Последний паром через Лету

– Лукьян Ильич! Не надо! Вы же обещали! Вы же обещали, что её не тронете! Вы обещали!

На пароме стало тихо. На пристани тоже. Человек в кафтане опустил руку с камешком. Его лицо, освещённое снизу белым фонарём, на мгновение изменилось. Ульяна не поняла как. Может быть, рот стал ещё уже.

– Фролушка, – сказал он мягко. – Ну что ты кричишь. Иди домой. Мы потом поговорим.

Онисим не остановился. Он толкал шест, раз за разом, с выдохом, со стоном, и паром отходил от острова, медленно, тяжело, как телега, которую тащат в гору. Чёрная вода нехотя отпускала днище. Огни в окнах постепенно уменьшались, сливались в одно жёлтое пятно, потом пятно стало точкой, потом туман сомкнулся, и острова не стало.

Только тогда Онисим опустил шест.

Он стоял, опираясь на него, тяжело дыша. Ульяна никогда не видела, чтобы он дышал. Мёртвые не дышат, говорила она себе всё это время. А он дышал, глубоко, хрипло, как дышит человек после долгой работы. Может быть, он дышал по привычке. Может быть, тело помнило то, чего не помнила голова.

Потом он обернулся к Фролке.

Мальчик стоял у борта, всё так же вцепившись в доски, и смотрел на него. Лицо у него было мокрое. Ульяна не знала, плачут ли мёртвые. Оказалось, плачут.

– Лукьян Ильич, – повторил Онисим. Не вопросом. Просто повторил.

– Дядька… – Фролка задохнулся. – Дядька, я…

– Откуда ты знаешь его имя?

– Старица… Старица говорила. Сказки. Про прежнего перевозчика. Его Лукьяном звали. Лукьян Безродный.

– Безродный, – сказал Онисим. – «Лук». На полке.

Он посмотрел на Ульяну. Она кивнула. Да. Лук. На крайней полке, рядом с перечёркнутым веслом.

– Ты сказал «вы обещали», – медленно произнёс Онисим, снова поворачиваясь к Фролке. – «Вы обещали, что её не тронете». Кто обещал? Кому?

Фролка молчал. Он стоял, вцепившись в борт, и молчал, и слёзы текли по его лицу, и капали на мокрое пятно на рубахе.

– Фрол.

Мальчик помотал головой.

– Не могу, – прошептал он. – Дядька, не могу. Не сейчас. Пожалуйста.

Онисим долго смотрел на него. Ульяна ждала, что он закричит, ударит, схватит мальчишку за шиворот и вытрясет из него правду. Так сделал бы, наверное, любой. Она бы, может быть, и сама так сделала, будь у неё силы. Там, на острове, был её сын. Или то, что называло себя её сыном. И этот мальчик знал больше, чем говорил.

Онисим не закричал. Он отвернулся, взял шест и снова упёрся в дно.

– Домой, – сказал он. – Потом.

Фролка сполз по борту на доски и сжался в комок, обхватив голову руками.

Путь назад был долгим. Ульяна потом не могла сказать, сколько он длился: час, два, целую ночь. Туман вокруг не менялся, вода не менялась, только постепенно светлела, из чёрной становясь бурой, потом серой, и горький запах гари слабел, пока не исчез совсем. Течение, которое вниз несло паром легко, вверх не пускало. Онисим толкал без остановки, и Ульяна видела, как он устаёт, как всё медленнее переставляет шест, как опускаются плечи. Она не могла помочь, она не умела, и шест был слишком тяжёлым для неё. Она сидела у будки и смотрела на него.

Аристарх Филиппович сел рядом.

– Знаете, сударыня, – сказал он очень тихо, чтобы не услышали другие, – я тридцать восемь лет преподавал в школе. Я видел много детей, которые врали. Это нормально. Дети врут, потому что боятся. Но я видел и других детей. Тех, кто врал не от страха, а потому что их научили врать. Кто-то взрослый. – Он помолчал. – Этого мальчика кто-то научил. Он не умеет врать. Он врёт, как ученик, который вызубрил чужой ответ и не понимает его.

