Опись имущества покойной

Егор Ралович

Опись имущества покойной

Глава 1. Печать на двери

Старуху Заруцкую Ксения Олеговна запомнила по рукам.

Два года назад, в такой же ноябрьский день, когда за окном конторы на Соборной улице с утра до вечера стоял серый свет, а батареи грели так, что хотелось открыть форточку, в приёмную вошла маленькая женщина в синем драповом пальто и в шляпке с крошечной вуалью. Шляпку такую Ксения видела только в старом кино. Женщина села на стул у стола, сняла перчатки, положила их одна на другую, ровно, пальчик к пальчику, и положила руки на край стола.

Руки были не старушечьи. То есть кожа – да, сухая, в пятнах, с проступившими венами. Но пальцы лежали спокойно и точно, как у хирурга перед операцией, и на подушечке среднего пальца правой руки темнела старая, въевшаяся мозоль. Такая бывает у тех, кто всю жизнь держал иглу.

– Заруцкая Евгения Аркадьевна, – сказала женщина. – Тысяча девятьсот тридцать первого года рождения. Хочу составить завещание.

– Паспорт, пожалуйста, – сказала Ксения.

Старуха подала паспорт и, пока Ксения его листала, вдруг спросила:

– У вас руки не дрожат?

Ксения подняла глаза.

– Простите?

– Руки, – повторила Заруцкая и посмотрела на неё внимательно, снизу вверх, как смотрят на ткань, прикидывая, ляжет ли она по косой. – Вы ведь будете за меня писать. Я хочу, чтобы написала женщина, у которой руки не дрожат.

– Писать будет принтер, Евгения Аркадьевна, – сказала Ксения как можно мягче. – А я проверю каждое слово.

– Это хорошо, – сказала старуха. – Проверьте каждое слово.

Ксения тогда решила, что старуха немного не в себе. За двадцать лет практики она видела всяких: и тех, кто приходил переписать квартиру на кота, и тех, кто требовал внести в завещание проклятие неблагодарным детям, и тех, кто плакал, и тех, кто торговался. Перед составлением завещания она всегда разговаривала с человеком дольше, чем требовалось, задавала простые вопросы, какое сегодня число, кто сейчас глава города, где вы живёте, сколько у вас комнат, – чтобы потом, если наследники пойдут в суд, никто не мог сказать, что старуха не понимала, что подписывает.

Заруцкая отвечала на всё быстро и сухо. Число назвала, главу города назвала и добавила, что он вор, как и прежний. Квартира у неё была двухкомнатная, на улице Красных Зорь, в доме девять, на третьем этаже, получена в собственность в девяносто третьем году.

– Кому вы хотите её оставить?

– Лидии Сергеевне Ветровой, – сказала Заруцкая. – Тысяча девятьсот сорок восьмого года рождения.

– Она ваша родственница?

– Нет.

– Адрес её вы знаете?

– Нет.

Ксения отложила ручку.

– Евгения Аркадьевна, если я не знаю, где живёт наследница, мне будет трудно её найти. Когда вас не станет, нотариус обязан известить наследника. У вас есть хотя бы какие-то сведения? Город, телефон?

– Я её не видела пятьдесят лет, – сказала Заруцкая. – Почти пятьдесят. Сорок восемь.

– Тогда, может быть, она...

– Может быть, – сказала старуха. – Поэтому напишите дальше. Если её нет в живых, пусть всё получит её дочь. А если и дочери нет, то дети её дочери.

– Как зовут дочь?

Заруцкая помолчала. За окном конторы по Соборной проехал троллейбус, и стёкла тонко дзынькнули.

– Не знаю, как её зовут теперь, – сказала она. – Напишите: дочь Лидии Сергеевны Ветровой. Это ведь можно?

