Последний паром через Лету

Старуха в пуховом платке сидела ближе всех. Ульяна присела перед ней на корточки.

– Бабушка, – позвала она. – Бабушка, вы меня слышите?

Старуха перевела на неё взгляд. Глаза у неё были светлые, водянистые и совершенно спокойные. Не равнодушные, нет. Равнодушие Ульяна видела часто, у тех, кто долго болел и устал. Здесь было другое. Так смотрит младенец, который только что наелся и сейчас уснёт.

– Слышу, деточка, – ласково сказала старуха.

– Как вас зовут?

Старуха подумала. Пошевелила губами. Улыбнулась.

– А не знаю, – сказала она без всякой тревоги. – Было как-то. А зачем тебе?

– А откуда вы? Где вы жили?

– Жила, – согласилась старуха. – Хорошо жила. Где-то.

– У вас дети есть?

– Может, и есть, – сказала старуха и снова улыбнулась. – Тут тихо, деточка. Ты посиди. Тут хорошо.

Ульяна встала. Ноги дрожали. Она отходила от старухи спиной вперёд, как отходят от края обрыва, и смотрела на остальных: на мужчину с сумкой, на девушку в одной туфле. У всех были одинаковые лица, лёгкие и пустые, как вымытые миски. Ни один не спросил, кто она такая, хотя она была мокрая, дрожащая и вся в пару. Им было не интересно. Им уже ничего не было интересно.

– Что вы с ними сделали? – спросила она, вернувшись к будке.

– Ничего, – сказал Онисим. – Они воду выпили. Так надо.

– Они себя не помнят.

– Так надо, – повторил он. – Кто помнит, тот не дойдёт.

Онисим отставил шест и подошёл ближе. Остановился в двух шагах, будто между ними была невидимая черта.

– Мы плыли на тот берег, – сказал он медленно, словно каждое слово надо было вытаскивать из воды. – Обычно. Как всегда. Вы лежали тут, на корме. Я не видел, как вы пришли. Никто не видел. На середине мы встали. Паром не пошёл дальше. Первый раз так.

– Из-за меня?

– Думаю, да.

– Почему?

– Вода живых не держит. Не пускает. Так говорят. Я не знаю. Живых тут не было.

– Никогда?

Онисим долго молчал. Ульяна видела, что он хочет ответить честно и не может, потому что не знает ответа.

– При мне не было, – сказал он наконец. – А я тут давно.

– Давно – это сколько?

– Лет триста.

Она снова засмеялась бы, но смеха не осталось. Ульяна села на бухту каната, обхватила себя руками и попыталась унять дрожь. Не получилось. Мокрая куртка липла к телу, холод из неё уходил внутрь, глубже, к сердцу.

– Мне надо переодеться, – сказала она. – Я так долго не протяну. У меня переохлаждение. Мне нужно сухое и тёплое. Чай. Хотя бы одеяло.

Онисим и Фролка переглянулись.

– Одеяла нету, – сказал Фролка виновато. – Тут никому не надо.

– Хоть что-нибудь.

Онисим молча ушёл в будку. Было слышно, как он что-то двигает внутри. Потом он вышел с чем-то тёмным и тяжёлым в руках и протянул ей. Это был армяк, длинный, грубого сукна, пахнущий пылью и тиной.

– Мой, – сказал он. – Старый. С тех пор лежит.

– С каких тех?

– Не помню.

Ульяна стянула мокрую куртку. Под курткой был свитер, тоже мокрый. Она стянула и свитер, оставшись в майке, и, не думая о том, что на неё смотрят, закуталась в армяк. Сукно было жёсткое, колючее, но сухое. Через минуту ей стало чуть-чуть теплее. Совсем немного. Но это было уже что-то.

Онисим отвернулся, пока она переодевалась. Фролка не отвернулся, но смотрел не на неё, а на её свитер, лежащий на досках.

– От него пар идёт, – сказал он. – Смотрите, дядька. Пар.

– Вижу.