– Я знаю, – сказала Ульяна.

– Не судите его строго.

– Я не сужу. Я его жалею.

– Это правильно, – сказал учитель. – Это, может быть, единственно правильное.

Ульяна посмотрела на Фролку. Мальчик лежал на досках, свернувшись, и не шевелился. Потом посмотрела на Онисима. Он толкал шест.

Человек на острове сказал: «Ты сидела у постели старика, а я говорил с тобой его ртом». Ульяна пыталась вспомнить. Ермолай Петрович, четвёртая палата. Три дня не открывал глаз. Потом открыл. Посмотрел на неё. И…

И она не помнила. Она помнила, как он открыл глаза. Помнила, как смотрел. Дальше было пусто. Не тёмно, а пусто. Вырезанный кусок ленты.

Она поняла, что вырезанный кусок начинается не у плиты с чайником. Он начинается раньше. В палате.

Ульяна вдруг вспомнила, как выглядели глаза Ермолая Петровича, когда он их открыл. Не помнила, что было потом, а это помнила. Глаза были не его. Ермолай Петрович был старый лесник, добрый, тихий, с выцветшими голубыми глазами, которые всегда слезились. А тогда, на четвёртый день, глаза были тёмные. Почти чёрные. И смотрели на неё с интересом, с каким смотрят на вещь в витрине. Она тогда подумала, что это от морфина расширились зрачки. Она медсестра, она знает, как действует морфин.

А теперь она думала, что это были чужие глаза. Глаза человека, которому что-то от неё было нужно.

Когда паром наконец ткнулся в мостки Прибрежья, туман уже совсем почернел. Ночь. Третья. Ульяна сошла на берег, не дожидаясь, пока Фролка спустит мостки, просто перешагнула через борт на доски. Пошла к избе. В избе горел огонь.

Он был с четверть ладони.

Ульяна села рядом и долго смотрела на него. Потом подняла голову, потому что в дверях кто-то стоял.

Онисим. Пригнувшись под низкой притолокой, с опущенными руками.

– Я не знаю его, – сказал он. – Правда. Не помню.

– Я верю.

– Но он меня знает.

– Да.

Онисим помолчал. Потом сказал то, чего Ульяна не ожидала:

– Можно я тут посижу? У огня. Немного.

Она подвинулась. Он вошёл, сел рядом на пол, протянул руки к огню. Ладони у него были огромные, в мозолях, в старых шрамах от верёвок. Огонь осветил их, и Ульяна увидела, что они дрожат.

– Тёплый, – сказал Онисим удивлённо. – Чую. Немножко. Как будто.

– Это хорошо?

– Не знаю, – сказал он. – Триста лет не чуял.

Они сидели так долго. Снаружи было тихо. Фролки нигде не было слышно, и Ульяна подумала, что сегодня он, наверное, не побежит по берегу. Или побежит. Она не знала, что хуже.

Глава 9. Что помнит перевозчик

Они долго молчали. Огонь горел ровно, маленький, с четверть ладони, и тени от него ложились на брёвна стен, и тени Онисима были огромные, до потолка, а тени Ульяны маленькие, сжавшиеся. Снаружи не было ни звука. Прибрежье спало, если мёртвые спят.

– Можно я спрошу? – сказала наконец Ульяна.

– Спрашивай.

– Что вы помните? Совсем первое. Самое раннее.

Онисим долго думал. Ульяна видела, как он хмурится, как двигаются его губы, будто он пробует слова на вкус, прежде чем сказать.

– Шест, – сказал он. – В руках. Мокрый. Я стою на пароме, на этом самом, и держу шест. И руки трясутся. Так трясутся, что шест бьётся о борт. Тук-тук-тук. И я не знаю, где я. И кто я.

– А до этого?

– До этого ничего. Темно. Не темно даже. Пусто.

– Как у меня, – сказала Ульяна. – У меня тоже пусто. Не темно, а пусто. Будто вырезали.