Это было можно. Закон разрешал назначить наследника и на случай, если первый не доживёт, – подназначить, как это называлось в учебниках, – и разрешал описать человека не по имени, а так, чтобы его можно было определить. Ксения объяснила это, старуха кивнула, будто знала это и без неё. Завещание составили в тот же час. Заруцкая прочитала его дважды, водя пальцем со швейной мозолью по строкам, потом расписалась медленно и твёрдо, и подпись у неё вышла с наклоном влево, старой школы, с петлёй на заглавной «З».

– У вас ведь есть дети? – спросила она, уже надевая перчатки.

– Дочь, – ответила Ксения и удивилась, что ответила. Она не обсуждала с посетителями свою жизнь.

– Сколько ей?

– Двенадцать.

– Хорошо, – сказала Заруцкая, и Ксения так и не поняла, что именно хорошо. – Вы её берегите.

Старуха ушла, а Ксения ещё минуту сидела и смотрела на подпись с петлёй. Потом позвала помощницу и сказала, чтобы завещание зарегистрировали в реестре, и забыла о нём на два года.

Вспомнила она о нём шестого ноября, в среду, когда в приёмную, не постучав, вошёл молодой мужчина в кожаной куртке, мокрой на плечах, и, не садясь, сказал:

– Моя тётка умерла. Мне сказали, у неё завещание у вас. Я хочу знать, что в нём.

– Здравствуйте, – сказала Ксения.

– Здравствуйте, – сказал мужчина неохотно. – Заруцкий Роман Викторович. Тётка – Заруцкая Евгения Аркадьевна. Ну, бабушкина... то есть дедова сестра. Двоюродная бабка. Неважно.

– Садитесь, Роман Викторович.

Он сел. Ему было лет тридцать пять, он был небрит не от моды, а от усталости, от него пахло табаком и дешёвым кофе из автомата, и он держал телефон в руке экраном вниз, как держат, когда ждут неприятного звонка.

– Когда она умерла?

– В воскресенье. Соседка нашла. Там старшая по дому есть, Клавдия Семёновна, она к ней ходила, хлеб носила. Тётка сидела в кресле. Врач сказал, сердце. Ну, ей девяносто три года, чему удивляться.

– Мне очень жаль.

– Да, – сказал Роман и посмотрел в окно. – Мне тоже. Я её видел раз в год. Она меня не любила. Она вообще никого не любила. Похороны вчера были, я всё сам оплатил. Теперь скажите, что в завещании.

Ксения объяснила ему, что огласить завещание может, но не раньше, чем он подаст заявление и подтвердит родство, и что ей нужно свидетельство о смерти. Роман достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, развернул, разгладил ладонью на столе.

Пока Ира, помощница, заводила наследственное дело, Ксения читала свидетельство о смерти. Заруцкая Евгения Аркадьевна. Дата смерти – третье ноября. Место смерти – город Тесов. Двадцать лет работы научили её не чувствовать ничего, читая такие бумаги, но сейчас она почему-то вспомнила перчатки, сложенные пальчик к пальчику.

Когда Роман узнал, что квартира завещана не ему, а какой-то Лидии Ветровой, он сначала засмеялся.

– Кому? Это кто вообще?

– Я не могу вам сказать больше, чем написано в завещании, – сказала Ксения. – Я и сама не знаю больше.

– Да она с ума сошла, – сказал Роман. – Я так и знал. Она же в последние годы с телевизором разговаривала. Это можно оспорить?

– Оспорить можно всё. Решать будет суд. Но при составлении завещания я проверяла её дееспособность и подтвержу это в любом суде.

– Ну, понятно, – сказал Роман и поскучнел. – Вы же сами это писали. Конечно, подтвердите.

– Роман Викторович, – сказала Ксения ровно. – Если наследница, указанная в завещании, не будет найдена, или если окажется, что она умерла и у неё нет потомков, то вы, как наследник по закону, получите всё. Это займёт время. Завещание действительно, пока суд не решит иначе.

Он помолчал, крутя телефон.

