Последний паром через Лету

На дне короба, на тёмных досках, лежали камешки. Девять штук. Гладкие, округлые, размером с перепелиное яйцо, и все разного цвета. Один был медово-жёлтый, тёплый даже на вид. Другой серо-голубой, как зимнее небо. Третий почти чёрный, но с багровой искрой внутри, будто в нём тлел уголь. Они не блестели, а светились, слабо, изнутри, и от них шло едва заметное тепло. Ульяна почувствовала его лицом.

– Это и есть? – тихо спросила она. – Воспоминания?

– Памятки, – сказал Онисим.

– Можно потрогать?

– Нет.

– Почему?

– Потому что проживёшь. Возьмёшь в руку, и оно в тебя войдёт. Чужое. – Он помолчал. – Потом трудно вынуть.

Ульяна отступила на шаг. Она смотрела на камешки и думала, что вон тот, медовый, может быть, чьё-то первое свидание. А серо-голубой – чьи-то похороны. А чёрный с багровой искрой… Она не хотела думать, что там.

– А цвет что-нибудь значит? – спросила она.

– Не знаю. Я не спрашивал. – Онисим подумал. – Тёмные тяжелее. Светлые лёгкие, как пух. Это руками чуешь, даже через тряпку.

– А бывают совсем прозрачные?

– Бывают. Редко. Это у тех, кто отдал что-то, чего сам не понял. Ребёнок, например. Или совсем старый, у которого в голове уже туман.

– Мой какого цвета был? – спросила она.

– Не видел. Не было его тут, когда я открыл.

– А вы точно слышали, что он упал?

Онисим медленно кивнул.

– Стукнуло десять раз. Я считал, а не думал. Я всегда считаю. Девять человек, а стукнуло десять. Я решил, обсчитался. – Он сжал губы. – Я триста лет не обсчитывался.

– Значит, кто-то взял между тем, как я положила руку, и тем, как вы открыли.

– Значит.

– Кто мог?

Он поднял на неё глаза.

– На пароме, кроме меня, только Фрол. И мёртвые. Мёртвые к коробу не подходят после платы. Им незачем. Короб открывается только моей рукой.

Ульяна обернулась. Фролка стоял у будки, прислонившись к стене, и ковырял пальцем босой ноги щель между досками.

– Я не брал, – сказал он, не поднимая головы. – Чего вы на меня смотрите? Я его и открыть-то не могу. Дядька знает.

– Не может, – подтвердил Онисим. – Пробовал по малолетству. Не открылся.

– Тогда кто?

– Не знаю.

Это «не знаю» Ульяна уже слышала от него много раз за этот бесконечный день, и каждый раз оно звучало по-разному. Сейчас в нём было что-то новое. Злость. Тихая, глубокая, как вода под мостом.

– Покажите мне, куда вы их кладёте, – сказала она.

– Зачем?

– Затем, что если мой туда попал, а потом пропал, то, может быть, там остались какие-нибудь следы. Я не знаю. Я не следователь. Но я не могу просто стоять.

Онисим долго смотрел на неё. Потом закрыл короб, поднял его за ручки и понёс к будке. У будки он поставил короб, нагнулся и откинул в полу тяжёлую крышку люка, обитую по краям железом. Под люком начиналась лестница вниз, в темноту.

– Кладовая, – сказал он. – Иди за мной. Ничего не трогай.

Он спустился первым, неся короб. Ульяна полезла за ним. Ступени были крутые, скользкие, и пахло снизу сыростью, деревом и чем-то ещё, сладковатым, как пахнет в старых церквях от воска и ладана.

Внизу было светло.

Ульяна остановилась на последней ступеньке и долго не могла сделать следующий шаг.

Трюм «Тихони» был больше, чем мог быть. Снаружи паром казался большим, но всё-таки обычным, а здесь, внизу, тянулись ряды полок, уходящие вдаль, туда, где их уже нельзя было разглядеть. Полки были из тёмного дерева, грубые, сколоченные кое-как, и на каждой полке лежали камешки. Тысячи. Сотни тысяч. Они светились, каждый своим цветом, и этот свет, смешиваясь, давал ровное, мягкое, золотисто-серое сияние, похожее на свет зимнего утра сквозь замёрзшее окно.