– Вырезали, – согласился Онисим. – Так.

– А дальше? После шеста?

– Дальше голос. – Онисим замолчал. Ульяна смотрела на него, и вдруг увидела, как меняется его лицо. Как оно напрягается, как застывает. – Голос. Сзади. Мужской. Говорит: «Вот и всё. Теперь твоё». И я оборачиваюсь, а там никого. Только туман. И мостки пустые.

– Это был он, – тихо сказала Ульяна. – Лукьян.

Онисим не ответил. Он смотрел в огонь, и Ульяна видела в его глазах рыжие точки.

– Я не узнал, – сказал он наконец. – Сегодня, у острова. Не узнал сначала. Потом он засмеялся. Когда я выпивших водой плеснул. Засмеялся, и я узнал. «Вот и всё. Теперь твоё». Так же. Ласково.

– Он отдал вам паром.

– Выходит, так.

– А сам ушёл. Не на тот берег. На остров.

– Выходит.

– Почему?

Онисим покачал головой.

– Не знаю. Не помню. Я и его не помню. Только голос.

Ульяна обхватила колени руками. Она думала о том, что Онисим, наверное, был таким же, как она. Тоже пришёл сюда, тоже не помнил как. И кто-то ему сказал: «Теперь твоё». И он взял шест, потому что больше ничего не оставалось. И держал его триста лет.

– Онисим, – сказала она. – Старица сказала, что триста лет назад здесь был живой. Один. И что он не вернулся. И что это не её история, а чья-то ещё.

Он медленно повернул к ней голову.

– Ты думаешь…

– Я ничего не думаю. Я спрашиваю.

– Я мёртвый, – сказал Онисим. – Я знаю, что мёртвый. Я не дышу. Мне не холодно. Я не сплю.

– Вы дышали сегодня. Когда толкали паром от острова. Я видела.

Он посмотрел на свои руки. Ладони всё ещё были протянуты к огню, и они всё ещё дрожали, едва заметно.

– Не знаю, – сказал он. – Может, по привычке.

– Может быть.

Она не стала настаивать. Она видела, что ему тяжело, и знала, что, если надавить сейчас, он закроется, как закрываются подопечные, когда разговор подходит слишком близко к тому, о чём они не хотят знать. В хосписе она научилась ждать. Иногда человек сам приходил к главному. Иногда не приходил никогда. И то и другое было его правом.

– А что ещё вы помните? – спросила она по-другому. – Не про то, как пришли. Просто. Что-нибудь своё.

Онисим подумал.

– Плечо болит, – сказал он. – Левое. К туману. Всегда болело. Думаю, ломал когда-то. При жизни.

– Может быть, на пароме? На своём? Там, у себя?

– Может быть. – Он помолчал. – Говор у меня северный. Мёртвые, бывает, узнают. Спрашивают: ты, мол, с Сухоны? С Двины? С Вологодчины? Я не знаю. Говорю, может быть. Один раз дед узнал. Старый совсем, лет сто ему было, наверное. Говорит: ты, говорит, тотемский. Так у нас под Тотьмой окают. Я спросил, откуда знает. Он сказал, сам оттуда.

Ульяна выпрямилась.

– Тотьма?

– Так он сказал.

– Онисим, я из Тотьмы. Я там живу. Там хоспис, где я работаю. Там Сухона. Там… – Она запнулась. – Там, наверное, я и легла в воду.

Они смотрели друг на друга. Огонь потрескивал между ними.

– Совпадение, – сказал Онисим.

– Может быть.

– Тут много кто с Сухоны. Река большая.

– Может быть, – повторила Ульяна. Но она не верила в такие совпадения. В хосписе она видела слишком много вещей, которые невозможно было объяснить, и привыкла не объяснять их, а просто запоминать. Бабушка, которая за сутки до смерти попросила положить ей в гроб синий платок, хотя никто ей не говорил, что она умрёт. Старик, который в последнюю ночь звал по имени жену, умершую тридцать лет назад, и улыбался так, будто она стоит в дверях. Тотьма. Сухона. Онисим. Она запомнила.

