Опись имущества покойной

Голубев отпил чаю. Рука у него дрогнула, и чай пролился на блюдце.

– Я понял, – сказал он. – Я отдал. Всё. Протоколы, записи, фотографии. Товарищ в сером всё сложил в портфель, застегнул и встал. А в дверях обернулся и сказал мне... Знаете, я помню это лучше, чем свадьбу. Он сказал: «Пётр Ильич, полковник Сабуров просил вас поблагодарить. Вы хороший работник. У вас большое будущее».

В кабинете стало тихо. За окном, на улице, сигналила машина.

– И было, – сказал Голубев. – Будущее. Я стал старшим следователем, потом прокурором района, потом судьёй областного суда. Сорок лет. Квартира, дача, машина. Сын выучился. Внук в полиции. Хорошая жизнь. – Он посмотрел на Ксению своими водянистыми глазами. – А каждый ноябрь я вспоминаю детскую варежку на батарее. И грузовик во дворе. И чемодан у двери. И думаю: если бы я тогда не отдал папку, а пошёл бы с ней в прокуратуру области, в Москву, куда угодно, – что было бы?

– Вас бы уволили, – сказал Мальцев. – В лучшем случае.

– Да. В лучшем случае. – Голубев кивнул. – А в худшем – ничего бы не изменилось. Я это себе пятьдесят лет говорю. Не помогает.

– А в марте? – спросила Ксения. – Когда мать подала заявление?

– В марте я уже не работал по району. Меня перевели. Повысили, – он горько усмехнулся. – Но я узнал. Мать Ветровой пришла в милицию с заявлением, потому что четыре месяца ждала письма от дочери. Ей сказали, что дочь уехала в Ленинград, что напишет. Потом она пошла в театр, ей там сказали, что дочь уволилась по собственному желанию, что заявление пришло по почте. Она пошла в милицию. Розыск завели и через восемь дней закрыли. Мать умерла в восемьдесят первом. Я ходил к ней один раз, в семьдесят девятом. Хотел сказать... не знаю, что хотел. Она открыла дверь, посмотрела на меня и сказала: «Вы тот следователь, который отдал папку». И закрыла. Она знала. Откуда – не знаю.

– А ребёнок? – спросила Ксения. – Вы что-нибудь узнали о ребёнке?

Голубев помолчал.

– Слух был, – сказал он. – Один. В восемьдесят пятом, когда я уже был в суде, у нас было дело о Сосновском доме ребёнка. Растрата, обычное дело. Директриса там была, Кондратьева. Я её допрашивал. После допроса, когда протокол уже был подписан, она мне сказала, просто так, по-человечески: «Пётр Ильич, а вы помните дело Ветровой?» Я сказал: помню. Она сказала: «К нам в семьдесят четвёртом году, в конце ноября, ночью привезли девочку. Без документов. Привезли люди из управления. Велели записать как подкидыша, под фамилией Петрова. А через месяц девочку удочерили. Очень быстро. Обычно годами ждут, а тут за месяц. Хорошая семья, учителя». Я спросил: при чём тут Ветрова? Она сказала: «При девочке ничего не было. Одна варежка. Белая, с красной птичкой. А я потом в газете фотографию Ветровой увидела, в розыске. Девочка на неё была похожа как две капли воды». Я спросил: какая семья удочерила? Она сказала: «Не скажу. Тайна усыновления. Я и так лишнего наговорила». И больше ничего не сказала. Через год она умерла.

Ксения сидела очень прямо. Она чувствовала, как пальцы сжимают подстаканник с паровозом, и не могла их разжать.

– Варежка, – сказала она. – С красной птичкой.

– С красной птичкой, – повторил Голубев. – Как та, что сохла на батарее у Заруцкой. Одна. Вторая, значит, осталась там.

– Учителя, – сказал Мальцев. – Хорошая семья. Удочерили за месяц. Это же можно найти, Пётр Ильич. Через суд, с запросом. Если будет основание.

– Основание, – сказал Голубев и снова усмехнулся. – Пятьдесят лет назад у меня было основание. Чемодан, варежка, грузовик, хлорка. Мне сказали: Ветрова за границей. Сейчас вы пойдёте к судье и скажете: у нас пальто, которое появилось в опечатанной квартире, и билеты, которые возвращаются сами. Судья вас выгонит.

– Значит, нужно другое основание, – сказала Ксения.

Все посмотрели на неё.

– Нужно тело, – сказала она. – Если есть тело, есть дело. Если есть дело, есть запросы. Если есть запросы, есть архив дома ребёнка. И тогда мы найдём девочку.

– А где тело? – спросил Роман тихо.

Никто ему не ответил. Но Ксения подумала о Клавдии Семёновне, которая сказала: грузовики с бетоном ночью ездили. И о Голубеве, который видел в кузове театрального «ЗИЛа» серые следы. И о фотографии на комоде: четверо у недостроенной сцены Летнего театра.

