Опись имущества покойной

– Я тоже, – сказал он. – Это моя тётка. Ну, наша. В общем, я тоже.

Клавдия Семёновна, когда Ксения спустилась к ней на второй этаж, сначала долго молчала, потом вздохнула и сказала:

– Ночуйте. Только свет не гасите. И это... чайник свой возьмите. Её чайник не трогайте.

Они пришли в одиннадцать вечера. Ира принесла термос, плед, пакет с бутербродами и маленький фонарик на резинке, который надевался на голову. Роман принёс раскладной стул и бутылку коньяка, которую Ксения у него сразу отобрала и поставила в прихожей. Ксения принесла свою опись, ручку, бланки актов и ничего больше.

Печать сняли, акт составили. Клавдия Семёновна постояла в дверях, посмотрела на них троих, перекрестила почему-то только Иру и ушла к себе.

В квартире ночью было не так, как днём.

Днём это была просто старая квартира, заставленная старой мебелью, где пахло нафталином и валерьянкой. Ночью, при жёлтом свете люстры с тремя рожками, она стала глубже. Потолки ушли вверх, в темноту, куда свет не доставал. Тени в углах сгустились. Фотографии на стенах, на которых днём были просто люди в гриме, смотрели теперь все в одну сторону – на круглый стол с тремя чашками. Часы над диваном молчали, стрелки показывали двадцать три сорок, и от этого казалось, что в квартире всё время двадцать три сорок, что время здесь стоит, а они трое вошли в него, как в воду.

Ксения села в кресло у швейной машинки – то самое, в котором, как сказала Клавдия Семёновна, нашли Заруцкую. Она не сразу поняла, что это то кресло, а когда поняла, вставать было уже глупо. Ира устроилась на диване, укутавшись в плед. Роман разложил стул в дверях спальни, откуда был виден шкаф.

– Будем дежурить по очереди? – спросила Ира.

– Будем все, – сказала Ксения. – Время ещё есть.

Они разговаривали шёпотом, хотя никто не просил говорить шёпотом. Ира рассказывала про свою бабушку, которая гадала на кофейной гуще и однажды предсказала деду инфаркт, и дед, назло ей, прожил ещё двадцать лет. Роман рассказывал про автосервис, про то, как к нему однажды пригнали машину, в которой под сиденьем оказалась живая черепаха, и как он её полгода кормил капустой, а потом отдал в зоопарк. Ксения слушала и смотрела на часы в телефоне.

Около полуночи она встала и обошла стены с фотографиями. Днём, при описи, она записала их коротко: «фотографии в рамках, чёрно-белые, театральные, двадцать три штуки». Теперь она рассматривала каждую. Мужчины в камзолах и с наклеенными бородами. Женщины в кринолинах, в платках, в военных гимнастёрках. Групповые снимки после премьер: труппа на сцене, впереди – цветы, сзади – задник с нарисованным лесом. На многих снимках с краю, сбоку, почти за кулисой, стояла одна и та же невысокая женщина в тёмном халате, с сантиметром на шее и с подушечкой для булавок на запястье. Она никогда не смотрела в объектив. Она смотрела на актёров, и лицо у неё было такое, будто она проверяет, ровно ли лежит подол.

– Это она, – сказала Ира, подойдя сзади. – Евгения Аркадьевна. Молодая.

– Да.

На снимках пятидесятых годов Заруцкая была совсем молодой, с косой, уложенной вокруг головы. На снимках начала семидесятых – уже женщиной, худой, с острым подбородком. На всех последующих её не было. Ксения прошла вдоль стены ещё раз и убедилась: после семьдесят четвёртого года, судя по названиям спектаклей, подписанным на паспарту выцветшими чернилами, костюмерша ни разу не встала даже с краю кадра.

– Она перестала фотографироваться, – сказала Ксения.

– Или перестала выходить на сцену, – сказала Ира. – Клавдия Семёновна же говорила. Только шила в цеху.