– Какая она? – спросил Онисим. – Тотьма. Сейчас.

Ульяна подумала.

– Маленькая. Десять тысяч человек, может, меньше. Стоит на высоком берегу Сухоны. Церкви очень красивые, старые, с завитками, как торты. Их купцы строили, которые ходили за море, в Америку, кажется, и на острова. У нас говорят, что тотемские церкви похожи на корабли. Над рекой стоят, будто плывут.

Онисим слушал, не шевелясь.

– Летом там хорошо. Река широкая, медленная, вода тёмная, торфяная. Песчаные косы, ивы. Мальчишки удят с берега. Осенью туманы, вот как здесь почти. Утром выйдешь, а реки не видно, только белое. Зимой лёд. Раньше, говорят, по льду ездили на тот берег, теперь мост. А весной ледоход. Это страшно и красиво. Лёд трещит, как пушки стреляют, льдины встают на дыбы. Весь город выходит на берег смотреть.

– Ледоход, – повторил Онисим. Он смотрел в огонь. – А перевоз есть? Паром?

– Был когда-то. Теперь мост. Но старики говорят, что раньше, давным-давно, перевоз был прямо под городом, у Варницкого спуска, где соль варили. Там и сейчас из воды торчат старые сваи, чёрные, как зубы. Гриша любил на них смотреть. Спрашивал, что это. Я сказала, это от старого парома остались. Он спросил, а куда паром делся. Я сказала: утонул, наверное.

Она замолчала. Онисим не отвечал. Ульяна смотрела на его профиль, освещённый огнём, и видела, как у него медленно, едва заметно раздуваются ноздри, будто он принюхивается к чему-то.

– Дёгтем пахнет, – сказал он вдруг. – Чуешь?

Ульяна принюхалась. Пахло сыростью, пылью, тиной. Больше ничем.

– Нет.

– А я чую. – Он нахмурился. – Дёгтем. И солью. И рыбой. Как на пристани. Как будто…

Он не договорил. Тряхнул головой, будто отгонял муху.

– Нету, – сказал он. – Прошло.

Ульяна ничего не сказала. Она запомнила и это. Дёготь, соль, рыба. Варницкий спуск. Старые сваи, торчащие из воды, как чёрные зубы.

– Расскажи ты, – вдруг сказал Онисим. – Про себя. Ты рассказывала про сына. А про себя нет.

– Про себя нечего рассказывать.

– Неправда.

Ульяна усмехнулась.

– Хорошо. Что вам рассказать?

– Что ты делаешь. Там, у себя. В этом… как ты сказала. Хосписе.

– Сижу. – Она пожала плечами. – Сижу с людьми, которые умирают. Меняю им бельё, обрабатываю пролежни, колю обезболивающее. Это работа. Но главное – сижу. Держу за руку. Разговариваю, если они хотят говорить. Молчу, если не хотят. Читаю вслух. Пою.

– Поёшь?

– Если просят. Многие просят. Особенно старики. Им в конце хочется слышать то, что они слышали в начале. Колыбельные. Песни, которые им мама пела. Я их много знаю. Специально учила.

Онисим смотрел на неё с непонятным выражением.

– Спой, – сказал он.

– Что?

– Что-нибудь. Колыбельную.

Ульяна растерялась. Она никогда не пела для того, кто об этом просил вот так, напрямую, глядя ей в глаза. Подопечные просили слабым голосом, на выдохе, или вообще не просили, а она сама понимала. Пела в полутьме, тихо, почти шёпотом. А здесь был здоровый, крупный бородатый мужик, мёртвый триста лет, и он сидел у её огня и смотрел на неё, и ждал.

– Я не… – начала она.

– Пожалуйста, – сказал Онисим.

Ульяна закрыла глаза. Помолчала. Потом запела, негромко, так, как пела всегда:

«Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю.

