкой щелью в крышке, какие бывают у церковных кружек. Мёртвые проходили мимо короба по одному, и Онисим каждому говорил одни и те же слова:

– Плата.

Новенькие не понимали. Кто-то начинал шарить по карманам в поисках денег. Кто-то пугался и спрашивал, сколько. Кто-то, наоборот, понимал слишком быстро и начинал торговаться. Онисим всегда объяснял одинаково:

– Одно воспоминание. Какое отдадите, такое и возьму. Только сами, своей волей.

– А как же… – спросила старуха в платке. – Как его отдать-то?

– Вспомните и положите руку на крышку. Оно само уйдёт.

Старуха постояла, пошевелила губами и положила на короб сухую ладонь. Онисим услышал, как внутри негромко стукнуло, будто в коробку уронили камешек. Старуха вздрогнула и отдёрнула руку.

– Ой, – сказала она растерянно. – А что я сейчас вспоминала?

– Не знаю, – честно ответил Онисим. – Проходите.

Это была правда. Он никогда не знал, что ему платят. Памятки он видел только потом, в Кладовой, где раскладывал их по полкам, и, если не брать их в руки, они были просто тёплыми гладкими камешками разного цвета. Одни отливали медью, другие были серыми, третьи почти прозрачными, как лёд на лужах. Брать их в руки Онисим себе давно запретил. В первые годы он брал и проживал чужие жизни по кусочку: чью-то свадьбу, чьи-то роды, чей-то последний разговор с отцом. Потом понял, что так можно стать сумасшедшим. Чужие воспоминания цеплялись за пустоту, где должны были быть его собственные, и заполняли её. Он перестал понимать, кто он. С тех пор памятки он только раскладывал.

Мужчина с сумкой положил руку на короб и долго держал её. Ничего не стукнуло.

– Не берёт, – сказал он с обидой. – Почему не берёт?

– Вы не то отдаёте, – сказал Онисим. – Вы отдаёте то, что вам не жалко. Так не бывает.

– Это вы не берёте.

– Не я. Короб.

Мужчина зло посмотрел на него, потом на короб, потом закрыл глаза. Стукнуло. Он открыл глаза, и злость ушла из лица, будто её вытерли тряпкой. Он молча прошёл к борту и сел, обняв сумку.

Последней шла девушка лет двадцати, в светлом платье и почему-то в одной туфле. Она остановилась у короба и спросила:

– А это больно?

– Нет.

– А если я отдам, я пойму, что отдала?

– Нет. Будет казаться, что так и было.

Девушка кивнула и положила руку на крышку сразу, не думая. Стукнуло. Она улыбнулась непонятно чему и прошла к остальным.

Фролка втащил на борт мостки, Онисим упёр шест в илистое дно и оттолкнулся. Паром отошёл от пристани без звука. Здесь всё было без звука: вода не плескала, доски не скрипели, даже собственные шаги были как будто чуть-чуть за ватой. Онисим давно привык. Иногда ему казалось, что он помнит звук топора, звон колокола, скрип уключин, но это могли быть и чужие воспоминания, налипшие на него в первые годы.

Прибрежье медленно уходило в туман. Сначала пропали избы ожидающих, серые, без окон, похожие на поставленные стоймя гробы. Потом пропала пристань. Потом осталась только полоса отмели, а потом и она ушла, и вокруг была одна вода: ровная, неподвижная, цвета пепла.

Мёртвые сидели вдоль бортов. Кто-то тихо плакал. Мужчина с сумкой смотрел в одну точку. Старуха в платке шептала, наверное, молитву, только слов было не разобрать. Онисим работал шестом, переставляя его неторопливо, с выдохом, как когда-то на своей реке. Дна здесь почти не было, шест уходил в воду на всю длину и упирался во что-то мягкое, как в слежавшийся пепел. Но паром шёл.

– Дядька, – шёпотом сказал Фролка, подойдя к нему. – А у нас сегодня не девять.

– Девять.

– Я тоже считал. Девять сели, а на корме ещё кто-то лежит.

Онисим не обернулся.

– Значит, ты обсчитался.

– Нет, правда. Там, за будкой, у бухты каната. Тётенька. Спит.