Она машинально похлопала себя по карманам джинсов. Телефона не было. Ключей от квартиры тоже. В заднем кармане нашлась только смятая мокрая бумажка, и, развернув её, Ульяна узнала собственный почерк: список покупок. Хлеб, молоко, батарейки для тонометра. Она смотрела на этот список, на расплывшиеся от воды буквы, и не могла поверить, что ещё вчера её беспокоили батарейки для тонометра. Бумажка была единственным, что связывало её с тем миром, и она аккуратно сложила её вчетверо и убрала обратно в карман, будто это был документ.

Ульяна посмотрела на свои руки. Пальцы были белые, ногти синие. Она сжала и разжала кулак. Пальцы слушались плохо. На запястье правой руки висела лошадка на шнурке, и Ульяна машинально взялась за неё, как бралась тысячу раз за последние два года, когда становилось совсем невмоготу.

Лошадка была деревянная, с одним ухом. Второе ухо Гриша отрезал случайно, когда вырезал её на уроке труда во втором классе, в последнюю свою весну. Он принёс её из школы, расстроенный, и сказал: «Мам, я ухо испортил». А она сказала: «Это ничего. Значит, она будет слушать только одним ухом, самое главное». И Гриша засмеялся.

Ульяна держала лошадку и вдруг вспомнила, что кричала во сне. Она не знала, откуда это знает, но знала.

– Я что-нибудь говорила? – спросила она. – Пока спала?

Онисим обернулся.

– Одно слово.

– Какое?

– Гриша.

Она кивнула. Ну конечно. Что ещё она могла сказать.

– Это сын, – сказала она. – Мой сын. Он умер. Два года назад.

Онисим ничего не ответил. Фролка тоже. Ульяна смотрела на туман и думала, что, если это всё-таки бред, то бред очень последовательный. В бреду ведь не бывает так, чтобы босой мальчишка подставлял тебе плечо и было холодно от его плеча.

– Если тут возят мёртвых, – медленно сказала она, – значит, он тоже тут был?

– Если умер, был, – сказал Онисим.

– Вы его везли?

– Может быть. Я не помню всех.

– А если он ещё тут? Вон там? – Она показала на серые постройки за отмелью. – Если он ждёт?

Онисим посмотрел туда, куда она показала, потом снова на неё. Что-то изменилось в его лице, совсем чуть-чуть. Ульяна не смогла бы сказать, что именно. Может быть, складки у рта стали глубже.

– Два года, – сказал он. – Столько не ждут. Только кто сам не хочет.

– Он маленький. Ему семь лет было. Он мог испугаться.

– Маленькие не ждут. Маленьким не страшно.

– Откуда вы знаете?

Фролка вдруг шмыгнул носом и отвернулся. Онисим бросил на него короткий взгляд и сказал тише:

– Почти никогда.

Ульяна поняла, что задела что-то, о чём не знала, но сейчас ей было не до этого. Она поднялась, держась за стенку будки, и сделала шаг к мосткам.

– Я пойду посмотрю.

– Нет, – сказал Онисим.

– Почему?

– Сначала надо понять, что с вами. Старица придёт, скажет.

– Какая ещё старица?

Фролка, который смотрел в сторону отмели, вдруг сказал тихо, почти благоговейно:

– А вон она.

Ульяна посмотрела туда же.

По отмели к пристани шло что-то. Сначала Ульяне показалось, что это просто сгусток тумана, чуть плотнее остального, вытянутый вверх и медленно плывущий над землёй. Потом она разглядела в этом сгустке очертания: высокая фигура, выше Онисима на голову, в длинном, до земли, чём-то вроде платка или накидки, которое переходило в туман без всякой границы. Ни лица, ни рук не было видно. Только плечи, узкие и покатые, и голова, склонённая чуть набок, как у птицы, которая прислушивается.

Мёртвые на пристани, ждавшие своей очереди, расступились перед ней молча и низко склонили головы.