Над комодом висело пустое место. Не пустая рамка, а светлый прямоугольник на обоях, чуть выгоревших вокруг, и гвоздик посередине. Ксения посмотрела на него и вспомнила, что одна фотография стояла на комоде, а не висела. Она её описала: «фотография в деревянной рамке, на подставке, изображение – букет сирени в вазе». Букет сирени. Зачем вешать на стену снимок с цветами, а потом снимать его и ставить на комод?

В половине первого Ира пошла на кухню налить чаю из термоса и вернулась бледная.

– Там холодильник выключился, – сказала она.

– Ну и что? – сказал Роман. – Старый, вот и выключился. Они сами отключаются, когда холодно.

– Он гудел, – сказала Ира. – Всё время гудел, как пароход. А сейчас не гудит.

Ксения пошла на кухню сама. «ЗИЛ» стоял молча, белый, с хромированной ручкой, похожей на ручку старого автомобиля. Она открыла его. Внутри горела лампочка, было холодно, на полке стояла банка с солёными огурцами и пакет молока, давно скисшего. Она закрыла дверцу, и холодильник вдруг вздрогнул и загудел снова, так громко, что Ира в коридоре вскрикнула.

– Просто реле, – сказала Ксения. – Он так работает.

Ей очень хотелось в это верить.

В два часа ночи Роман задремал на своём стуле, свесив голову на грудь. Ира держалась, но клевала носом, и каждый раз, когда её голова опускалась, она вздрагивала и шептала: «Я не сплю, я не сплю». Ксения не спала. Она сидела в кресле Заруцкой, держала на коленях раскрытую опись и смотрела на сто четвёртую строку, где фиолетовым было написано: «Пальто женское, драповое, красное, с поясом».

В квартире становилось холодно. Сначала Ксения решила, что это от неподвижности, что кровь застаивается, когда сидишь долго. Потом заметила, что Ира натянула плед до подбородка и что изо рта у неё, когда она зевнула, вышло лёгкое облачко пара. Батарея под окном была горячей, Ксения проверила рукой. Но от окна, заклеенного газетой, тянуло холодом, как от открытой форточки, и холод был не уличный, мокрый, ноябрьский, а сухой и острый, каким он бывает в настоящие морозы.

– Роман, – позвала она тихо. – Роман Викторович.

Он вскинул голову.

– Я не сплю.

– Три часа.

Он посмотрел на телефон, потёр лицо ладонями и встал. Ира тоже села на диване ровно, сбросив плед на колени.

– Холодно, – сказала она. – Вы чувствуете? Почему так холодно?

Никто ей не ответил.

Три часа десять минут. Три часа двенадцать.

Ксения встала с кресла и пошла в спальню, к шкафу. Роман посторонился, пропуская её. Ира пошла следом, держа в руке свой фонарик, но не включая его. Свет в спальне горел, маленькая лампа на тумбочке у кровати под зелёным абажуром.

Ксения открыла шкаф.

Красное пальто висело на вешалке, как днём. Только сейчас, при свете лампы, оно казалось темнее, почти бордовым. И пахло. Ксения не замечала этого днём, а сейчас запах шёл из шкафа волной: мокрый драп, будто пальто только что внесли с улицы, где шёл снег, и ещё духи, сладкие, тяжёлые, с горьким хвостом, и что-то третье, чего она не могла назвать.

– Сирень, – прошептала Ира. – Это та же помада. И «Красная Москва». У бабушки были такие духи.

Три часа тринадцать.

Ксения держала опись раскрытой на сто четвёртой строке. Она держала её так крепко, что бумага смялась под пальцами.

Три часа четырнадцать.

Сначала пальто качнулось. Совсем чуть-чуть, как качается одежда на вешалке, когда рядом открыли дверь. Но двери никто не открывал, и воздух в спальне стоял неподвижно. Пальто качнулось, и правый карман его – большой, накладной, с клапаном – оттопырился. Будто кто-то сунул в него руку и вынул, оставив что-то внутри.