– Мёртвые не спят.

Фролка шмыгнул носом. Он делал так, когда хотел сказать что-то важное и боялся, что его не послушают.

– Так я и говорю.

Онисим перехватил шест, упёр его поглубже и сказал:

– Держи.

Фролка взялся за шест обеими руками. Он умел держать паром на месте, хотя толкать его не мог: ему не хватало веса. Онисим вытер ладони о штаны и пошёл на корму.

За будкой, там, где лежала бухта старого каната, никому не нужного и неизвестно зачем хранимого, действительно кто-то был. Женщина. Она лежала на боку, подтянув колени к животу, лицом к доскам, и одна рука у неё свешивалась с края бухты. На ней была тёмная куртка, мокрая насквозь, джинсы, тоже мокрые, и кроссовки без шнурков. Волосы, тёмные, коротко остриженные, прилипли к шее.

Онисим остановился в двух шагах от неё и долго смотрел.

Он видел мёртвых сотни тысяч, может быть, миллионы. Он знал, как они лежат, когда приходят на отмель в самом начале, ещё не поняв, что умерли. Знал, как сидят, как плачут, как молчат. Эта женщина лежала иначе. Сначала он не понял, в чём разница. Потом понял.

Её плечо поднималось и опускалось.

Онисим присел на корточки. Медленно, будто боялся спугнуть птицу, протянул руку и тронул её запястье. Кожа была холодная, мокрая, но под кожей, глубоко, едва-едва, что-то толкалось. Раз. Пауза. Ещё раз.

Он отдёрнул руку так, словно обжёгся.

– Дядька, – позвал Фролка. – Что там?

Онисим не ответил. Он смотрел на свою ладонь. На ладони остался мокрый след, и этот след был тёплый. Чуть-чуть, на самой грани, но тёплый. Здесь ничего не бывало тёплым, кроме памяток в Кладовой.

Он поднялся и огляделся. Мёртвые на пароме ничего не заметили: они сидели вдоль бортов, каждый со своим горем. Туман вокруг был обычный, ровный, цвета волчьей шерсти. Вода была обычная. Только…

Только паром не шёл.

Онисим понял это не сразу. Фролка держал шест, «Тихоня» стояла на месте, это было правильно. Но и туман вокруг стоял, а должен был медленно ползти назад, к Прибрежью, потому что вода в Лете всё-таки течёт, хоть и почти незаметно. Онисим знал это течение, как знают собственное дыхание. Течения не было.

Он вернулся на нос, забрал у Фролки шест и упёр его в дно. Толкнул. Шест ушёл в мягкое, паром качнулся и остался на месте. Онисим толкнул ещё раз, сильнее, с выдохом, так, что заныла спина. Паром не сдвинулся. Будто его держали снизу.

– Дядька, – совсем тихо сказал Фролка. – Это что?

– Не знаю.

Это была вторая за день правда, и она была страшнее первой.

Мёртвые начали оборачиваться. Сначала старуха в платке, потом мужчина с сумкой, потом девушка в одной туфле. Они ещё не понимали, что не так, но чувствовали. Мёртвые вообще чувствуют больше, чем живые, только сказать не могут.

– Мы что, стоим? – спросил мужчина с сумкой. – Почему мы стоим?

– Сидите, – сказал Онисим. – Сейчас пойдём.

Он отложил шест, пошёл к будке и снял с крюка ковш. Ковш был деревянный, тёмный, с длинной ручкой, отполированной до блеска. Обычно Онисим брал его только на середине реки, когда туман впереди начинал светлеть. Сейчас середины не было видно, но, может быть, они уже дошли до неё, а он не заметил. Может быть, всё дело в этом.

Он подошёл к борту, зачерпнул воды и обернулся к мёртвым.

– Пейте, – сказал он. – По глотку. Кто выпьет, тот увидит берег.