Фигура остановилась у начала мостков. Постояла. Потом из тумана, из того места, где у неё должно было быть лицо, раздался голос. Тихий, сухой, шелестящий, как сухой камыш на ветру, но при этом слышный так ясно, будто говорили прямо в ухо:

– Онисим.

– Тут я, – отозвался перевозчик.

– Ты звал.

– Звал. Вот. – Он показал на Ульяну. – Живая. На пароме лежала. Не пускает нас река.

Фигура повернула голову. Ульяна почувствовала на себе взгляд, хотя глаз не видела. Взгляд был холодный, как вода, и долгий, и тяжёлый, и от него захотелось сжаться в комок. Но Ульяна не сжалась. Она стояла, держась за стенку будки, кутаясь в чужой армяк, и смотрела в туман, туда, где должно быть лицо.

– Вижу, – сказала Старица. – Триста лет не видела. Думала, уже не увижу.

– Что мне с ней делать?

Старица долго молчала. Потом сказала, и в её шелестящем голосе Ульяна вдруг услышала что-то похожее на усталость:

– Веди на берег. Под крышу. Пусть сидит у огня, пока ещё есть кому сидеть.

– Огня тут нет, – сказал Онисим.

– Для неё будет, – ответила Старица и повернулась, чтобы уйти. Потом остановилась и, не оборачиваясь, добавила: – И короб свой пересчитай, перевозчик. Мне кажется, ты сегодня взял больше, чем отвёз.

Глава 3. Прибрежье

Отмель была мягкая, как пепел, и следы на ней не держались. Ульяна шла за Онисимом, проваливаясь по щиколотку, и оглядывалась: её собственные следы затягивались через несколько шагов, будто их и не было. А его следов не было совсем. И Фролкиных тоже.

Мёртвые, ждавшие у пристани, провожали её взглядами. Новенькие, недавние, ещё не выпившие воду, они смотрели иначе, чем те, на пароме. В их лицах было всё, что бывает у людей в больничном коридоре перед кабинетом, где сейчас скажут диагноз: страх, надежда, растерянность, стыд за свой страх. Одна женщина в домашнем халате и тапочках протянула к Ульяне руку и тут же отдёрнула, будто обожглась о пар, который шёл от неё.

– Почему они на меня так смотрят? – тихо спросила Ульяна.

– Тёплая вы, – сказал Фролка, шагавший рядом. – Они тепло чуют. Давно не чуяли.

– Им холодно?

– Нет. Им его не хватает. Это не одно и то же.

Ульяна посмотрела на мальчишку. Иногда он говорил как ребёнок, а иногда как старик, и она не могла привыкнуть к этим переходам.

За отмелью начиналась деревня. Если это можно было назвать деревней. Избы стояли рядами, серые, без окон, с низкими дверями, и между ними тянулись улицы, тоже серые, присыпанные тем же пеплом, что и отмель. Ни заборов, ни огородов, ни колодцев. Ни одной трубы над крышами. Ни одной собаки, курицы, кошки. Ни звука. Ульяна шла по этой улице и думала, что так, наверное, выглядит деревня, которую нарисовал человек, видевший деревни только на картинках и никогда не живший в них.

– Здесь кто-нибудь живёт?

– Ждут, – ответил Онисим, не оборачиваясь. – Кто не готов ещё.

– Ждут чего?

– Кто чего. Кто родных. Кто прощения. Кто просто боится.

Из одной двери выглянул старик в шинели без погон, посмотрел на Ульяну и спрятался. Из другой вышла женщина в старинном сарафане, с косой до пояса, и долго смотрела вслед, не мигая.

– И долго ждут?

– По-разному. Кто день. Кто сто лет.

– Сто лет? – Ульяна остановилась. – И вы их не заставляете?

Онисим тоже остановился и обернулся.

– Заставлять нельзя. Плата своей волей. Вода своей волей. Иначе не берёт.

– А если кто-то никогда не захочет?

– Тот никогда и не пойдёт.

Он сказал это просто, без осуждения, как о погоде. Ульяна смотрела на серые избы и пыталась представить, каково это: сто лет сидеть в такой избе без окна и ждать. Представить не получалось. Получалось только холодно.