– А пока что? Там квартира открытая стоит. Ключи у Клавдии. У тётки там золото было, серьги, кольца какие-то старые, она их мне показывала, когда я маленький был. Мебель старая, может, тоже денег стоит. Шкафы, машинка эта её швейная. Растащат же.

– Вы можете попросить меня принять меры к охране наследства, – сказала Ксения. – Я опишу имущество, опечатаю квартиру и назначу хранителя.

– Описывайте, – сказал Роман. – Хоть сегодня.

Сегодня не получилось, а в четверг, седьмого ноября, в одиннадцать утра Ксения вместе с Ирой поднялась по широкой лестнице дома номер девять на улице Красных Зорь.

Дом был сталинский, четыре этажа, жёлтый, с аркой во двор и с лепными венками над окнами третьего этажа. Венки облупились, и из-под жёлтой краски проступала прежняя, розовая, а из-под розовой – серая. В подъезде пахло кошками, сырой штукатуркой и почему-то нафталином. Лестница была широкая, с деревянными перилами, протёртыми до светлого дерева сотнями ладоней, и с чугунными завитками под ними. Ира шла впереди, подпрыгивая на каждой ступеньке, как школьница.

– Ксения Олеговна, а вы знали, что здесь до войны жил главный архитектор города? – говорила она через плечо. – Я вчера смотрела. А в пятидесятые сюда давали квартиры актёрам. Театр же рядом, через сквер. Тут половина подъезда была актёры. Представляете, сколько тут всего было?

– Представляю, – сказала Ксения. – Ира, ты взяла бланки?

– Взяла.

– Ленту, печать?

– Взяла, Ксения Олеговна. Я всё взяла. Даже термос.

Термос был кстати. Опись имущества – дело долгое и холодное: в квартирах умерших всегда холодно, даже если отопление работает, потому что окна никто не открывал, и воздух стоит. Ксения знала, что в таких квартирах человек проводит четыре, пять, иногда восемь часов, и к концу начинаешь чувствовать себя частью мебели.

У дверей квартиры номер четырнадцать их ждали двое. Роман, уже не в мокрой, а в сухой куртке, но всё такой же небритый, и полная невысокая женщина лет семидесяти в пуховом платке поверх домашнего халата и с ключами в руке.

– Рябова Клавдия Семёновна, – представилась женщина. – Старшая по дому. Я Евгении Аркадьевне хлеб носила и лекарства. Двенадцать лет носила. А нашла её я.

Голос у неё дрогнул, и Ксения сказала:

– Спасибо, что пришли, Клавдия Семёновна. Вы будете у нас свидетелем, если не возражаете. Для описи нужно два свидетеля. Роман Викторович будет вторым.

– А я разве могу? – спросил Роман. – Я же заинтересованный.

– Свидетелем при описи может быть и наследник, – сказала Ксения. – Его подпись даже лучше. Потом никто не скажет, что вам что-то не показали.

Клавдия Семёновна отперла дверь. Замков было два: старый, врезной, с длинным ключом, и новый, накладной. Дверь открылась тяжело, будто кто-то держал её изнутри, и в лицо им пахнуло стоялым воздухом, валерьянкой и тем же нафталином, что и в подъезде, только гуще.

Квартира была старая и большая. Прихожая с высоким потолком и с вешалкой из гнутого дерева, на которой висело синее драповое пальто. Ксения узнала его и на секунду остановилась. Под вешалкой стояли две пары ботиков, аккуратно, носок к носку. Из прихожей вели три двери: прямо – в кухню, налево – в большую комнату, направо – в маленькую. Между ними был коридорчик к ванной и уборной.

– Начнём с прихожей, – сказала Ксения. – Ира, пиши.

Ира раскрыла папку, достала бланк описи, и они начали.