Это была самая важная часть переправы, и он всегда говорил одни и те же слова. Не потому что так было положено, а потому что других слов не знал. Мёртвые подходили к ковшу по одному. Кто-то пил сразу, жадно, как пьют после долгой жары. Кто-то долго смотрел на воду, будто пытался в ней что-то разглядеть. Кто-то спрашивал, что будет, и Онисим отвечал: «Станет легко». Это тоже была правда. Он видел их лица после ковша. Лица становились легкими, будто с них сняли не горе даже, а саму необходимость что-то чувствовать. Потом впереди светлело, и проступал дальний берег, которого Онисим никогда не видел толком, только как полосу света в тумане, и паром сам, без шеста, шёл к этой полосе, и мёртвые сходили на неё и исчезали.

Первой подошла старуха в платке. Она отпила, вздохнула и сказала:

– Ох, хорошо.

Потом девушка в одной туфле. Потом остальные. Мужчина с сумкой пил последним, долго держал ковш у губ, потом отдал его Онисиму и сказал не своим уже, а лёгким голосом:

– Спасибо.

Онисим ждал, что впереди посветлеет.

Впереди не светлело.

Мёртвые, выпившие воду, сидели вдоль бортов с лёгкими, пустыми лицами и смотрели в туман. Им было не страшно, им уже никогда не будет страшно. А Онисиму было. Он стоял с ковшом в руке, с которого капала серая вода, и чувствовал, как внутри поднимается что-то давно забытое, холодное и липкое. Он не сразу вспомнил, как это называется. Потом вспомнил. Страх. Не тот, что бывает за себя, а тот, что бывает, когда ты отвечаешь за других и не знаешь, что делать.

Триста лет он знал, что делать.

– Фролка, – сказал он. – Иди на корму. Смотри за ней.

– За кем?

– За той, что спит. Если проснётся, позовёшь меня. Ничего ей не говори.

Фролка кивнул и убежал. Онисим повесил ковш обратно на крюк и вернулся к шесту. Он уже понимал, что паром не пойдёт к дальнему берегу, но не мог стоять без дела. Он упёр шест и толкнул назад, к Прибрежью.

Паром пошёл.

Легко, будто его отпустили. Туман снова пополз мимо, медленно, как и положено. Онисим толкал и толкал, и с каждым толчком внутри него крепла простая и страшная мысль: туда, вперёд, река их не пускает, а назад пускает. Река его не пускает. Или не его.

Мёртвые, выпившие воду, ничего не заметили. Им было всё равно, куда плыть.

Через какое-то время, Онисим не знал какое, из тумана проступила отмель, потом пристань, потом серые избы. На пристани стояли новые мёртвые, ждали своей очереди. Увидев, что паром возвращается полный, они зашевелились. Кто-то подался вперёд. Кто-то, наоборот, отступил.

Онисим подогнал паром к мосткам, бросил на сваю петлю верёвки и выпрямился. Спина болела так, как не болела уже очень давно. Он постоял, переводя дыхание, которого у него, если подумать, не было, и пошёл на корму.

Фролка сидел на корточках рядом с бухтой каната и смотрел на женщину. Женщина всё так же лежала на боку и дышала. Теперь, когда Онисим знал, что искать, он видел это совсем ясно: ровное, медленное, тяжёлое дыхание очень уставшего человека. От её мокрой куртки поднимался едва заметный пар.

– Она тёплая, – сказал Фролка, не оборачиваясь. – Дядька, она тёплая. Я потрогал. Ты не сердись. Я только палец положил.

– Не сержусь.

– Она живая, да?

Онисим помолчал.

– Да.

– А живые разве бывают тут?

– Нет.

Фролка обернулся. Лицо у него было испуганное и одновременно какое-то праздничное, как у ребёнка, которому показали что-то запретное.

– А что с ней будет?

– Не знаю.

Он присел рядом с мальчиком. Вблизи он разглядел женщину лучше. Ей было за тридцать. Лицо худое, скуластое, с тёмными кругами под глазами. Губы синие от холода. На правой руке, на запястье, был затянут тонкий шнурок, а на шнурке висела маленькая деревянная лошадка, детская, неумело вырезанная, с одним ухом. Пальцы левой руки были сжаты в кулак, и из кулака торчал край чего-то металлического.

Онисим осторожно разжал её пальцы. На ладони лежала монета. Старая, медная, позеленевшая. Он такие видел. Давно.