– Господи, – прошептала Ульяна.

– Тут все, кто прошёл, – сказал Онисим, ставя короб на пол у первой полки. – При мне. До меня, наверное, тоже, только те дальше лежат. Я туда не хожу.

– И вы их все сами раскладывали?

– Сам.

– Триста лет?

– Да.

Он открыл короб, и Ульяна увидела, как он берёт камешки. Не пальцами, а через тряпицу, старую, засаленную, обёрнутую вокруг ладони. Берёт по одному, бережно, как берут яйца из-под курицы, и кладёт на свободное место на полке. Медовый. Серо-голубой. Чёрный с багровой искрой. Каждый он клал отдельно, на небольшом расстоянии от соседнего, и Ульяна поняла, что между ними есть порядок. Не по цвету и не по размеру, а по переправам: вот этот ряд – сегодняшняя, вот тот – вчерашняя, если тут бывает вчера.

– Вы их помните? – спросила она. – Каждую переправу?

– Нет. Но я знаю, где какая. По зарубкам.

Он показал на край полки. На тёмном дереве были зарубки, короткие, косые, сделанные ножом. Каждая против своего ряда камешков. Ульяна пошла вдоль полки, глядя на эти зарубки и на камешки, и через несколько шагов остановилась.

– Онисим. Тут пусто.

Он подошёл. Между двумя камешками, серым и розоватым, было свободное место. Небольшое, как раз на ещё один камешек.

– Может, так и было, – сказал Онисим, но сказал неуверенно.

– Вы их кладёте ровно. Я видела. Все на одинаковом расстоянии. А тут дырка.

Онисим наклонился и долго смотрел на пустое место. Потом пошёл дальше, вдоль полки, всё быстрее, наклоняясь к каждому ряду. Ульяна шла за ним. Ещё одна дырка. Ещё. Через три ряда. Через десять. Пустые места были разбросаны по полкам без всякой системы, то густо, то редко, но их было много. Очень много.

Онисим остановился. Ульяна видела, как он стиснул кулак с намотанной на него тряпицей.

– Я не видел, – сказал он глухо. – Триста лет. Я не видел.

– Вы же не считали их потом. Вы только клали.

– Клал и не смотрел.

– Когда это началось?

Он прошёл ещё дальше, в глубину, туда, где свет был чуть тусклее. Ульяна шла за ним и считала про себя дырки, сбилась на сорок с чем-то и перестала. Наконец Онисим остановился у полки, зарубки на которой были почти не видны, так стёрлись.

– Вот, – сказал он. – Тут ещё ровно. А дальше уже нет.

– Это когда?

Он провёл пальцем по зарубкам, шевеля губами.

– Лет сто назад. Может, меньше.

Ульяна смотрела на ряд ровно лежащих камешков, а потом на первую дырку в следующем ряду. Сто лет назад. Или меньше.

Девяносто, подумала она. Девяносто лет назад. Она вспомнила, как Онисим поправил Фролку в избе: не сто лет, а девяносто. И как Фролка стоял у будки и ковырял ногой щель между досками.

Она ничего не сказала. Не сейчас. Она не была уверена. И она вспомнила, как сама два года назад обвиняла всех вокруг: врачей, мужа, себя, Бога. Обвинять легко. Она не хотела обвинять ребёнка, не зная.

– Онисим, – сказала она вместо этого. – А что будет, если взять памятку в руку? Вот так, без тряпки?

– Я говорил. Проживёшь.

– А если я возьму камешек, который лежит рядом с дыркой? Может быть, я увижу что-нибудь? Того, кто взял. Ну, не знаю. Если тот, кто брал, прикоснулся к соседним.

– Не увидишь. Увидишь чужую жизнь.

– Откуда вы знаете?

Он помолчал.