Опись имущества – это не просто список вещей. Ксения всегда объясняла это молодым помощникам. В описи нужно указать каждую вещь так, чтобы потом её нельзя было подменить. Не «стул», а «стул деревянный, с гнутой спинкой, сиденье обито зелёным плюшем, на плюше потёртость, на ножке трещина». Не «кольцо», а «кольцо из жёлтого металла, предположительно золото, с камнем красного цвета, размер примерно семнадцатый». Нотариус не оценщик, он не говорит, сколько стоит вещь. Он говорит, какая она, чтобы через полгода, когда придут наследники, каждый мог открыть опись и увидеть, что всё на месте.

– Вешалка напольная деревянная, гнутая, тёмная, высотой около двух метров, – диктовала Ксения. – Пальто женское, драповое, синего цвета, с меховым воротником, мех серый, предположительно кролик. Шляпка женская, фетровая, синяя, с вуалью...

– С вуалькой, – поправила Клавдия Семёновна тихо. – Она её всегда носила. Даже летом.

– С вуалью, – повторила Ксения. – Ботики женские резиновые, чёрные, две пары.

Роман стоял в дверях и смотрел на тёткины ботики с таким выражением, будто они его оскорбили.

Большая комната была гостиной и одновременно мастерской. У окна стояла швейная машинка с ножным приводом, чугунная, с узорами на станине и с надписью на тумбе, такой вытертой, что прочитать её было невозможно. На машинке лежал недошитый кусок тёмного бархата. Рядом – манекен, безголовый, обтянутый серой тканью, с булавками, воткнутыми в плечо, как ордена. На стенах висели фотографии в рамках: театральные, чёрно-белые, люди в костюмах, в париках, с нарисованными бровями. Над диваном – большие круглые часы в коричневом деревянном корпусе.

– Часы настенные, в деревянном корпусе, круглые, циферблат белый, цифры арабские, марка «Янтарь», – диктовала Ксения. – Исправны.

Часы шли. Они стучали громко, тяжело, и Ксения, сама того не замечая, подладила под них речь.

Был буфет с посудой – чешский сервиз, шесть чашек с золотым ободком, шесть блюдец, сахарница, чайник. Был диван, обитый вытертым гобеленом. Был стол, круглый, на одной ноге, накрытый скатертью с кистями, а на столе – одна чашка с недопитым чаем, засохшим до коричневого кольца. Ксения велела записать и чашку.

– И это записывать? – удивилась Ира.

– Всё, что в квартире, – сказала Ксения. – Всё.

Был проигрыватель «Вега» на тумбочке и под ним – десяток пластинок в бумажных конвертах. Ксения перебрала их: Шульженко, Вертинский, Чайковский, ещё какой-то оркестр. Ира записала каждую. Был книжный шкаф: Чехов, Островский, Толстой, старые журналы «Театр» за шестидесятые и семидесятые годы, перевязанные бечёвкой. На подоконнике – пишущая машинка «Москва» в чехле. На комоде – шкатулка из карельской берёзы, швейная, с катушками, напёрстками, мелками, а в нижнем ящике шкатулки – огромные портновские ножницы с чёрными ручками.

– Ножницы портновские, стальные, длиной около тридцати сантиметров, ручки чёрные, – диктовала Ксения.

Клавдия Семёновна вдруг шмыгнула носом.

– Она ими до последнего кроила, – сказала она. – Девяносто три года, а соседям шторы подшивала. Бесплатно. Только чтобы её не трогали. Я ей говорю: Евгения Аркадьевна, давайте я вам хоть пол помою. А она: Клава, не лезь. Не лезь, говорит, Клава, у меня тут всё на своём месте.

– Она в театре работала? – спросила Ира.

– Костюмершей. Сорок лет. А потом, говорят, в семидесятые, вдруг ушла. Ну, не из театра, а со сцены. Перестала на спектакли ходить, только шила у себя в цеху. А на пенсии вообще никуда не ходила. В магазин – и обратно.

Роман хмыкнул, но ничего не сказал.