Он не стал брать монету. Он закрыл пальцы женщины обратно и отпустил её руку.

– Дядька, – прошептал Фролка, – а ты знаешь, как её зовут?

– Нет.

– А почему она не просыпается?

– Не знаю.

Это был уже четвёртый «не знаю» за одну переправу, и Онисим вдруг понял, что за все триста лет не говорил их столько вместе. Здесь, на реке, всё было известно. Мёртвые приходили, платили, пили, уходили. Паром шёл туда и обратно. Туман поднимался и опускался. Ничто не менялось, и Онисим давно перестал задавать себе вопросы, потому что ответы на все вопросы были одинаковы: так было и так будет.

А сейчас на его пароме лежала живая женщина с деревянной лошадкой на запястье и медной монетой в кулаке. И паром из-за неё не мог дойти до того берега.

– Пойди к Старице, – сказал он Фролке. – Скажи, что я прошу её прийти.

– Сюда? Она же никогда не приходит.

– Скажи, что живая на пароме. Придёт.

Фролка вскочил и убежал по мосткам. Онисим остался сидеть возле женщины. Он смотрел, как поднимается и опускается её плечо, и думал о том, что ему нечего ей сказать, когда она проснётся. Он не знал слов, которые говорят живым. Мёртвым он говорил «плата», «пейте», «проходите». Живым такое не говорят.

Он думал и о монете. Медь, позеленевшая от воды, со стёртым орлом. Такими когда-то платили за перевоз на живых реках, и Онисим помнил это не умом, а пальцами: тяжесть медяка на ладони, шершавый край, тёплый от чужого кармана. Откуда он это помнил, если не помнил ничего из своей жизни? Может быть, тоже налипло от памяток. А может быть, это было его, настоящее, уцелевшее в той пустоте, где у других людей хранится детство, дом, лица близких.

Здесь, на Лете, монетами не платили никогда. Река брала только то, что нельзя положить в карман. И всё-таки женщина держала медяк так крепко, словно от него зависела её жизнь. Словно кто-то сказал ей: держи и не выпускай, иначе не довезут.

Кто мог ей такое сказать? Живым про реку не рассказывают. Живые про неё не знают, а если и догадываются, то путают с чем-то из книжек. Онисим посмотрел на её посиневшие пальцы, на лошадку с одним ухом и почувствовал, что разгадка, какой бы она ни была, ему не понравится.

С носа парома тихо донёсся голос мужчины с сумкой, лёгкий, ровный:

– А мы ещё поплывём?

– Поплывём, – ответил Онисим, не оборачиваясь.

– Хорошо, – сказал мужчина. – Тут тихо.

Тут было тихо. Тише, чем когда-либо за триста лет. Онисим вдруг услышал, что в этой тишине есть звук, которого раньше не было: дыхание. Чужое, живое, неровное дыхание. Вдох. Выдох. Вдох.

Женщина пошевелилась. Её свешенная рука дрогнула, пальцы на ладони сжались крепче. Губы разомкнулись, и она произнесла, не открывая глаз, хрипло и очень тихо, одно слово:

– Гриша.

Потом снова затихла.

Онисим сидел рядом и не двигался, пока по мосткам не застучали лёгкие шаги Фролки и пока за ними, далеко позади, из тумана не стал проступать высокий серый силуэт, похожий на столб дыма, у которого есть плечи.

Глава 2. Живая

Ульяна проснулась от холода.

Сначала холод был где-то далеко, как шум за стеной. Потом приблизился, вошёл в пальцы ног, в колени, в живот, и она поняла, что лежит в мокрой одежде на чём-то твёрдом и что ей так холодно, как не было никогда в жизни. Даже в ту зиму, когда в хосписе на две недели отключили отопление и они с Любой ходили по палатам в пуховиках и носили подопечным грелки, даже тогда не было так.

Она открыла глаза и увидела доски.

Серые, старые, с тёмными щелями. Между досками блестела вода. Ульяна смотрела на эти доски и не понимала, где она. Мысли были медленные, как рыбы подо льдом. Доски. Вода. Холод. Канат под щекой, жёсткий, пахнущий тиной.