На перекрёстке двух улиц, если тут были перекрёстки, их ждал человек. Он стоял, опершись на трость, и было видно, что стоит он здесь не случайно, а нарочно вышел навстречу. Невысокий, сухонький, в старом драповом пальто с каракулевым воротником, в шляпе и в круглых очках с одним треснувшим стеклом. Под пальто виднелся галстук, повязанный аккуратно, как на праздник.

– Онисим, – сказал он, приподняв шляпу. – Здравствуйте. Простите, что вмешиваюсь. До нас дошёл слух.

– Здравствуй, Аристарх Филиппович.

– Так это правда? – Старичок перевёл взгляд на Ульяну, и за треснувшим стеклом его глаз смешно и трогательно раздвоился. – Боже мой. Правда. Вы ведь живая, сударыня?

– Кажется, да, – сказала Ульяна.

– Пар, – сказал старичок с восхищением, как говорят о радуге. – Вы видите, Онисим? Пар. Я шестьдесят два года не видел, как идёт пар изо рта. Последний раз видел зимой шестьдесят третьего, у школьного крыльца. У Леночки Сухаревой из седьмого «Б» была привычка дышать на стекло и рисовать на нём пальцем рожицы. Я ей делал замечания. Господи, какой я был дурак.

Он снял очки, протёр треснувшее стекло полой пальто и снова надел.

– Аристарх Филиппович Звягин, – представился он. – Учитель словесности. Бывший, разумеется. Всё здесь бывшее.

– Ульяна. Сабурова.

– Очень приятно. Очень. – Он пожал ей руку, и рука у него была сухая и лёгкая, как осенний лист, и холодная. – Вы не пугайтесь, Ульяна. Здесь не страшно. Здесь, знаете, скучно. Это гораздо хуже, но к этому привыкаешь.

– Аристарх Филиппович, – сказал Онисим. – Ей к огню надо.

– Да-да. Конечно. Я не задерживаю. – Учитель отступил в сторону и приподнял шляпу снова. – Если понадобится что-нибудь узнать про здешних, спросите меня. Я тут всех знаю. Шестьдесят два года, сами понимаете, было время познакомиться. А я, знаете ли, жду жену. Мы поссорились перед самым моим концом, и я хочу попросить прощения. Она должна прийти. Ей, правда, уже было бы за девяносто, но она всегда была упрямая.

Он грустно улыбнулся и пошёл прочь, постукивая тростью по серому пеплу улицы. Трость не издавала ни звука.

– Шестьдесят два года, – сказала Ульяна, глядя ему вслед. – И он всё ещё ждёт.

– Ждёт, – сказал Онисим.

– А она?

– Не знаю. Может, уже прошла. Он её не заметил. Или она его.

– Разве так бывает?

Онисим пожал плечами.

– Тут всё бывает. Кроме живых.

Изба, к которой её привёл Онисим, стояла на краю деревни, у самой отмели, так что из двери, если её открыть, был виден паром. Она была такая же, как все: серая, низкая, без окон. Онисим толкнул дверь, пригнулся и вошёл первым. Ульяна вошла за ним.

Внутри было темно и пусто. Ни лавок, ни стола, ни печи. Голые стены из потемневших брёвен, голый пол, низкий потолок, под которым Онисим не мог выпрямиться. Пахло сыростью и пылью.

– Огня тут нет, – повторил Онисим то, что уже говорил Старице. – Я не знаю, что она…

Он не договорил.

В углу, у дальней стены, что-то засветилось. Сначала совсем слабо, как светится уголёк в остывшей золе, если на него подуть. Потом ярче. Ульяна смотрела, не веря, как в пустом углу, прямо на голом полу, разгорается огонь. Маленький, с ладонь, рыжий и живой. Он горел ни на чём: не было ни дров, ни углей, ни лучины. Просто огонь, сам по себе. И от него шло тепло.