Придёт серенький волчок,

Он ухватит за бочок…»

Голос у неё был не сильный, но чистый, и в пустой избе он звучал странно, будто впервые за все эти века здесь кто-то пел. Может быть, так и было. Она пела дальше, про волчка, про лесок, про ракитовый кусток, и чувствовала, как слова сами идут, как идут всегда, когда сидишь у постели в три часа ночи и человек под твоей рукой наконец затихает.

Она открыла глаза на последнем куплете и замолчала.

Онисим сидел, закрыв лицо руками.

– Онисим?

Он не ответил. Плечи у него вздрагивали. Ульяна смотрела на него и не знала, что делать. Потом протянула руку и положила ему на спину, между лопаток, так, как клала подопечным. Под ладонью была грубая холщовая рубаха и что-то твёрдое, неподвижное, как дерево. Но плечи вздрагивали.

– Я знаю, – глухо сказал он сквозь пальцы. – Знаю эту. Слышал.

– Многие знают. Это старая колыбельная.

– Нет. – Он отнял руки от лица. Глаза у него были сухие, но красные, будто он долго тёр их. – Не так. Я её слышал. Не мне пели. Я слышал, как поют. Женщина. В избе. Тёмно, лучина горит. Она сидит и поёт. А люльки нету.

– Как нету?

– Нету. – Он сжал кулаки. – Люльки нету, а она поёт. Тихо так. Руки на животе держит. И поёт.

Онисим замолчал, глядя на свои руки, будто в них до сих пор была лучина.

Ульяна почувствовала, как у неё по спине бегут мурашки.

– Она беременная была, – сказала она очень тихо. – Онисим. Она пела ребёнку, который ещё не родился.

Он смотрел на неё, не мигая.

– Кто она? – спросила Ульяна.

– Не знаю.

– Как её звали?

– Не знаю. – Голос у него сорвался. – Не знаю! Вижу, а не знаю! Лицо не вижу. Только руки. На животе. И голос. И лучину. И больше ничего.

Он вскочил, ударился головой о низкий потолок, как она вчера, и не заметил. Отошёл к стене. Стоял там, сгорбившись, спиной к ней.

– Триста лет, – сказал он. – Триста лет ничего не было. А тут ты пришла, и огонь твой, и песня. И полезло.

– Это хорошо, – сказала Ульяна.

– Нет.

– Почему?

– Потому что больно, – сказал он просто.

Ульяна не нашла, что ответить. Она знала, что больно. Знала лучше многих. Когда два года назад к ней впервые после похорон вернулась способность чувствовать что-то, кроме оцепенения, это было похоже на то, как отходит отмороженная рука. Сначала ничего. Потом покалывание. Потом боль, такая, что хочется кричать. И только потом, много позже, тепло.

– Это потому что отходит, – сказала она. – Вы долго были как замороженный. Теперь отходит. Это всегда больно.

– Не хочу.

– Знаю. Никто не хочет.

Он стоял у стены и молчал. Потом медленно повернулся.

– Ты думаешь, это моя? Женщина. Жена?

– Не знаю. Может быть.

– У меня была жена?

– Может быть, – повторила Ульяна. – Я не знаю, Онисим. Это вы должны знать.

– Я не знаю.

– Значит, отдали. Как я отдала дорогу. Вы отдали её.

Онисим смотрел на неё долго. Потом сказал медленно, будто каждое слово давалось с трудом:

– Я искал своё. На полках. Давно. Не нашёл.

– Значит, его там нет. Значит, его взяли. Как моё.

– Он, – сказал Онисим. – Лукьян.

– Может быть.

– И Фролка ему носит.

Ульяна не ответила. Она не хотела отвечать. Онисим понял её молчание правильно и отвернулся.

– Девяносто лет, – сказал он глухо. – Девяносто лет мальчишка у меня на пароме. Я его как своего… – Он запнулся. – Как своего держал. А он…

– Он ребёнок, – сказала Ульяна. – Его обманули. Как меня. Как вас.

– Знаю.

– Не наказывайте его.

– Я не умею наказывать, – сказал Онисим. – Я ничего не умею. Только возить.

Он вернулся к огню и снова сел. Протянул руки. Ладони больше не дрожали.