Маленькая комната оказалась спальней. Узкая кровать, застеленная белым покрывалом. Трюмо с тремя створками зеркала, на трюмо – флаконы, гребень, пудреница. Платяной шкаф, двустворчатый, с резными дверцами. Ксения открыла шкаф. Внутри висели платья, юбки, кофты, всё тёмное, всё аккуратное, а в глубине – мужское пальто, серое, старое, и рядом пустая вешалка.

– Пальто мужское, драповое, серое, – диктовала Ксения. – Вешалка деревянная, пустая.

– Это деда моего пальто, – сказал вдруг Роман из-за спины. – Деда Виктора. Он тут жил одно время, когда от бабки ушёл. Потом вернулся. А пальто осталось. Тётка его не выкинула.

Ксения обернулась. Роман стоял в дверях спальни и смотрел на серое пальто, и лицо у него на секунду стало другим – не злым, не скучающим, а растерянным.

– Он давно умер? – спросила она.

– В девяносто восьмом. Я маленький был. Он пил. Ну, вы понимаете.

В нижнем ящике комода в спальне нашлись украшения, о которых говорил Роман. Ксения описала каждое: серьги с красными камнями, кольцо с такими же, обручальное кольцо, тонкое, стёртое, хотя Заруцкая, насколько знала Клавдия Семёновна, никогда не была замужем, нитка жемчуга, мужские часы на ремешке. Роман смотрел, как Ира записывает, и шевелил губами – считал.

На кухне Ксения велела записать даже старый холодильник «ЗИЛ», который гудел, как пароход, и чугунные сковородки, и банку с гречкой.

– Тут же гречка, – сказал Роман, – какая разница?

– Разница в том, что вы потом её не найдёте и скажете, что её украл хранитель, – ответила Ксения. – Я двадцать лет этим занимаюсь, Роман Викторович. Из-за чугунной сковородки однажды трое братьев не разговаривали восемь лет.

Он вдруг улыбнулся. Улыбка у него оказалась хорошая, мальчишеская.

– Ладно, – сказал он. – Пишите гречку.

К четырём часам опись была закончена. Сто двенадцать строк на девяти листах. Ксения перечитала её вслух целиком, медленно, строку за строкой, а свидетели ходили за ней по квартире и смотрели на каждую вещь. Это была её привычка, о которой коллеги говорили, что она – лишняя. Закон требует прочитать опись, но не требует ходить по квартире и тыкать пальцем в каждую ложку. Ксения тыкала.

– Часы настенные, «Янтарь», исправны, – прочитала она, стоя под часами. Часы тикали.

– Исправны, – подтвердила Клавдия Семёновна.

– Чашка фарфоровая, белая, с золотым ободком, одна, на столе, с остатками чая.

– Одна, – сказал Роман. – Одна чашка. Я вижу.

Когда всё было прочитано, все трое расписались на каждом листе. Ксения поставила печать. Экземпляров было три: один – в наследственное дело, один – хранителю, один – наследнику. Хранителем Ксения назначила Клавдию Семёновну: она жила этажом ниже, у неё уже были ключи, и было видно, что она не тронет даже гречку.

– А мне ключ? – спросил Роман.

– Ключ – у хранителя. Входить в квартиру можно только в моём присутствии или с моего разрешения. Квартира будет опечатана. Если печать будет сорвана, вы должны сообщить мне и в полицию.

Роман пожал плечами.

Они вышли на площадку. Ира достала из папки бумажную ленту с синей полосой, Ксения поставила на неё подпись и печать, ленту наклеили поперёк двери, от косяка до косяка, а потом расписались на ней все трое. Клавдия Семёновна расписалась крупно, по-школьному. Роман – быстрой закорючкой.

Ксения стояла и смотрела на дверь. Дверь была старая, обитая коричневым дерматином, с латунными гвоздиками, половина которых была потеряна. Номер «14» был вырезан из латуни и прибит чуть криво.

– Всё? – спросил Роман.