Ульяна шагнула к нему и опустилась на колени. Протянула руки. Тепло было настоящее, она чувствовала его кожей, и от него заныли отогревающиеся пальцы. Она чуть не заплакала от этой боли, потому что боль значила, что пальцы живые.

Фролка остался в дверях. Он смотрел на огонь круглыми глазами.

– Дядька, – прошептал он. – Это что?

– Огонь.

– Я знаю, что огонь. Я сто лет огня не видел.

– Девяносто, – поправил Онисим.

– Всё равно.

– Ты считаешь? – удивилась Ульяна, глядя на Онисима.

– Считаю, – сказал он. – Переправы считаю. По зарубкам. Больше тут считать нечего.

Он сказал это так буднично, что Ульяна только потом, много позже, поняла, сколько за этими словами стоит. Триста лет зарубок. Ни одного дня без переправы.

Онисим тоже смотрел на огонь, и Ульяна увидела в его лице то же самое, что в лице Фролки: удивление, почти детское, и что-то похожее на голод. Не на тепло даже, а на сам свет, рыжий и живой, единственный рыжий цвет в этом сером мире.

– Можно подойти? – спросил Фролка.

– Иди, – сказала Ульяна.

Мальчишка подошёл и сел на корточки рядом с ней. Протянул руки к огню, как она. Ульяна видела, что тепла он не чувствует: его ладони оставались такими же бледными. Но он всё равно держал их над огнём и улыбался.

Онисим к огню не подошёл. Он сел у стены, у двери, положив руки на колени, и смотрел оттуда.

– Это не мой огонь, – сказала за его спиной Старица.

Ульяна вздрогнула. Она не слышала, как та вошла. Старица стояла посреди избы, и её туманная фигура почти упиралась в потолок, и непонятно было, как она прошла в низкую дверь. Наверное, никак. Наверное, она просто была там, где хотела быть.

– А чей? – спросила Ульяна.

– Твой.

– Мой?

– Это тепло, которое ещё есть в тебе. Там. – Старица повела головой куда-то в сторону, и Ульяна поняла, что она имеет в виду не стену избы, а что-то за ней, за отмелью, за туманом, за всей этой рекой. – Пока горит, ты живая. Как погаснет, всё. Тогда пойдёшь с остальными, к ковшу.

Ульяна смотрела на огонь. Он был маленький. С ладонь.

– Он кажется не очень большим, – сказала она.

– Не очень, – согласилась Старица.

– Сколько у меня времени?

– Не знаю. Тут нет времени. Каждая ночь на реке – там сутки. Может, больше. Может, меньше. Смотри на огонь. Он скажет.

– А ночь тут как узнать? Тут же всё одинаковое.

– Туман скажет. Опустится, потемнеет – ночь. Поднимется – день. Онисим знает.

Ульяна оторвала взгляд от огня и посмотрела на Старицу. Вблизи та была ещё страннее, чем издалека. Туман, из которого она состояла, всё время медленно шевелился, будто дышал, и в нём, если смотреть пристально, проступали то складки ткани, то пряди волос, то очертания длинных узких пальцев. Но стоило моргнуть, и всё снова расплывалось.

– Вы кто? – спросила Ульяна.

– Я тут была, когда не было парома, – ответила Старица. – И буду, когда его не станет. Больше тебе знать не надо.

– Хорошо. Тогда скажите хотя бы, как я сюда попала.

– Сама пришла.

– Как сама? Я ничего не помню.

– Знаю. – Старица помолчала, и туман вокруг неё шевельнулся. – Ты пришла через воду. Живые иначе не приходят. Ты легла в воду там, у себя, и вода тебя принесла сюда. Монета у тебя в руке была?

Ульяна сжала кулак. Монету она подобрала с досок и сунула в карман джинсов, а джинсы сохли теперь у огня. Она нашла её и показала на ладони.

– Вот.

– Старая медь, – сказала Старица. – Перевозная. Такими раньше платили на живых перевозах, и кто-то когда-то решил, что так платят и здесь. Это неправда. Здесь медью не платят. Но медь помогает найти дорогу. Кто-то тебя научил.