– Спой ещё, – попросил он.

– Ту же?

– Нет. Другую. Ту больно.

Ульяна подумала и запела другую, совсем простую, про котика, который пошёл в лесок, нашёл там кузовок и принёс его домой. Онисим слушал, закрыв глаза и чуть склонив голову набок, как слушают дальний колокол. Лицо у него было спокойное, почти расслабленное, и впервые за все эти дни он показался Ульяне не старым и не древним, а просто усталым мужиком лет тридцати с небольшим, который наконец присел отдохнуть после тяжёлой работы. Складки у рта разгладились. Ульяна пела и смотрела на него, и думала о том, как странно всё повернулось. Она пришла сюда за сыном, а сидит у огня и поёт колыбельные мёртвому паромщику, которому триста лет. И почему-то это кажется ей правильным. Не хорошим, не нормальным, а правильным. Так, как бывает правильно, когда держишь за руку чужого старика в последнюю ночь.

Она допела. Онисим не открывал глаз.

– Спасибо, – сказал он.

– Не за что.

– Есть за что.

Дверь избы скрипнула. Ульяна обернулась. В дверном проёме, сгибаясь под притолокой и при этом как-то умудряясь не сгибаться вовсе, стояла Старица. Туман, из которого она была соткана, шевелился медленнее обычного, будто она тоже прислушивалась.

– Красиво поёшь, – сказала она Ульяне.

– Спасибо.

– Не благодари. – Старица повернулась к Онисиму. – Перевозчик.

Он открыл глаза.

– Тут я.

– Ты вспоминаешь.

– Немножко.

– У её огня.

– Да.

Старица долго молчала. Туман вокруг неё медленно клубился.

– Это опасно, – сказала она наконец. – Для вас обоих.

– Почему? – спросила Ульяна.

– Потому что огонь твой не бесконечный. Он греет его, но и сам от этого убывает. Ты отдаёшь ему своё тепло, сама того не зная. – Старица помолчала. – И потому что тот, на острове, этого и ждёт.

– Чего ждёт?

– Чтобы перевозчик вспомнил. – Голос Старицы стал совсем тихим. – Когда перевозчик вспомнит, кем был, он перестанет быть перевозчиком. Он станет просто мёртвым. Таким же, как все. И тогда паром останется без хозяина.

– И что тогда?

– Тогда паром возьмёт тот, кто первым возьмётся за шест.

Ульяна посмотрела на Онисима. Он сидел неподвижно, с протянутыми к огню руками, и лицо у него снова было каменное.

– Лукьян, – сказал он.

– Лукьян, – подтвердила Старица. – Он хочет вернуться. Двести лет держал шест, потом бросил, отдал тебе, а теперь хочет назад. Не возить. Ему не нужно возить. Ему нужен паром, чтобы пройти обратной протокой. Туда, к живым.

– Это возможно? – прошептала Ульяна.

– Если у него будет то, чем открывается протока. Память живого о дороге сюда. И перевозчик, который откроет. – Старица повернулась к Ульяне, и Ульяна снова почувствовала на себе тяжёлый холодный взгляд. – Память у него уже есть. Твоя. Перевозчика ещё нет. Но если Онисим вспомнит всё, будет.

Она помолчала и добавила:

– Не пой ему больше. Пока не решишь, чего ты хочешь.

И растворилась в дверном проёме, как растворяется пар.

Ульяна сидела у огня, и огонь был с четверть ладони, может быть, чуть меньше. Онисим сидел рядом. Они не смотрели друг на друга.

– Я не буду вспоминать, – сказал он наконец.

– Вы не можете не вспоминать. Это не от вас зависит.

– Тогда уйду. Не буду сидеть у огня.

Он встал. Ульяна поймала его за рукав.

– Подождите.

Он остановился.

– Вы сказали «больно», – сказала она. – Вы сказали «не хочу». Но вы же хотите. Я видела. Вы хотите знать, кто она. Женщина с лучиной.

Онисим не ответил. Он стоял, пригнувшись под низким потолком, с её рукой на своём рукаве.