– Я брал, – сказал он. – Раньше. В первые годы. Много брал.

– И что?

– И не помнил потом, где чьё. Где моё, где их. – Он отвернулся. – Чуть не пропал. Перестал.

Ульяна смотрела на его спину, на широкие опущенные плечи, и вдруг ей стало его жалко. Остро, по-настоящему, как бывало жалко подопечных, которые храбрились до последнего, а потом вдруг, на одно мгновение, переставали храбриться. Триста лет он раскладывал чужие воспоминания по полкам и не смел к ним прикоснуться, потому что боялся потерять себя. А себя у него, если подумать, почти и не было.

– А вы своё тоже отдали? – спросила она тихо. – Когда пришли сюда?

Онисим обернулся.

– Наверное.

– И оно тоже здесь? Где-то на этих полках?

Он долго молчал. Потом сказал:

– Я искал. Давно. Его должно быть видно. Своё всегда видно, говорят. Я не нашёл.

Ульяна огляделась. Полки, полки, полки, уходящие в глубину трюма. Сотни тысяч камешков. И среди них нет его собственного. И её собственного.

– Значит, их обоих взяли, – сказала она.

– Может быть.

– Тот же самый человек?

– Не знаю.

Она протянула руку к ближайшей полке, к камешку рядом с пустым местом. Камешек был бледно-зелёный, как молодая листва.

– Нет! – сказал Онисим, но было поздно.

Пальцы коснулись гладкого и тёплого, и мир исчез.

Ульяна стояла на краю поля. Июнь, вечер, солнце низко, и всё вокруг залито рыжим светом. Пахнет клевером и коровами. Она держит в руках подойник, тяжёлый, полный, и молоко в нём ещё тёплое, с пеной. Ей семнадцать лет, и ноги у неё босые, и подол юбки мокрый от росы. По тропинке от реки идёт парень, высокий, в расстёгнутой рубахе, и несёт на плече косу. Он видит её, останавливается и улыбается. «Нюра, – говорит он. – Нюрка. Давай подсоблю». И она отвечает, сама не зная, откуда у неё такая смелость: «А подсоби, Коля. Только, гляди, не разлей». И он берёт у неё подойник, и их пальцы соприкасаются на ручке, и ей кажется, что сейчас она умрёт от счастья, вот прямо здесь, на краю поля, в клевере.

Ульяна открыла глаза.

Она сидела на полу Кладовой, прислонившись спиной к полке, и Онисим держал её за плечи, а бледно-зелёный камешек лежал рядом, на досках, куда она его, наверное, уронила. Щёки у неё были мокрые.

– Нюра, – сказала она. – Её звали Нюра. А его Коля. Она несла молоко.

– Говорил я, – сказал Онисим. Голос у него был сердитый, но держал он её осторожно. – Говорил, не трогай.

– Это та бабушка, да? В платке? Которая сегодня…

– Не знаю. Может, и не она. Этот давно лежит.

Ульяна вытерла лицо рукавом армяка. Внутри у неё было странное чувство: будто она одновременно и здесь, на полу трюма, тридцатишестилетняя, замёрзшая, перепуганная, и там, на краю поля, семнадцатилетняя, с подойником в руках, влюблённая до одури в парня с косой. И обе эти Ульяны были настоящими. Она понимала теперь, что Онисим имел в виду, когда говорил, что трудно вынуть.

– Она это отдала, – сказала Ульяна. – Самое счастливое. За перевоз.

– Многие так.

– Почему?

– Потому что жалко. – Онисим поднял камешек тряпицей и положил на место. – Короб берёт только то, что жалко. Чем жальче, тем легче пускает.

– А я что отдала? Самое жалкое? Дорогу сюда?

– Старица сказала: самое последнее. Не всегда самое жалкое. Иногда самое тяжёлое.

Ульяна поднялась, держась за полку. Её покачивало. Она посмотрела на пустое место рядом с бледно-зелёным камешком и подумала, что кто-то, кто взял отсюда памятку, держал её в руках так же, как она сейчас. И прожил чужое. И, может быть, это ему понравилось.