– Кто?

– Не знаю. Это ты должна помнить.

– Я не помню!

– Знаю, – повторила Старица. – Потому что заплатила.

Ульяна замерла.

– Чем?

– Тем, что не помнишь. – Голос Старицы стал совсем тихим, шелестящим. – На паром без платы не войти. Ни мёртвому, ни живому. Короб берёт своё. Ты положила руку на крышку и отдала одно воспоминание. Самое последнее. Самое тяжёлое. Дорогу сюда.

В избе стало очень тихо. Даже огонь, кажется, притих. Фролка опустил руки и смотрел то на Старицу, то на Ульяну. Онисим у двери не шевелился.

– Значит, оно там? – медленно сказала Ульяна. – В коробе? Моё воспоминание?

– Должно быть.

– Так верните мне его.

– Это не ко мне. Это к перевозчику.

Ульяна обернулась к Онисиму. Он смотрел на неё из полумрака, и в его серых глазах отражался рыжий огонёк.

– Памятки не возвращают, – сказал он глухо. – Никогда. Плата есть плата.

– Но я живая! Мне надо домой! Без этого я не вспомню, как вернуться!

– Это верно, – сказала Старица. – Без него не вернёшься.

– Что?

Старица повернулась к ней всем своим туманным телом.

– Обратно с Леты есть только одна дорога. Протока в камышах, ниже по течению. Она открывается тому, кто помнит, как пришёл. Только тому. Без памяти ты её не увидишь, даже если будешь стоять рядом.

– Тогда я должна получить это воспоминание.

– Должна.

– А он не отдаёт!

– Он не может, – сказала Старица, и в её голосе вдруг прозвучало что-то почти мягкое. – Он не знает, как. Никто не знает. Никто никогда не просил.

Ульяна вскочила. Армяк сполз с плеч, и холод тут же вцепился в голые руки, но она не стала его поднимать.

– Значит, будем знать! – крикнула она. – Я не собираюсь тут сидеть и смотреть, как он гаснет! У меня там… у меня там…

Она запнулась. Что у неё там? Пустая квартира на Кооперативной. Смена в хосписе. Люба, которая будет волноваться. Дочь Ермолая Петровича, которой надо отдать вещи. Бывший муж, который не позвонит, потому что не звонит уже год. Могила на Корнильевском кладбище, к которой она ходит каждое воскресенье.

И всё. Больше там ничего не было.

Она поняла это, стоя посреди серой избы, и ей стало так страшно, как не было даже на пароме. Не потому что у неё там мало. А потому что на мгновение, на одно короткое мгновение, ей показалось, что это не так уж и важно. Что можно остаться. Что тут, по крайней мере, тихо.

– Нет, – сказала она вслух, сама себе. – Нет.

Она подняла армяк и снова закуталась в него.

– Хорошо, – сказала она уже спокойнее. – Вы говорите, что никто никогда не просил вернуть памятку. А живые тут были? Кроме меня? Вы сказали, триста лет не было. А раньше?

Старица долго молчала.

– Был один, – сказала она наконец.

– И что с ним стало? Он вернулся?

– Нет.

– Почему?

– Это не моя история, – сказала Старица. – Не мне её рассказывать.

– А чья?

Старица не ответила. Она повернулась к двери, и Ульяна поняла, что разговор окончен. Но у самого порога Старица остановилась и сказала, не оборачиваясь:

– Перевозчик. Я тебе сказала: пересчитай короб.

– Пересчитаю, – отозвался Онисим.

– Сейчас.

– Сейчас.

И Старицы не стало. Не вышла, а просто растворилась, как растворяется пар над остывающей кружкой.

Ульяна опустилась на пол у огня. Её трясло, и это была уже не дрожь от холода, а что-то другое. Она обхватила колени руками и смотрела на рыжий язычок пламени. С ладонь. Только с ладонь.