Послышался шорох. Тихий, бумажный, как шуршит конверт или картонка.

И одновременно Ксения почувствовала, как под пальцами у неё шевельнулась бумага. Она опустила глаза. На сто четвёртой строке, после слов «с поясом», мелко и наклонно, фиолетовыми буквами проступало дальше: «В правом кармане – два билета».

Ира тихо охнула.

Роман сделал шаг назад, упёрся спиной в трюмо, и в зеркале за его спиной на секунду отразились они трое и шкаф с открытой дверцей. И в этом отражении, Ксения потом готова была поклясться, пальто в шкафу было надето на кого-то. Плечи были не вешалкой, а плечами, а пояс был завязан на тонкой талии.

Она моргнула, и в зеркале было просто пальто.

Строка дописалась. Перо поставило точку. В спальне стало теплеть – сразу, быстро, будто кто-то закрыл невидимую форточку. На кухне снова загудел «ЗИЛ».

Никто ничего не говорил. Потом Роман сказал хрипло:

– Вы это видели?

– Видела, – сказала Ксения.

– В зеркале. Вы видели в зеркале?

– Видела.

Ира стояла, обхватив себя руками, и мелко дрожала. Не от страха, поняла Ксения, или не только от страха. Глаза у неё горели.

– Надо посмотреть, – сказала Ира. – Ксения Олеговна, теперь надо посмотреть. Это же не просто так. Нам показали, где искать.

Ксения долго молчала. Потом передала опись Ире, достала из кармана тонкие резиновые перчатки, которые носила с собой для осмотра вещей, и надела их. Пальцы плохо слушались.

Она отогнула клапан правого кармана. Внутри было темно, ткань подкладки шёлковая, холодная. Она нащупала что-то плоское, твёрдое, размером с половину спичечного коробка. Два. Вынула.

Это были билеты.

Не бумажные, как сейчас, а картонные, плотные, маленькие прямоугольники, какие продавали в советских железнодорожных кассах. Ксения видела такие только в детстве, в коробке из-под конфет, где отец хранил квитанции и старые пропуска. Картон желтоватый, на нём – типографский текст и цифры, пробитые компостером.

Ира включила наконец свой фонарик на лбу и наклонилась.

– Читайте, – прошептала она. – Я не могу, у меня руки трясутся.

Ксения прочитала. Медленно, вслух.

– «Министерство путей сообщения. Плацкартный. Поезд сто двенадцать. Тесов – Ленинград. Отправление пятнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, шесть часов двадцать минут. Вагон седьмой. Место двадцать третье. Полный».

Она перевернула второй билет.

– «Поезд сто двенадцать. Тесов – Ленинград. Пятнадцатое ноября семьдесят четвёртого. Вагон седьмой. Место двадцать четвёртое». – Она остановилась. – «Детский».

В спальне стало тихо.

– Детский, – повторил Роман. – Это как – детский?

– Детский билет, – сказала Ксения. – Для ребёнка до десяти лет. Половина стоимости.

– У неё что, был ребёнок?

Никто не ответил. Ксения стояла, держа два картонных прямоугольника в резиновых перчатках, и смотрела на цифру «24». Детское место. Нижняя полка, наверное. Или верхняя, если мать решила взять себе нижнюю, чтобы держать ребёнка рядом, а на верхнюю сложить вещи.

– Она собиралась уехать, – сказала Ира шёпотом. – Пятнадцатого утром. В шесть двадцать. С ребёнком. А в розыске написано: пятнадцатого ушла из дома и не вернулась. И была одета в красное пальто.

– А пальто здесь, – сказал Роман. – Пальто здесь, и билеты в нём. Значит, она не уехала.

– Значит, не уехала, – сказала Ксения.