– Всё.

Он кивнул и пошёл вниз, звеня ключами от машины. Клавдия Семёновна тоже пошла, но на полпролёта остановилась и сказала, глядя не на Ксению, а на дверь:

– Она мне в последнюю неделю всё говорила: «Клава, когда меня не станет, ко мне придут и всё запишут. Ты проследи, чтобы всё записали». А я говорю: «Да кто придёт, Евгения Аркадьевна, кому нужны ваши сковородки?» А она смеётся. «Придут, – говорит. – Обязательно придут. Женщина придёт, у которой руки не дрожат».

Ксения ничего не ответила. Она смотрела, как Клавдия Семёновна спускается по лестнице, держась за перила, и как исчезает за поворотом её пуховый платок.

– Ксения Олеговна, – сказала Ира шёпотом. – Это ведь вы. Про руки.

– Ира, – сказала Ксения, – это просто такое выражение.

– Нет такого выражения.

– Значит, теперь есть.

Они спускались по лестнице, и Ксения вдруг поймала себя на том, что прислушивается. Сверху, из-за двери с бумажной лентой, должно было ещё доноситься тиканье часов «Янтарь». Через дерматин и две двери, через площадку и пролёт его, конечно, нельзя было услышать. Но ей казалось, что она его слышит: тяжёлое, медленное, как шаги человека, который ходит по комнате и не может остановиться.

На улице уже темнело. В сквере перед театром зажгли фонари, и колонны театра стали жёлтыми, как старая бумага. Ира шла рядом и рассказывала что-то о своей сестре, о новом сериале, о том, что надо бы купить зимние сапоги. Ксения кивала.

В конторе она положила свой экземпляр описи в сейф, на верхнюю полку, рядом с реестром. Девять листов, сто двенадцать строк, три подписи на каждом листе. Повернула ключ, проверила ручку.

Дома Соня, четырнадцатилетняя, длинноногая и сердитая, ела макароны прямо из кастрюли и смотрела в телефон.

– Мам, у нас в студии будут ставить «Чайку», – сказала она, не поднимая глаз. – Я хочу Нину.

– Хочешь – значит, будешь, – сказала Ксения и поцеловала её в макушку.

– Ты даже не знаешь, кто такая Нина.

– Я знаю, кто такая Нина. «Я – чайка». Нет, не то. Я – актриса.

Соня подняла голову и посмотрела на неё с изумлением.

– Мам, ты читала?

– Я в школе читала, – сказала Ксения. – Нам задавали.

Она легла поздно, после полуночи, и долго не могла заснуть. Перед глазами всё стояла одна чашка с засохшим коричневым кольцом на скатерти с кистями. Одна чашка. И пустая вешалка в шкафу рядом с серым мужским пальто.

Почему вешалка была пустая? Ведь у старухи всё было на своём месте.

Ксения повернулась на другой бок и наконец уснула. Ей ничего не снилось.

Глава 2. Фиолетовые чернила

Утром в пятницу Ксения пришла в контору первой, как всегда. Без двадцати девять, когда на Соборной ещё горели фонари, а дворник у соседнего банка лениво скрёб лопатой по сухому асфальту, потому что снег обещали, но так и не дали.

Контора занимала первый этаж старого купеческого дома: приёмная, два кабинета, архив и маленькая кухня, где Ира держала свои травяные чаи в банках с надписями. Ксения сняла пальто, включила свет, включила чайник и только после этого открыла сейф. Она делала это каждое утро. Сейф был старый, тяжёлый, зелёный, с медной ручкой, его оставил ей предшественник вместе с конторой и с привычкой всё проверять дважды.

Реестр лежал на месте. Папки с завещаниями лежали на месте. Опись имущества Заруцкой лежала на верхней полке, где Ксения её оставила, девять листов, скреплённых скрепкой.

Ксения взяла её, чтобы подшить в наследственное дело, и машинально пролистала. Она всегда пролистывала документы перед тем, как подшить, – просто чтобы ещё раз увидеть подписи.