– Я хочу спросить ещё одно, – сказала она, не поднимая головы. – Вы оба. Я хочу спросить про сына.

Онисим поднялся. Ему пришлось пригнуться, чтобы не задеть потолок.

– Потом, – сказал он. – Сначала короб.

– Он мог быть здесь. В этой деревне. Он мог ждать меня.

– Потом, – повторил Онисим, и в его голосе впервые прозвучала не растерянность, а что-то твёрдое. – Короб. Если там твоя памятка, сделаем, что сможем. Если нет…

– Если нет, то что?

Он не ответил. Пригнулся ещё ниже и вышел.

Ульяна осталась с Фролкой. Мальчишка сидел рядом и снова держал руки над огнём, и снова улыбался тому, чего не чувствовал.

– Фролка, – сказала она. – А почему он сказал, что маленькие не ждут?

Фролка перестал улыбаться.

– Потому что им не страшно.

– А тебе было страшно?

Он помолчал, глядя в огонь.

– Нет, – сказал он. – Мне не страшно было. Я маму ждал. Она должна была прийти.

– Пришла?

– Нет пока. Но придёт.

Ульяна смотрела на него, на белые вихры, на оттопыренные уши, на босые ноги, и не знала, что сказать. Девяносто с лишним лет. Его мама давно умерла. Она должна была пройти через эту отмель, через этот паром, мимо этого мальчишки. Как она могла пройти мимо?

– А если она уже прошла? – осторожно спросила Ульяна. – А ты не заметил?

– Я бы заметил, – твёрдо сказал Фролка. – Я каждого смотрю. Каждого-каждого. Девяносто лет смотрю. Она бы не прошла.

– Хорошо, – сказала Ульяна. – Хорошо.

Она знала про ожидание больше, чем хотела бы. В хосписе ждали все. Подопечные ждали, когда отпустит боль, когда приедут дети, когда наконец закончится. Родные ждали в коридоре, на продавленном диване у кулера, по ночам, с телефонами в руках. Ульяна видела, как люди держатся за ожидание, как за поручень в трясущемся автобусе. Пока ждёшь, ещё ничего не кончилось. Пока ждёшь, ещё можно.

Она и сама два года ждала. Не говорила себе об этом, но ждала. Что позвонят из больницы и скажут: ошибка, перепутали анализы. Что откроется дверь и Гриша войдёт с ранцем, бросит его в прихожей и крикнет с порога: «Мам, а что есть?» Она понимала, что это безумие, и всё равно каждый вечер, поворачивая ключ в замке, задерживала дыхание.

Наверное, Фролка задерживал дыхание девяносто лет. Если бы оно у него было.

Огонь потрескивал, хотя трещать ему было нечему. Снаружи, у пристани, было слышно, как Онисим ходит по парому, как скрипит крышка короба. Потом наступила тишина, долгая, такая долгая, что Ульяна подняла голову и прислушалась.

Потом Онисим позвал. Не громко, не испуганно, но так, что Фролка вскочил раньше, чем Ульяна успела понять, что зовут.

– Фрол. Сюда. Оба.

Ульяна натянула ещё сырые джинсы, сунула ноги в кроссовки без шнурков и вышла из избы. Туман снаружи потемнел, опустился ниже, лёг на воду плотным пологом. Онисим стоял на корме у открытого короба, и в руках у него была дощечка с зарубками.

– Девять, – сказал он, когда они подошли. – Девять человек сели. Девять камней в коробе. И ещё один.

– Это мой, – сказала Ульяна.

– Твой должен быть. – Он поднял на неё глаза. – А его нет.

– Как нет? Вы же сказали, ещё один.

– Был ещё один, – сказал Онисим. – Я его слышал, когда ты пришла, только не понял. Он стукнул. А в коробе сейчас девять. Кто-то взял.

Глава 4. Короб

– Кто-то взял, – повторила Ульяна. – Кто?

Онисим не ответил. Он стоял над открытым коробом и смотрел внутрь, и Ульяна, подойдя ближе, тоже заглянула.