– Если кто-то берёт их не для того, чтобы смотреть, – медленно сказала она, – а для чего-то ещё. Что можно сделать с чужой памятью?

Онисим долго молчал. Свет полок отражался в его глазах, и они казались теперь не серыми, а золотистыми.

– Не знаю, – сказал он. – Раньше не думал. Никому не нужно было.

– А теперь кому-то нужно.

– Выходит, так.

– Покажите мне, где они кончаются, – попросила Ульяна. – Ваши. Где самая первая полка, которую вы положили.

Онисим помедлил, потом кивнул и пошёл в глубину трюма. Ульяна шла следом. Свет полок постепенно тускнел. Камешки здесь были темнее, будто покрылись патиной, и тепло от них шло слабее, как от печки, протопленной вчера. Зарубки на краях полок почти исчезли. Шли долго, так долго, что Ульяна перестала понимать, как такой огромный трюм может помещаться под дощатым паромом, и решила об этом не думать.

Наконец Онисим остановился.

– Вот, – сказал он. – Тут я начал.

Полка была такая же, как другие, только зарубка на ней была одна, глубокая, неровная, будто её делали дрожащей рукой. Рядом с зарубкой лежал камешек, первый в ряду. Серый, невзрачный, как речная галька.

– Первая плата, – сказал Онисим. – Первая моя переправа. Помню только, что руки тряслись. Больше ничего.

– А дальше? За этой полкой?

Онисим посмотрел в темноту за полкой. Там стояли другие полки, ещё темнее, и камешки на них были почти чёрные, без всякого свечения.

– Это не моё, – сказал он. – Это до меня. Прежнего перевозчика.

– Прежнего? Был прежний?

– Был. Всегда кто-то был.

– А где он теперь?

– Ушёл, наверное. На тот берег. Как все.

Ульяна шагнула за полку, в темноту. Онисим не остановил её, только поднял руку с тряпицей, будто хотел, и опустил. Здесь пахло сыростью сильнее, и под ногами было мокро. Камешки на полках лежали неровно, кучками, без всякого порядка, и многие, кажется, были треснутые.

На крайней полке, у самого прохода, камешков не было вовсе. Было только дерево, тёмное, почти чёрное, и на нём что-то вырезано. Ульяна наклонилась. Весло, перечёркнутое косой чертой. И под ним три буквы, глубокие, злые, вырезанные так, что дерево вокруг них расщепилось: «ЛУК».

– Это что? – спросила она.

Онисим подошёл и долго смотрел на вырезанное.

– Не знаю, – сказал он. – Я сюда не ходил. Не моё.

– Лук? Как оружие? Или как овощ?

– Не знаю.

Но Ульяна видела, что он смотрит на эти три буквы так, как смотрят на лицо, которое никак не можешь вспомнить, хотя точно где-то видел. Долго, напряжённо, с болью. Потом Онисим отвернулся.

– Пойдём, – сказал он. – Нечего тут.

Они шли обратно молча. Ульяна несколько раз оглянулась. Темнота в конце трюма стояла плотная, как вода, и ей казалось, что оттуда кто-то смотрит им вслед. Наверное, казалось. Здесь всё время что-то казалось.

Они поднялись наверх. Туман снаружи совсем потемнел и опустился на воду, стал почти чёрным. Ночь, поняла Ульяна. Первая ночь. Где-то там, в её мире, прошёл день.

Фролки на пароме не было.

– Где он? – спросила Ульяна.

– Бегает, – сказал Онисим. – Он ночью всегда бегает. По берегу. Мать высматривает.

Он сказал это спокойно, привычно, и Ульяна поняла, что он никогда не думал об этом иначе. Мальчик девяносто лет бегает ночью по берегу и высматривает мать. Что тут думать.

– А он далеко бегает?

– По всей отмели. Вверх, вниз. Под утро возвращается.

– И вы ни разу не ходили с ним?

– Зачем? – удивился Онисим. – Это его дело. Он мать ждёт. Я ему не мать.