На втором листе она остановилась.

Строка сорок первая. Ира печатала опись на планшете с маленьким принтером, который они возили с собой, и все строки были ровные, одинаковые, чёрные. Сорок первая строка тоже была напечатана: «Часы настенные, в деревянном корпусе, круглые, циферблат белый, цифры арабские, марка «Янтарь»». А дальше, после запятой, где вчера стояло напечатанное слово «исправны», теперь было другое.

Слово «исправны» было зачёркнуто одной тонкой линией. Аккуратно, как зачёркивают в документах, чтобы прежнее можно было прочитать. А над ним, мелко, наклонно, фиолетовыми чернилами было написано: «остановлены на 23:40».

Ксения смотрела на эти слова, наверное, целую минуту. Чайник на кухне вскипел и щёлкнул.

Первое, что она подумала, было: Ира. Ира вчера оставалась в конторе после неё? Нет, они ушли вместе, Ксения закрывала дверь сама. Ключа от сейфа у Иры не было. Ключ был один, у Ксении, на связке, и связка всю ночь висела у неё в прихожей.

Второе, что она подумала, было: я сама. Вчера, когда перечитывала опись вслух и тыкала пальцем в каждую вещь, она могла... Нет. Она помнила, как читала: «исправны», и Клавдия Семёновна повторила: «исправны», и часы тикали над головой.

Третье, что она подумала, было самым неприятным. Почерк.

Она поднесла лист к лампе. Фиолетовые буквы были мелкие, с сильным наклоном вправо, с длинным хвостом у «д» и с петлёй у «л», которую Ксения делала с первого класса, сколько ни пыталась от неё избавиться. Цифры «23:40» были написаны так, как она писала цифры: четвёрка открытая, с хвостиком вниз, ноль чуть приплюснутый. Это был её почерк. Не похожий – её.

Только писала она всю жизнь синей шариковой ручкой. Фиолетовых чернил у неё не было. Ни у кого их не было лет тридцать.

Ксения провела по строке пальцем. Чернила лежали на бумаге не так, как ложится паста. Они немного впитались в волокна и по краям буквы были чуть шире, бархатнее, а там, где перо нажимало сильнее, на изгибах, линия становилась гуще, почти чёрной. Так пишут перьевой ручкой. Она помнила это ощущение по школе: чернильница-непроливайка в портфеле у старшей двоюродной сестры, синие пальцы, промокашка в тетради.

Она перелистала опись целиком. Остальные сто одиннадцать строк были такие, как вчера. Только сорок первая.

Ксения положила опись обратно в сейф, закрыла его, села за стол и некоторое время сидела, глядя на свои руки. Руки не дрожали. Это было даже немного обидно.

Ира пришла в девять пятнадцать, в новом малиновом шарфе, с мокрыми волосами, потому что всё-таки пошёл мелкий снег с дождём.

– Ксения Олеговна, доброе утро! Я вам купила пирожок с капустой, там у остановки открыли пекарню, такие пирожки, вы не поверите...

– Ира, – сказала Ксения, – подойди сюда, пожалуйста.

Ира подошла, жуя. Ксения открыла сейф, достала опись и положила перед ней на стол второй лист.

– Прочитай сорок первую строку.

Ира прочитала. Перестала жевать. Прочитала ещё раз.

– Это кто написал?

– Я тебя хотела спросить.

– Я? – Ира подняла на неё глаза, совершенно круглые. – Ксения Олеговна, вы что! У меня и ключа нет. И почерк не мой. Это же... это же ваш почерк.

– Похож.

– Да ваш это! Вот же, у вас такая «д» всегда, с хвостом. Я ваши резолюции третий год читаю. – Ира замолчала, потом сказала совсем тихо: – А почему фиолетовым?

– Не знаю.

– А что это значит – «остановлены на 23:40»?