Голубев ушёл в половине первого. Мальцев вызвался его отвезти, но старик отказался: сказал, что ему надо пройтись. Ксения проводила его до выхода. На крыльце серого дома он остановился, надел кепку и посмотрел на неё.

– Ксения Олеговна, – сказал он. – Я вам скажу одну вещь. Я в суде сорок лет сидел. Я видел, как люди врут, и как они говорят правду, и как они путаются. Я научился по лицу узнавать. Так вот. Когда я сказал про варежку, у вас лицо стало такое, будто я вас ударил.

– Вам показалось.

– Может быть. – Он кивнул. – Старому человеку многое кажется. Но если вам вдруг понадобится, что-то вспомнить или кого-то найти, я ещё живой. Я вам помогу. Я должен.

– Кому должны?

– Ей, – сказал Голубев просто. – Лидии Сергеевне. Я пятьдесят лет должен.

Он спустился по ступенькам и пошёл по улице, высокий, сутулый, в великоватом сером костюме, и мокрый снег ложился ему на плечи.

Ксения вернулась в контору и до вечера работала. Она удостоверила договор займа между двумя братьями, оформила отказ от наследства в пользу сестры и выдала свидетельство о праве на наследство вдове, которая всё время повторяла: «Я же не хотела, я же просто так подписала». Она отвечала всем ровно, вежливо и точно. А сама думала о варежке.

Не о той, что сохла на батарее пятьдесят лет назад. О другой.

Когда она была маленькая, лет пяти или шести, мать однажды показала ей шкатулку. Деревянную, расписную, хохломскую, которая стояла у неё в шкафу на верхней полке, за стопкой постельного белья. Мать открыла её и показала: там лежали Ксенины молочные зубы в спичечном коробке, её первая прядь волос, перевязанная ниткой. Бирки из роддома не было. Ксения это помнила. Бирки не было, и она спросила, где бирка, потому что у соседской девочки Светы бирка была, Света показывала. А мать сказала: «Потерялась». А потом показала варежку.

«Это твоя первая варежка, – сказала мать. – Маленькая была совсем. Вторая потерялась».

Варежка была белая. С красной вышитой птичкой.

Ксения сидела за рабочим столом, глядя на экран компьютера, на котором был открыт какой-то договор, и не видела ни слова. Она думала: этого не может быть. Мало ли белых варежек с птичками. В семидесятые их вязала каждая вторая бабушка. Птичка – самый простой узор, его в любом журнале печатали. Это совпадение. Голубев – старый человек, он мог перепутать. Директриса дома ребёнка могла соврать. Всё могло быть.

Вечером Ира, уходя, задержалась в дверях.

– Сегодня моя ночь, – сказала она. – Вы обещали. Давайте опись.

Ксения долго смотрела на неё. Потом открыла сейф и отдала ей папку.

– Если что-то будет, – сказала она, – звони сразу.

– Позвоню.

Ира ушла. Ксения поехала домой, накормила Соню, проверила у неё историю и слушала, как дочь рассказывает про реформы Столыпина, и кивала, и думала о шкатулке на верхней полке материнского шкафа. Позвонить матери. Сейчас. Спросить. Мам, у тебя сохранилась моя варежка?

Она взяла телефон, набрала номер и сбросила, не дождавшись гудка.

В три часа шестнадцать минут ночи телефон зазвонил сам. Ксения не спала. Она лежала в темноте с открытыми глазами и взяла трубку сразу.

– Ксения Олеговна, – сказала Ира. Голос у неё был тонкий, срывающийся. – Пластинка. Строка шестьдесят вторая. Там было «Пластинка, Вертинский, в бумажном конверте». А теперь фиолетовым: «Пластинка без конверта, гибкая, синяя, с надписью от руки: Л. Ветрова, проба, сентябрь 1974».

– Хорошо, Ира. Утром поедем.

– Подождите. Это ещё не всё. – Ира перевела дыхание. – Ксения Олеговна, я сидела у себя на кухне, с описью. И в три четырнадцать, когда строка написалась, я услышала музыку. Ну, не музыку. Голос. Тихо-тихо, будто из соседней квартиры, через стенку. Женский голос. Он что-то читал. Стихи или монолог, я не разобрала. А потом замолчал. И я точно знаю, что у соседей никого нет, они в Турции.

– Что он говорил? Хоть слово?

Ира помолчала.

– Одно слово я разобрала, – сказала она. – В самом конце. Голос сказал: «Женя».