Ульяна посмотрела вдоль берега. Отмель тянулась в обе стороны и пропадала в темноте. Вверх по течению, где-то очень далеко, ей почудились слабые огоньки, но, может быть, это просто устали глаза. Вниз по течению не было ничего. Только чёрная вода, чёрный туман и полоса пепельного песка, светлеющая в темноте, как дорога.

И на этой полосе, далеко, у самого края видимости, мелькнула маленькая фигурка. Мелькнула и пропала. Ульяне показалось, что под рубахой у фигурки что-то светится, слабо, золотисто, как светятся памятки на полках. Но фигурка была далеко, и было темно, и Ульяна столько всего видела сегодня, что не доверяла уже собственным глазам.

Она ничего не сказала Онисиму. Не потому что хотела скрыть. Просто не знала, что именно видела. В хосписе её учили: не говори родным того, в чём не уверена. Одно неосторожное слово, и человек будет носить его в себе годами. Здесь, наверное, было так же.

Она ничего не сказала. Она пошла по мосткам к избе на краю деревни, к своему огню. У двери она обернулась. Онисим сидел на лавке у будки, неподвижный, как свая, и смотрел на воду. Не на тот берег, куда возил, а вниз по течению, туда, где в темноте ничего не было видно.

В избе огонь горел в углу, маленький, рыжий. Ульяна села рядом и протянула к нему руки. Ей показалось, что он стал чуть меньше, чем был днём. Она смотрела на него долго, пытаясь запомнить его размер, как запоминают уровень воды в стакане, чтобы утром проверить, не отпил ли кто. Рыжий язычок покачивался, хотя сквозняков тут не бывало, и тени на брёвнах качались вместе с ним. Чуть-чуть, на толщину пальца. Может быть, показалось.

Она легла на голый пол, свернулась калачиком в армяке, лицом к огню, и закрыла глаза. Она думала, что не уснёт, но уснула почти сразу, и ей снилось поле с клевером, и парень с косой, и голос, говорящий «Нюрка», и это был чужой сон, не её, и проснулась она с тоской, которая тоже была не её.

Глава 5. Сын

Утро на Лете не наступало, а проступало, как проступает изображение на старой фотографии в проявителе. Ульяна видела такое однажды в детстве, в кружке у отца на работе: красный фонарь, ванночка с вонючей жидкостью и лист белой бумаги, на котором медленно, из ничего, появляется лицо. Здесь было так же. Туман сначала был чёрным, потом тёмно-серым, потом серым, и из него проступали избы, отмель, мостки, паром.

Огонь в углу горел. Ульяна посмотрела на него сразу, как открыла глаза, ещё не вспомнив толком, где она. Он был меньше. Теперь она была в этом уверена. Вчера он был с ладонь, а сегодня с ладонь без большого пальца. Сутки, подумала она. Прошли сутки. Там.

Она представила себе, как это выглядит там. Её нашли, наверное. Кто-то нашёл, где-то. Скорая, носилки, приёмный покой. Она знала, как это бывает, тысячу раз видела. Капельница с подогретым раствором, грелки под мышки и в пах, мониторы. Врачи переговариваются над ней поверх её головы, как над вещью. Температура тела тридцать один, тридцать два. Пульс редкий. Прогноз неясный. Люба, наверное, уже знает. Люба всегда всё узнаёт первая.

Ульяна встала, закуталась в армяк и вышла из избы. У порога она обернулась и ещё раз посмотрела на огонь, словно прощалась с ним до вечера.

У пристани было людно. Вчера мёртвых на мостках стояло человек десять, а сейчас их было больше тридцати, и они не стояли уже, а сидели на досках, на отмели, на перевёрнутых лодках, которых вчера не было, и вид у них был такой, какой бывает у пассажиров на вокзале, когда объявили задержку поезда, а на сколько, не сказали. Они переговаривались вполголоса и поглядывали на паром.