Она убрала билеты в прозрачный файл, который всегда носила с собой для документов, и поймала себя на том, что делает это так же, как делала бы с доверенностью или с паспортом: аккуратно, не перегибая, ровно по краю. Это помогало. Руки делали знакомое, а голова в это время могла думать.

Двадцать три сорок – часы. Две чашки из буфета, одна со следом красной помады. Красное пальто, сшитое Заруцкой. Два билета на утренний поезд в Ленинград, взрослый и детский.

Лидия Ветрова пришла сюда вечером четырнадцатого ноября, после премьеры. В красном пальто, с красной помадой на губах. Она пила чай с Заруцкой – и с кем-то ещё, потому что на столе было три чашки. Она собиралась утром уехать с ребёнком. А в двадцать три сорок остановились часы.

И пальто осталось здесь.

– Ксения Олеговна, – сказал Роман, – вы теперь в полицию пойдёте?

– Пойду.

– И что вы им скажете? Что пальто само появилось?

Ксения сняла перчатки, свернула их и положила в карман.

– Я скажу, что в квартире умершей Заруцкой при осмотре обнаружены вещи, возможно, принадлежавшие гражданке Ветровой, пропавшей без вести в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году. Это правда. Остальное – не их дело.

– А если они спросят, почему вы их раньше не нашли? При описи?

– Тогда я скажу, что плохо смотрела, – сказала Ксения. – Двадцать лет смотрела хорошо, а в этот раз плохо.

Роман засмеялся. Тихо, нервно, но засмеялся. Ира тоже. И Ксения вдруг почувствовала, что и сама улыбается, стоя в спальне покойной старухи в четыре часа ночи с двумя полувековыми билетами в прозрачном файле.

Они не стали дожидаться утра. Составили акт, подписали втроём, позвали Клавдию Семёновну, которая не спала и открыла дверь сразу, будто стояла за ней. Клавдия Семёновна прочитала акт, посмотрела на билеты в файле, ничего не спросила и расписалась.

Новую ленту наклеили в половине пятого. Когда Ксения ставила печать, она услышала из квартиры, сквозь дерматин, сквозь две двери, отчётливый звук. Будто кто-то повесил плечики на перекладину шкафа, тихонько, деревом о дерево.

Она не сказала об этом никому.

Дома она долго стояла под горячим душем, пока не перестали дрожать руки. Потом сварила себе кофе, хотя было пять утра и спать оставалось всего два часа, и села на кухне у окна. За окном было темно, по Цветочной проехала первая снегоуборочная машина, мигая оранжевым. Ксения думала о пальто. О том, что оно висело в шкафу так, будто его повесили вчера вечером, вернувшись с мороза. О выгоревшем плече. О том, что женщина, которая в нём ходила, была высокой и очень худой. И о том, что пятьдесят лет назад эта женщина купила два билета до Ленинграда – взрослый и детский – и не поехала.

Детский, подумала Ксения. Кому?

Она допила кофе и не нашла ответа. Ответ пришёл гораздо позже.

Глава 6. Капитан Мальцев

Отдел уголовного розыска городского управления полиции помещался в здании, которое в Тесове все называли «серым домом», хотя оно давно было выкрашено в бежевый. Четыре этажа, колонны у входа, решётки на окнах первого этажа и турникет в вестибюле, у которого сидел сержант с лицом человека, уставшего от людей ещё до обеда.

Ксения пришла туда в среду, в одиннадцать утра, после трёх часов сна. Она позвонила заранее знакомому юристу из управления, который когда-то оформлял у неё доверенности, и спросила, к кому лучше обратиться по старому делу о пропавшем человеке. Юрист подумал и сказал: «Идите к Мальцеву. Он вредный, но честный. И он единственный, кто у нас читает старые дела».

Мальцев оказался невысоким, плотным, лысеющим мужчиной лет сорока пяти, в сером свитере с растянутыми рукавами. Кабинет у него был на третьем этаже, узкий, как пенал, с одним окном, двумя столами, один из которых пустовал, и с сейфом в углу, на котором стоял засохший кактус. Мальцев сидел за столом и ел бутерброд с колбасой, держа его над газетой, чтобы не сыпать крошки на бумаги.