Глава 10. Пластинка

Утром в среду, в восемь, они стояли у двери квартиры номер четырнадцать вчетвером. Ира – с описью, прижатой к груди, как икона. Роман – с термосом, потому что Клавдия Семёновна ещё накануне сказала ему, что в квартире у покойной теперь всегда холодно. Клавдия Семёновна – с ключами. И Ксения, которая спала три часа и чувствовала себя так, будто её саму описали и опечатали.

Печать была целая. Ксения уже не удивлялась. Она сфотографировала, разрезала ленту, составила акт. Рука выводила привычные слова сама: «при вскрытии опечатанного помещения повреждений печати не обнаружено».

Пластинки лежали на нижней полке тумбочки под проигрывателем, в стопке. Десять штук. При описи Ксения перебрала их все: Шульженко, Вертинский, Чайковский, «Времена года», оркестр Силантьева, Утёсов. Все в бумажных конвертах, с потёртыми, надорванными уголками. Вертинский лежал третьим сверху.

Сейчас третьей сверху лежала другая пластинка.

Без конверта. Тонкая, гибкая, синяя, полупрозрачная, как цветное стекло. Ксения помнила такие: их вкладывали в журнал «Кругозор», и они гнулись, если взять за край, и звучали так, будто музыка шла из соседней комнаты. Отец собирал их одно время, пока не надоело. Но эта была не журнальная. На ней не было ни типографской надписи, ни картинки. Только по центру, на гладкой площадке вокруг дырочки, кто-то написал белой тушью, мелко, от руки: «Л. Ветрова. Проба. Сентябрь 1974».

– Это студийная, – сказала Ира шёпотом. – Я читала. Тогда на радио можно было записать пробу. Для себя. Ну, или для худсовета. Её прямо в студии нарезали, на гибкий диск.

– Откуда ты знаешь?

– Я всю ночь читала, – сказала Ира виновато. – После того, как голос услышала. Всё равно бы не уснула.

Роман стоял у проигрывателя и смотрел на него так, будто это был сундук с динамитом.

– Включать будем? – спросил он.

Ксения посмотрела на Клавдию Семёновну. Та пожала плечами.

– Она слушала, – сказала старшая по дому. – Евгения Аркадьевна. Каждый вечер, перед сном. Я снизу слышала. Вертинского ставила. Всегда одну и ту же песню, про лилового негра. А теперь, значит, не Вертинского.

– Проигрыватель – описанное имущество, – сказала Ксения. – Мы его не выносим. Мы его просто включаем. Это не нарушение.

Она сама не знала, кого убеждает.

Проигрыватель «Вега» был старый, в деревянном корпусе под орех, с прозрачной пластмассовой крышкой, пожелтевшей от времени. Роман поднял крышку, нашёл шнур, воткнул вилку в розетку под окном. Зажглась крошечная красная лампочка. Диск под пластинку медленно, с усилием, будто просыпаясь, начал вращаться.

Ксения взяла синюю пластинку за края – она была лёгкая, почти невесомая, и чуть пружинила в пальцах – и положила на диск. Пластинка легла, дрогнула и пошла по кругу. Белая надпись на ней поплыла, сливаясь в линию.

– Подождите, – сказала Ира и достала телефон. – Я запишу.

– Записывай.

Роман осторожно поднял рычаг с иглой, повёл его над пластинкой и опустил на край.

Сначала было шипение. Долгое, ровное, похожее на шум дождя за окном. Потом щелчок. Потом – дыхание. Кто-то стоял очень близко к микрофону и вдыхал перед тем, как начать.

И женский голос сказал:

– «Я – чайка. Нет, не то».

Голос был молодой, низкий, чуть хрипловатый, с тёплым, грудным звуком. Он говорил не так, как говорят актрисы в старых записях, не нараспев, не с придыханием, а просто, почти буднично, будто рассказывал подруге что-то важное за чашкой чая.

– «Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришёл человек, увидел и от нечего делать погубил... Сюжет для небольшого рассказа. Это не то...»

Ксения стояла посреди комнаты и не могла пошевелиться.

Она знала этот монолог. Не потому, что читала «Чайку» в школе, – она помнила её смутно, как помнят всё, что читали в шестнадцать лет. Она знала его потому, что последние три недели Соня читала его вслух в своей комнате, по вечерам, раз за разом, закрыв дверь, думая, что мать не слышит. Ксения слышала. Через стену, сквозь музыку, сквозь шум воды в ванной. «Я – чайка. Нет, не то». Соня говорила это иначе: громче, отчаяннее, с подростковым надрывом, ещё не умея прятать чувство за словами. Но в некоторых местах – там, где голос опускался вниз, на «нет, не то», и там, где фраза обрывалась на полуслове, – было что-то такое же. Не похожее. Такое же. Как бывает, когда слышишь голос в соседней комнате и на секунду думаешь, что это твой ребёнок, а потом понимаешь, что это чужой человек, просто с той же интонацией.

– «Теперь уж я не так... Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной...»