«Тихоня» стояла у мостков. На ней, у бортов, сидели всё те же выпившие: старуха в платке, мужчина с сумкой, девушка в одной туфле. Их стало больше. Ульяна насчитала человек двадцать. Онисим стоял у шеста, неподвижный, и смотрел в туман.

– Вы плавали? – спросила Ульяна, подойдя.

– Плавал.

– Без меня?

– Без тебя. Думал, может, ты держишь паром. Если тебя на нём нету, пойдёт.

– И?

– Не пошёл. – Он кивнул на выпивших. – Взял новых, дал им ковш. Они выпили. Берега нет. Вернулся. Вот они.

– Значит, дело не в пароме.

– Дело в реке. – Онисим наконец повернул к ней голову. – Пока ты на ней, она стоит. Вся. Не только паром.

Ульяна посмотрела на выпивших. Они сидели тихо, лёгкие и пустые, и смотрели в туман. Им не было плохо. Им вообще никак не было. Но они должны были уйти, а не могли. Из-за неё.

– Простите, – сказала она. Не Онисиму, а им. Никто не обернулся.

– Им всё равно, – сказал Онисим. – Не за что.

– А тем? – Ульяна показала на отмель, на тридцать с лишним новеньких, ждущих своей очереди. – Им тоже всё равно?

Онисим промолчал.

Ульяна села на лавку у будки. Ноги не держали. Она чувствовала себя виноватой, и это было знакомое чувство, привычное, как старая куртка: два года она носила его, не снимая. Виновата, что не заметила раньше. Что синяки на ногах у Гриши приняла за обычные мальчишеские синяки, с горки, с велосипеда. Что повела к врачу только через месяц, когда он стал бледный и всё время уставал. Виновата, что поверила в ремиссию. Что не настояла на пересадке в Москве, когда ещё было можно. Виновата, что в последнюю ночь уснула, сидя у его кровати, на полчаса, и проснулась, когда он уже не дышал.

Онисим сел рядом. Лавка под ним не скрипнула.

– Расскажи, – сказал он.

– Что?

– Про сына. Ты вчера хотела.

Ульяна посмотрела на него. Он смотрел не на неё, а на воду, и лицо у него было такое, будто он приготовился нести что-то тяжёлое и теперь ждал, когда на него это положат.

– Зачем вам?

– Затем, что ты хочешь его искать. Я должен знать, кого.

Она помолчала. Потом сняла с запястья лошадку на шнурке и положила на ладонь.

– Его звали Гриша. Григорий Константинович Сабуров. Ему было семь лет и четыре месяца. Он любил лошадей, хотя ни разу в жизни не сидел на лошади, только на пони в парке, один раз. Любил гречку с молоком, ненавидел манку. Боялся пылесоса. Пел песни, которые сам придумывал, про всё на свете: про кота, про трамвай, про то, как он вырастет и будет водить пожарную машину. Когда ему было пять, у него нашли лейкоз.

Она остановилась. Онисим не торопил.

– Вы, наверное, не знаете, что это. Это болезнь крови. Кровь перестаёт работать как надо. Её лечат, долго, тяжело. Иногда вылечивают. Нам говорили, что шансы хорошие. Мы лечились полтора года. Он лысый был, маленький, худой, весь в синяках от капельниц, и всё равно пел. Медсёстрам пел, соседям по палате. Его все любили. Потом стало лучше. Ремиссия. Это значит, болезнь отступила. Мы вернулись домой, он пошёл в школу, во второй класс. Вырезал на уроке труда вот эту лошадку. Ухо отрезал случайно. А через три месяца всё вернулось.

– Вернулось, – повторил Онисим.

– Так бывает. Второй раз лечить тяжелее. Он уже не пел. Сказал мне однажды: «Мам, я устал». Ему было семь лет, и он сказал: «Я устал». Я тогда вышла в коридор и разбила кулаком стекло на пожарном щите. Порезалась. Медсестра зашивала, ругалась.

Она показала левую руку. На ребре ладони белел тонкий шрам.