Она попыталась сесть и не смогла. Тело не слушалось. Руки были чужие, тяжёлые, как налитые свинцом. Она попробовала ещё раз, упёрлась ладонью в доски, и что-то выпало из её кулака и звякнуло.

Монета. Медная, позеленевшая.

Ульяна смотрела на монету и вдруг почувствовала, что не может вспомнить, откуда она. Это было странно и страшно, как когда просыпаешься в чужой квартире и долго не можешь понять, как здесь оказалась. Только тут всё было хуже. Она вообще не помнила, как засыпала.

– Тётенька, – сказал кто-то рядом. – Вы не бойтесь.

Она повернула голову. Рядом на корточках сидел мальчишка: белобрысый, лопоухий, в рубахе, подпоясанной верёвкой, и в коротких штанах. Босой. Ульяна посмотрела на его босые ноги на мокрых досках, и почему-то именно это показалось ей самым неправильным во всём.

– Тебе не холодно? – хрипло спросила она.

Мальчишка удивился.

– Мне? Нет. А вам холодно?

– Очень.

– Это потому что вы живая, – сказал мальчишка так, будто объяснял, почему вода мокрая. – Дядька Онисим сказал, что вы живая.

Ульяна закрыла глаза и снова открыла. Мальчишка не исчез.

– Где я?

– На «Тихоне».

– На чём?

– На пароме. Вот же. – Он похлопал ладонью по доскам. – Это паром.

Она наконец смогла сесть. Голова закружилась, и несколько мгновений Ульяна просто сидела, держась за бухту каната, пока мир не перестал качаться. Потом огляделась.

Паром был большой, деревянный, с низкими бортами и будкой посередине, крытой почерневшим тёсом. Вокруг была вода, серая и неподвижная, а над водой стоял туман. Таких туманов Ульяна не видела никогда. Он был плотный, как вата, и при этом совершенно ровный, без клочьев и завихрений, и цвет у него был один и тот же сверху донизу: цвет старой седины. Впереди, совсем рядом, из тумана выступали деревянные мостки, а за ними серая отмель и какие-то серые постройки, похожие на сараи без окон.

На носу парома сидели люди. Человек десять, вдоль бортов, неподвижно. Старуха в пуховом платке, мужчина в куртке с сумкой на коленях, девушка в светлом платье. Они смотрели в туман и не обращали на Ульяну никакого внимания.

– Это кто? – спросила она шёпотом.

– Это наши, – сказал мальчишка. – Выпившие. Вы на них не смотрите, им всё равно.

– Что значит выпившие?

– Ну, воду выпили. Из ковша.

Ульяна посмотрела на мальчика. Ей пришло в голову, что она, наверное, бредит. Это объясняло бы всё: холод, туман, паром, босого ребёнка, который говорит непонятные вещи. Она медсестра, она знает, как бывает при сильном переохлаждении. Спутанность, галлюцинации, иногда люди начинают раздеваться, потому что им кажется, что жарко. Значит, она переохладилась. Значит, где-то лежит без сознания. Значит…

Мысль оборвалась. Где лежит? Почему?

Она попыталась вспомнить вчерашний день, и это получилось легко. Вчера была смена. Утром Ермолай Петрович в четвёртой палате, который уже три дня не открывал глаз, вдруг открыл их и долго смотрел на неё, а потом закрыл, и к обеду его не стало. Она сидела с ним до конца. Потом оформляла бумаги, потом звонила его дочери в Вологду, дочь плакала в трубку и говорила, что не успеет до завтра. Потом Ульяна пришла домой, в пустую квартиру на Кооперативной, поставила чайник и…

И дальше было пусто.

Не темно, не смутно, а именно пусто, будто кто-то вырезал кусок из ленты и склеил концы. Она стояла у плиты, чайник начинал шуметь, а потом она лежит на мокрых досках и смотрит на босые ноги мальчишки.

– Я не помню, – сказала она вслух. – Я не помню, как сюда попала.

– Вот и дядька говорит, что так не бывает, – сказал мальчишка. – Все помнят, а вы не помните.

– Какой дядька?

– Вон.

Ульяна обернулась.