– Вершинина? – спросил он, не вставая. – Нотариус? Садитесь. Мне про вас звонили. Сказали, у вас пропавший человек пятидесятилетней давности. Я так понимаю, это шутка такая у вас, у нотариусов?

– Нет, – сказала Ксения и села. – Не шутка.

Мальцев доел бутерброд, свернул газету вместе с крошками и бросил в корзину. Вытер руки платком.

– Ну, рассказывайте.

Ксения рассказала. Она продумала рассказ по дороге, как продумывала речь перед судом. Умерла Заруцкая. Завещание в пользу Ветровой, пропавшей в семьдесят четвёртом. Опись имущества. При повторном осмотре квартиры в шкафу обнаружено женское красное пальто, а в его кармане – два железнодорожных билета на пятнадцатое ноября семьдесят четвёртого года, взрослый и детский. По сведениям из газеты того времени, Ветрова пятнадцатого ноября ушла из дома в красном пальто и пропала.

Она не сказала про фиолетовые чернила. Не сказала про часы, про чашки, про три часа четырнадцать минут. Не сказала про зеркало.

Мальцев слушал, глядя в окно, и постукивал ручкой по столу.

– Ещё раз, – сказал он, когда она закончила. – Вы делали опись. Седьмого числа. Пальто не нашли. Потом пришли через пять дней и нашли. Так?

– Так.

– Квартира всё это время была опечатана?

– Да.

– Печать целая?

– Целая.

– Тогда, значит, пальто там висело и седьмого, а вы его просто не заметили.

– Седьмого в шкафу висела пустая вешалка. Я сама её описала. Это подтвердят двое свидетелей.

Мальцев перестал стучать ручкой.

– Вы хотите сказать, что кто-то вошёл в опечатанную квартиру и повесил пальто?

– Я ничего не хочу сказать, – ответила Ксения. – Я говорю, что седьмого его не было, а двенадцатого было. Как оно туда попало, я не знаю. Это не моё дело. Моё дело – наследственное имущество. Пальто, судя по всему, не принадлежало наследодателю. Билеты – тоже. Они, возможно, имеют отношение к пропавшему человеку. Я обязана сообщить.

Мальцев посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было и раздражение, и любопытство, и что-то ещё, похожее на уважение.

– Обязаны, – повторил он. – Ну, сообщили. Давайте ваши билеты.

Ксения достала прозрачный файл и положила на стол. Мальцев не стал брать его руками. Он открыл ящик, достал оттуда лупу, старую, в медной оправе, и наклонился над файлом.

Долго смотрел. Повернул файл, посмотрел на обратную сторону билетов. Хмыкнул.

– Картон, – сказал он. – Компостер. Шрифт. – Он поднял глаза на Ксению. – Это не подделка. По крайней мере, не дешёвая. У меня отец на железной дороге работал, я таких билетов в детстве видел сотни. Вот этот уголок, видите? Это кассир надрезает, когда пробивает. А это штамп кассы. «Тесов-пассажирский, касса номер три». Касса номер три в семьдесят четвёртом году была. Я точно знаю, потому что её закрыли в восемьдесят шестом, когда вокзал перестраивали.

– Откуда вы знаете?

– Отец там работал, я же говорю. – Мальцев отложил лупу. – Ладно. Допустим, это настоящие билеты. Допустим, пальто – настоящее пальто той самой женщины. Допустим, кто-то пятьдесят лет хранил их, а потом повесил в шкаф, пока квартира была опечатана. Хотя это невозможно. Но допустим. Тогда что вы от меня хотите?

– Я хочу знать, было ли уголовное дело.