– Он умер дома. Мы забрали его домой, когда врачи сказали, что больше ничего нельзя сделать. Я хотела, чтобы он был дома, в своей кровати, со своими лошадками на полке. Я сидела с ним каждую ночь. Пела ему. Он сам уже не мог петь, просил, чтобы я пела. Колыбельные. Он их стеснялся раньше, говорил, что он большой. А в конце просил.

Ульяна замолчала надолго. Онисим сидел рядом, не двигаясь.

– В последнюю ночь я уснула, – сказала она очень тихо. – На полчаса. Сидя. А когда проснулась, всё. Я не знаю, звал ли он меня. Я не знаю, было ли ему страшно. Я не знаю, что он чувствовал. Меня не было. Я спала.

– Ты устала, – сказал Онисим.

– Это не оправдание.

– Это не оправдание, – согласился он. – Это правда.

Она посмотрела на него с удивлением. Обычно люди, которым она рассказывала об этом, а она рассказывала редко, начинали утешать. «Ты не виновата». «Ты ничего не могла сделать». «Он не почувствовал». Она ненавидела эти слова, потому что знала, что люди говорят их не для неё, а для себя, чтобы поскорее закончить неловкий разговор. Онисим не утешал. Он просто сказал правду и замолчал.

– После этого, – продолжала Ульяна, – муж ушёл. Мы не ссорились. Просто не могли больше смотреть друг на друга. У него лицо Гриши, понимаете? Гриша на него был похож. Я смотрела на него и видела сына. А он, наверное, смотрел на меня и видел ту, кто уснула. Он уехал в Череповец. Мы развелись по почте.

– А ты?

– А я ушла из детской больницы, где работала, и пошла в хоспис. Это место, где люди умирают. Где им помогают умирать. Не больно, не страшно, не одиноко. Я сижу с ними, когда родных нет. Пою, если просят. – Она криво улыбнулась. – У меня теперь хорошо получается сидеть до конца. Я больше никогда не засыпаю.

Онисим долго молчал. Потом сказал:

– Ты хочешь его найти, чтобы спросить. Было ли ему страшно.

Ульяна кивнула. Говорить она не могла.

– И чтобы он сказал, что ты не виновата.

Она снова кивнула.

Онисим поднялся с лавки и встал перед ней. Он был высокий, широкий, и туман за его спиной казался ещё серее.

– Его здесь нет, – сказал он.

Ульяна вскинула голову.

– Откуда вы знаете?

– Два года. Маленькие не ждут. Он прошёл. Сел на паром, отдал плату, выпил воду, сошёл на тот берег. Я его вёз, наверное. Не помню. Я не помню лиц. Но он прошёл.

– Вы не можете этого знать.

– Знаю. – Голос у него был ровный и тяжёлый. – Триста лет. Дети не остаются. Им не за что держаться. Им не нужно прощения, не нужно ждать. Они садятся и едут. Легко. Легче всех.

– А Фролка?

Онисим запнулся. Ульяна увидела, как дрогнули складки у его рта.

– Фролка один такой, – сказал он. – Один за триста лет.

– Значит, бывает. Значит, могут быть и другие. Могут ждать.

– Не могут.

– Почему вы так уверены?! – Она вскочила с лавки. Армяк соскользнул с плеча, она не стала его поправлять. – Вы ничего не помните! Вы сами сказали! Не помните лиц, не помните своей жизни, не помните, как сюда пришли! Вы даже не помните, были ли у вас дети! Откуда вам знать, каково это – потерять ребёнка?!

Слова вылетели, и она тут же пожалела о них, но было поздно. Онисим стоял перед ней, и лицо его не изменилось. Совсем. Только глаза. В серых глазах что-то погасло, как гаснет свеча, на которую дунули.

– Не знаю, – сказал он. – Ты права. Не знаю.

– Онисим, простите, я не…

– Иди ищи, – сказал он. – Не держу. Только не ищи долго. Огонь маленький.

Он повернулся и пошёл на нос парома, к шесту. Ульяна осталась стоять у будки. Её трясло. Она подняла армяк, закуталась, постояла ещё и пошла по мосткам на берег.