У будки стоял мужчина. Высокий, широкий в плечах, в длинной рубахе навыпуск, тоже подпоясанной, и в штанах, заправленных в какие-то обмотки. Борода у него была тёмная, короткая, будто подрубленная ножом, и волосы тоже тёмные, стриженные в кружок. Лицо обветренное, с глубокими складками у рта, и глаза под тяжёлыми бровями такие же серые, как туман. Он стоял неподвижно и смотрел на неё, и в руке у него был длинный шест.

Ульяна не испугалась. Это её саму удивило. Мужчина выглядел так, будто сошёл с картинки в учебнике истории, и по всем правилам должен был её напугать. Но в его неподвижности не было угрозы. Он стоял так, как стоят у постели больного: не зная, что сказать, и боясь сделать хуже.

– Вы кто? – спросила она.

Он помолчал. Потом сказал коротко, с непривычным окающим выговором:

– Перевозчик.

– Перевозчик куда?

Он снова помолчал, и Ульяна вдруг поняла, что он не знает, как ответить. Не скрывает, а просто подбирает слова и не находит.

– На тот берег, – сказал он наконец.

Слова упали в тишину, как камни в воду, и Ульяна услышала, как они идут ко дну. На тот берег. Туман. Паром. Люди на носу, выпившие воду. Мальчишка, которому не холодно.

– Я умерла? – спросила она.

– Нет.

Он сказал это сразу, без паузы, и от этой поспешности ей стало ещё страшнее.

– Тогда что это?

– Река.

– Какая?

Он посмотрел на неё долгим взглядом, будто прикидывал, выдержит ли она ответ. Потом сказал:

– Лета.

Ульяна засмеялась. Смех вышел хриплый, короткий, и от него заболело в груди.

– Лета, – повторила она. – Ну конечно. Лета. А вы, значит, Харон. А это ваш, как его, ладья. Вы бы мне ещё Цербера показали.

– Кого?

– Пса. Трёхголового.

– Псов тут нет, – серьёзно сказал перевозчик. – И зовут меня Онисим.

Она перестала смеяться. Он не шутил. Он вообще, кажется, не умел шутить. И он не знал, кто такой Харон. Ульяна смотрела на его лицо, на складки у рта, на руки, крупные, с мозолями, обхватившие шест, и чувствовала, как в ней поднимается паника, которую она весь этот разговор держала за горло.

– Отвезите меня обратно, – сказала она. – Пожалуйста. Я не знаю, как я сюда попала, но мне нужно обратно. У меня завтра смена. У меня дочь Ермолая Петровича приедет, мне надо ей вещи отдать. Пожалуйста.

– Обратно не умею, – сказал Онисим.

– Как это не умеете?

– Отсюда возят только туда. – Он мотнул головой в туман, в сторону от отмели. – Обратно никто не ходит.

– Но я же не мёртвая!

– Нет.

– Так отвезите!

Она вскочила. Ноги подкосились, и она упала бы, если бы мальчишка не подставил плечо. Плечо у него было лёгкое, почти невесомое, и холодное, но держало. Ульяна вцепилась в него и стояла, тяжело дыша. Пар шёл у неё изо рта, а у мальчишки не шёл. И у Онисима не шёл. И у людей на носу.

Ульяна смотрела на этот пар, на свой собственный пар, единственный здесь, и вдруг поняла всё сразу, без слов, как понимала иногда у постели подопечного, что он умрёт сегодня, хотя ещё ничто на это не указывало. Она здесь одна живая. Все остальные нет. И мальчишка нет. И перевозчик.

– Простите, – тихо сказала она мальчику. – Я тебя придавила.

– Ничего, – сказал он. – Меня Фролкой зовут.

– Ульяна.

– Красиво, – сказал Фролка. – У нас в деревне была Ульяна, просвирня. Только старая.

Она отпустила плечо Фролки и, сама не зная зачем, пошла к носу парома, к сидящим вдоль бортов людям. Ей нужно было убедиться. Она всю жизнь проверяла: пульс, дыхание, зрачки. Если она сейчас посмотрит им в лица и увидит обычных людей, значит, всё это какая-то ошибка, какой-то спектакль, чья-то жестокая шутка.