– По пропавшей в семьдесят четвёртом году? – Мальцев откинулся на стуле. – Вы понимаете, что дела о пропавших без вести хранятся пятнадцать лет? Потом уничтожаются. Если только нет решения оставить. Семьдесят четвёртый год – это всё давно сгнило.

– Но вы можете посмотреть.

Мальцев помолчал. Потом вздохнул тяжело, как вздыхают люди, которые знают, что сейчас сделают глупость.

– Могу, – сказал он. – Подождите в коридоре.

Ксения ждала в коридоре сорок минут, сидя на деревянной скамье под стендом «Их разыскивает полиция». С фотографий на неё смотрели мужчины с тяжёлыми лицами и одна девочка лет четырнадцати, с косичками, пропавшая в сентябре. Ксения посмотрела на девочку и подумала о Соне.

Мальцев вышел из кабинета с листом бумаги в руке и с выражением человека, которого обманули.

– Заходите.

Она зашла. Он сел, положил лист перед собой и разгладил ладонью.

– Значит, так, – сказал он. – Дела нет. Уничтожено в девяносто первом году по истечении сроков хранения. Это нормально. Но осталась карточка учёта. Её никто не уничтожает, она в общей картотеке, теперь в электронном виде, так что я до неё дотянулся. Слушайте. «Ветрова Лидия Сергеевна, тысяча девятьсот сорок восьмого года рождения. Розыскное дело заведено двенадцатого марта тысяча девятьсот семьдесят пятого года по заявлению матери, Ветровой Анны Фёдоровны. Основание – ушла из дома пятнадцатого ноября семьдесят четвёртого и не вернулась. Розыск прекращён...» – он посмотрел на неё, – «...двадцатого марта тысяча девятьсот семьдесят пятого года. Основание – получены сведения о выезде разыскиваемой за пределы страны».

– Через восемь дней, – сказала Ксения.

– Через восемь дней. Розыск, который должен был идти годами, закрыли через восемь дней. И основание – выезд за пределы страны. В семьдесят пятом. – Мальцев постучал пальцем по листу. – Вы понимаете, что в семьдесят пятом году нельзя было просто выехать за пределы страны? Нужна была выездная виза, характеристика, разрешение, проверка. Если бы она выехала легально, были бы документы. А если нелегально, то это не «прекратить розыск», а совсем другое дело, и тогда этим занимались бы совсем другие люди.

– Другие – это кто?

Мальцев посмотрел на неё, как на ребёнка.

– Комитет, – сказал он. – Госбезопасность. Бегство за границу было изменой Родине, Ксения Олеговна. За это давали до пятнадцати лет. Если бы актриса из Тесова сбежала за границу, об этом знал бы весь город, её бы клеймили на собраниях, мать её затаскали бы по допросам. А тут – тихо прекратили розыск и всё.

– Значит, это неправда.

– Значит, кто-то написал в основании то, что ему велели. – Он помолчал. – Тут ещё одно есть. Вот, внизу. «Ранее, восемнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, по факту исчезновения Ветровой Л. С. проводилась проверка. Материал проверки списан двадцать первого ноября семьдесят четвёртого. Отказ в возбуждении уголовного дела. Проверку проводил следователь прокуратуры старший лейтенант Голубев П. И.».

– Восемнадцатого ноября, – сказала Ксения. – Значит, кто-то заявил о её исчезновении сразу.

– Кто-то заявил. Через три дня. Проверку провели за три дня и списали. А мать почему-то пришла только в марте. Потом розыск закрыли за восемь дней. – Мальцев откинулся на стуле, и стул под ним жалобно заскрипел. – Знаете, Ксения Олеговна, я не люблю нотариусов. Вы все слишком аккуратные. Но я ещё больше не люблю, когда дела закрывают за три дня.

– Кто такой Голубев?

– Пётр Ильич Голубев. – Мальцев слегка улыбнулся. – Живой, насколько я знаю. Ему под восемьдесят. Он потом работал в прокуратуре, потом в областном суде, потом на пенсии. У него внук у нас в патрульной службе. Можно найти.

– Найдите.

– Вы мне не начальник, – сказал Мальцев беззлобно. – Но найду. Мне самому интересно. – Он посмотрел на прозрачный файл с билетами. – А это я оставлю у себя. Как вещественное, то есть пока не вещественное, а так, предметы, представленные гражданкой. Я составлю протокол, вы подпишете. Если там что-то будет, отдадим на экспертизу.

– Это описанное имущество, – сказала Ксения. – Формально – часть наследственной массы. Пока не доказано, что оно принадлежало другому лицу.

– Ну, вот я и докажу. – Мальцев придвинул к себе бланк. – Не бойтесь, не потеряю. У меня сейф. Видите? – Он кивнул на сейф с засохшим кактусом. – Его ещё никто не открывал, кроме меня.

Ксения подумала о своём сейфе и ничего не сказала.

Протокол они составляли полчаса. Мальцев писал от руки, крупным, разборчивым почерком, и задавал вопросы, на которые Ксения отвечала точно, как отвечала на суде. Когда дошло до того, как пальто появилось в шкафу, он отложил ручку.

– Я вам вот что скажу, – сказал он. – Вы не похожи на сумасшедшую. И на мошенницу не похожи. Но история у вас дырявая. Если это не вы и не свидетели, значит, у кого-то есть ключ. От квартиры. И есть способ клеить печать так, чтобы вы не заметили. Это не так сложно, как вам кажется. Я видел, как вскрывают пломбы на вагонах так, что ни один эксперт не скажет. Так что первым делом – замки поменять. Вторым – камеру.

– Камера стоит.

– И что на ней?

– Ничего, – сказала Ксения. – Ни одного человека за пять ночей. Только кот и соседка с четвёртого этажа.

– Тогда через окно.

– Окна заклеены газетой. Целы.

– Тогда через стену, – сказал Мальцев и засмеялся. – Ладно. Не моё дело, как оно туда попало. Моё дело – что было в семьдесят четвёртом. Подпишите здесь.

Она подписала. Мальцев убрал файл с билетами в большой бумажный конверт, заклеил, расписался на клапане, дал расписаться ей, написал на конверте: «Предметы, представленные Вершининой К. О., тринадцатое ноября», открыл сейф ключом, который висел у него на шее на шнурке, и положил конверт на верхнюю полку. Закрыл. Подёргал ручку.

– Всё, – сказал он. – Голубева я найду. Вам позвоню.

Остаток дня Ксения провела в конторе и работала до восьми вечера, потому что накопились перенесённые встречи. Ира держалась героически, хотя глаза у неё слипались, и один раз она перепутала паспорта двух клиенток, но вовремя заметила. В обед, когда в приёмной наконец стало пусто, Ира принесла в кабинет две тарелки с гречкой из столовой через дорогу и поставила одну перед Ксенией с таким видом, будто ставила ультиматум.

– Ешьте. Вы с утра ничего не ели.

Ксения ела, не чувствуя вкуса. Ира сидела напротив и смотрела в стену.

– Детский билет, – сказала она наконец. – Я всё про него думаю. Ксения Олеговна, ведь это значит, что ребёнок был. Не выдуманный. Настоящий. Она его везти собиралась.

– Или собиралась везти чужого ребёнка.

– Чужого? В Ленинград? Ночью, тайком, через месяц после премьеры? – Ира покачала головой. – Нет. Так везут своего. Так убегают. Я вот думаю: в завещании написано «дочь Лидии Ветровой». Заруцкая же не сказала «сын» или «ребёнок». Она сказала «дочь». Значит, она знала, что это девочка.

– Значит, знала.

– И не знала, как её теперь зовут. Вы мне сами рассказывали. «Не знаю, как её зовут теперь». Теперь! Значит, раньше знала. Значит, девочку как-то звали, а потом стали звать иначе. Так бывает, когда ребёнка отдают. В детский дом или в чужую семью.