– Я хочу, – сказал он наконец. – Хочу. И нельзя.

– Почему нельзя?

– Потому что тогда он придёт. За шестом. За тобой. – Онисим осторожно высвободил рукав. – Я тебя довезу. Обещаю. Сначала довезу, потом буду вспоминать.

Он вышел. Ульяна осталась одна у огня. За дверью было слышно, как он идёт по мосткам к парому, тяжело, медленно.

Она поднялась и подошла к двери. Паром стоял у мостков, тёмный, неподвижный, и на корме, у будки, сидел Онисим. В руке у него что-то блеснуло. Нож. Он наклонился к доске и медленно, с силой провёл по ней лезвием. Зарубка, поняла Ульяна. Он делает зарубку. Переправы сегодня не было, но он всё равно делал зарубку, потому что так было триста лет и потому что больше ему держаться было не за что.

Фролки на пароме не было. На отмели тоже. Ульяна посмотрела вниз по течению, туда, где вчера мелькала маленькая фигурка с огоньком под рубахой. Там было темно и пусто.

Она вернулась к огню.

Она смотрела на огонь и думала о женщине с лучиной, которая сидела в тёмной избе и пела колыбельную ребёнку, которого ещё не было. И о том, что Онисим не знает её имени.

А потом она подумала о том, что сама она тоже пела колыбельные. Гришке. До самого конца. И что, если она выпьет воду из ковша, никто на всём свете больше не вспомнит, как она их пела.

Глава 10. Фролка

Фролка пришёл, когда туман начал светлеть.

Ульяна не спала. Она сидела у огня, обхватив колени, и смотрела, как он горит. Огонь стал ещё меньше за ночь, теперь он был не с четверть ладони, а с ноготь большого пальца, может, чуть больше. Он горел ровно, не мигая, но Ульяна видела, как тонко у основания, где пламя касалось голого пола. Тоньше, чем вчера. Четыре ночи, подумала она. Четвёртые сутки там. Она представила себе цифры на мониторе у своей кровати и не смогла представить. Она не знала, какие там цифры. Она знала только, что огонь с ноготь.

Дверь тихо приоткрылась. В щель просунулась белая вихрастая голова.

– Тётенька Ульяна, – прошептал Фролка. – Можно?

– Заходи.

Он вошёл боком, как входят провинившиеся дети, и остановился у порога. Рубаха на нём была мокрая, на груди и на животе, будто он прижимал к себе что-то, с чего текло. Ноги до колен были в чёрном, в той густой тёмной воде, что внизу, у острова. Он увидел, что Ульяна смотрит на его ноги, и попытался спрятать одну за другую.

– Садись, – сказала Ульяна. – К огню.

Он подошёл, сел на корточки, протянул руки. Ладони у него были маленькие, бледные, с обкусанными ногтями.

– Он маленький стал, – сказал Фролка, глядя на огонь.

– Да.

– Это из-за дядьки. Старица сказала. Он у вас греется, и огонь убывает.

– Не только из-за него. Он и сам убывает. Каждую ночь.

– А если погаснет?

– Тогда я умру. Там. И приду сюда, как все.

Фролка помолчал.

– Тогда вы останетесь, – сказал он тихо. – Здесь. С нами.

– Ненадолго. Пока не выпью воду.

– А если не выпьете? Как Аристарх Филиппович? Как я?

Ульяна посмотрела на него. Он не поднимал глаз от огня, но спрашивал всерьёз. Будто это был не просто вопрос, а предложение.

– Ты хочешь, чтобы я осталась?

– Не знаю, – сказал Фролка. – С вами хорошо. Вы тёплая. Вы песни поёте. Я слышал ночью. Под дверью сидел.

– Я думала, ты убежал.

– Сначала убежал. Потом вернулся. – Он шмыгнул носом. – Мама тоже пела. Не эту. Другую. Про синичку.

Ульяна осторожно спросила:

– Расскажешь про маму?

Фролка долго молчал. Потом сказал, всё так же глядя в огонь: