Последний паром через Лету

– Её Пелагеей звали. Палашей. Она была высокая. Выше всех баб в деревне. И рыжая. Не как Тамара, а по-настоящему, как огонь, как этот. Её за это ведьмой дразнили, а она смеялась. Говорила: «Была бы ведьма, давно бы вас всех в лягушек обратила». Мы в Заречье жили. Это под Тотьмой, на той стороне Сухоны. Тятька помер, когда мне шесть было. На сплаве. Его бревном придавило. Мы с мамкой остались одни. И ещё корова, Пеструха, и куры. Мамка ткала, на продажу. Я ей помогал. Нитки сматывал. Я сильный был.

Он сказал это с гордостью, и Ульяна улыбнулась.

– Верю.

– В ту весну она заболела. В марте. Горячка. Лежала на печи и горела вся, как печка. Я ей воду носил, тряпки мочил. Соседка, бабка Агафья, травы варила. Не помогло. В апреле совсем плохо стало. Она меня не узнавала. Звала тятьку. Бабка Агафья сказала: надо фельдшера, в город, иначе помрёт. А как в город? Через реку. Лёд уже стоял плохой, апрель ведь. Мужики сказали, не пройти, ждать надо, пока ледоход. А ледоход, может, через неделю. Мамка бы не дождалась.

Он замолчал. Ульяна не торопила.

– Я пошёл, – сказал Фролка. – Ночью. Никому не сказал. Только мамке. Она на минутку очнулась, когда я одевался. Посмотрела на меня. Узнала. Говорит: «Ты куда, Фролушка?» Я говорю: «За фельдшером, мам. Ты лежи». А она говорит: «Беги. Я тебя дождусь». И глаза закрыла.

Он сказал «я тебя дождусь» голосом, который не был похож на его собственный: низким, хриплым, ласковым. Ульяна поняла, что он повторяет интонацию. Девяносто лет он помнил, как это было сказано.

– Я по льду пошёл. Тёмно было, только луна. Лёд серый, мокрый, вода поверху. Я по вешкам шёл, которые зимой ставили, где дорога. Почти до середины дошёл. А там треснуло. Подо мной. Я даже не испугался. Только вода холодная. Очень. Я тогда последний раз холод чуял. Так холодно было, что больше никогда не было.

– А потом?

– А потом тут. На отмели. Сижу на песке, мокрый, и не холодно совсем. Дядька Онисим подходит, говорит: «Пойдём, малец, отвезу». А я говорю: «Нет. Мне мамку дождаться надо. Она обещала». Он посмотрел на меня и ушёл. Больше не звал.

– Девяносто лет, – тихо сказала Ульяна.

– Девяносто два года будет весной. – Фролка поднял на неё глаза. – Аристарх Филиппович посчитал.

– И ты каждого смотрел.

– Каждого. Сначала сидел на мостках и смотрел, кто идёт. Потом дядька меня к себе взял, на паром. Говорит: раз сидишь, хоть помогай. Я и стал помогать. Встречаю, сажаю, мостки таскаю. Так удобнее смотреть. Все мимо меня проходят.

– И она не прошла.

– Нет.

Ульяна думала. Пелагея. Рыжая, высокая. Если она умерла той весной, от горячки, через несколько дней после сына, она должна была прийти сюда. Сразу. Сюда, где сидел на мостках её мальчик. Как она могла пройти мимо? А если не умерла? Если выжила, дождалась фельдшера, которого привёл кто-то другой, или выздоровела сама? Тогда она прожила ещё много лет. Может быть, вышла снова замуж. Может быть, родила других детей. И умерла уже старухой, седой, сгорбленной, совсем не похожей на ту рыжую, которую помнил Фролка. И прошла мимо. А он смотрел на каждую, кто проходил, и искал рыжую высокую. И не узнал.

Она не сказала этого вслух. Она не могла.

– Фролка, – сказала она вместо этого. – А может быть, она выздоровела? Может быть, она дождалась тебя дома? Она сказала «я тебя дождусь». Может быть, она имела в виду дома?

Фролка замер.

– Дома? – переспросил он.

– Ну да. Ты пошёл за фельдшером. Она сказала, что дождётся, пока ты вернёшься. Дома.

Он смотрел на неё долго, не мигая. Потом медленно покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Она тут. Она меня ждёт. Тут.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Фролка.

– Знаю! – Он вскочил на ноги. – Я её видел!

Ульяна тоже поднялась, медленно, чтобы не спугнуть.

– Где ты её видел?

Фролка открыл рот, закрыл. Глаза у него метались, как у пойманного зверька.

– На острове, – сказал он наконец, шёпотом. – В окне.

– Расскажи.

– Не могу.

– Можешь. Я не буду ругать. Обещаю.

Он долго молчал. Потом снова опустился на корточки у огня, сжался, обхватил себя руками. Ульяна села рядом. Не касаясь его, просто рядом.

– Я тогда маленький был, – сказал Фролка. – Ну, я и сейчас маленький. Но тогда я совсем недавно тут был. Год, может. Или два. Я по берегу бегал, ночью, искал её. Думал, может, она не на мостки пришла, а куда-нибудь в другое место. Бегал вверх, бегал вниз. Вниз далеко забежал. Туда, где вода тёмная. И там он меня встретил.

– Лукьян?

Фролка кивнул.

– Он из тумана вышел, с фонарём. Я испугался, хотел убежать. А он говорит: «Не бойся, Фролушка. Я тебя знаю. Я твою мамку знаю». Я остановился. Он говорит: «Она у меня. На острове. Она тебя ждёт». Я говорю: «Почему она тогда не пришла на мостки?» А он говорит: «Потому что она воду не стала пить. Выплюнула. Чтобы тебя не забыть. А кто выплюнул, тот на мостки ходить не может. Только на остров».

Ульяна слушала, и холод внутри неё становился всё глубже.

– Я спросил, можно к ней? Он сказал, можно, но не сейчас. Сначала надо сделать кое-что. Для неё. Она, говорит, слабая. Кто воду выплюнул, тот слабеет, если не держится за что-нибудь. За память. Ей нужна память, чтобы держаться. Чтобы не растаять. Своей у неё мало, она почти всё в короб отдала. Ей нужна чужая.

– И он попросил тебя носить памятки.

Фролка заплакал. Беззвучно, не всхлипывая, просто по щекам потекли слёзы.

– Он сказал, по одной. Только по одной. Дядька не заметит. Там их много. Тысячи. Одну возьмёшь, никто не хватится. И каждый раз, сказал, она будет крепче. И когда станет совсем крепкая, она сможет прийти ко мне. Или я к ней.

– И ты носил.

– Носил. – Он вытер лицо рукавом. – Короб я открыть не могу. А Кладовую могу. Люк не заперт. Дядька ночью на пароме сидит, спиной к люку, на воду смотрит. Он не слышит. Я тихо.

– А мамку? Ты её видел?