Опись имущества покойной

– Ничего, – сказала Ксения. – Пока ничего. Пока мы просто записываем.

Акт подписали все четверо: Ира в этот раз тоже подписала, как присутствующая. Новую ленту наклеили поперёк двери. Новую печать Ксения поставила аккуратно, ровно, круг вышел чётким. На лестнице, проходя мимо подоконника между вторым и третьим этажом, она увидела маленькую чёрную камеру, похожую на пуговицу, прилепленную к стене у рамы.

– Её не трогать, – сказал Роман. – Мало ли.

Дома Ксения, уже вечером, достала из шкафа старую коробку из-под обуви, в которой лежали её дипломы, грамоты, свидетельство о браке, свидетельство о разводе и Сонины детские рисунки. Ей нужен был лист бумаги, на котором она писала от руки лет тридцать назад. Она нашла его: свою студенческую курсовую, первую страницу, переписанную начисто синей ручкой. «Наследование по завещанию в римском частном праве». Почерк был моложе, круглее, но «д» уже тогда была с хвостом, а «л» с петлёй.

Она положила рядом телефон с фотографией сорок седьмой строки. «Три, одна со следом помады».

Почерк был её. Только тот, что в описи, был старше. Точнее, не старше, а... Ксения не могла подобрать слово. Будто кто-то знал её почерк и писал им очень давно, задолго до неё, а она потом научилась так же.

Соня заглянула на кухню, в пижаме, с полотенцем на голове.

– Мам, у тебя тут курсовая? Ты что, заново учиться собралась?

– Нет, просто смотрю.

Соня подошла, взглянула на телефон через её плечо.

– Это что? Опять твои бумажки?

– Опять мои бумажки.

– А почему фиолетовым? – спросила Соня. – Красиво. Как в старых письмах. У нас в студии такая ручка есть, перьевая, на реквизит. Её в «Чайке» Тригорин будет держать, он же писатель.

Ксения выключила экран.

– Иди спать, Соня.

– Ещё девять часов.

– Тогда иди читай «Чайку».

– Я уже наизусть знаю, – сказала Соня обиженно и ушла, оставив за собой запах шампуня.

Ксения долго сидела на кухне. Потом взяла лист бумаги и написала на нём сверху: «Что я знаю». И ниже, по пунктам, своим обычным почерком, синей ручкой:

«Первое. Заруцкая завещала квартиру Лидии Ветровой, пропавшей пятнадцатого ноября семьдесят четвёртого года, а на случай её смерти – её дочери.

Второе. Ветрова была актрисой, играла Нину Заречную в «Чайке». Премьера – четырнадцатого ноября семьдесят четвёртого.

Третье. С пятнадцатого ноября Ветрову никто не видел. Уход из театра оформлен двадцатого декабря. Розыск объявлен в марте.

Четвёртое. Опись меняется сама. Каждую ночь одна строка. Правка внесена моим почерком, фиолетовыми чернилами. Вещь в квартире меняется вслед за описью.

Пятое. Часы – двадцать три сорок. Чашки – три. Двое гостей. Одна гостья – с красной помадой. Помада пахнет сиренью и воском.

Шестое. Заруцкая не красилась».

Она перечитала список. Подумала и добавила седьмой пункт, сама не понимая зачем:

«Седьмое. В розыскной заметке сказано: была одета в красное пальто».

Она долго смотрела на этот седьмой пункт. Красное пальто. В шкафу у Заруцкой, в спальне, рядом с серым мужским пальто её брата, висела пустая деревянная вешалка. Ксения помнила её очень ясно, потому что сама велела Ире записать: «Вешалка деревянная, пустая». Тогда это показалось ей просто старушечьей аккуратностью: вешалка освободилась, а убрать её некому. Теперь она думала о том, что у такой женщины, как Заруцкая, у которой перчатки лежали пальчик к пальчику и ботики стояли носок к носку, ничего не бывает просто так. Пустая вешалка в шкафу – это место, которое кто-то держит свободным. Пятьдесят лет держит.

Ксения сложила лист вдвое и убрала его в сумку, в отделение для документов, рядом с паспортом. Она не знала, кому и когда покажет этот список. Может быть, никому. Но она привыкла, что всё, что записано, существует, а всё, что не записано, можно потом отрицать. Сегодня ей впервые не хотелось ничего отрицать.

Она заглянула к Соне. Дочь спала, раскинувшись поперёк кровати, как спала с младенчества, с одной ногой поверх одеяла, а на полу у кровати лежала раскрытая книжка, «Чайка», в мягкой обложке, с загнутыми уголками страниц. Ксения подняла её, разгладила загнутые уголки и положила на тумбочку. На раскрытой странице было подчёркнуто карандашом, неровно, с нажимом: «Я – чайка. Нет, не то. Я – актриса». Ксения постояла, глядя на эту строчку, потом укрыла Сонину ногу одеялом и вышла, тихо прикрыв дверь.

Потом она пошла в комнату, легла и, прежде чем погасить свет, поставила будильник на три часа десять минут.

Глава 4. Племянник

Будильник прозвонил в три десять, и Ксения выключила его раньше, чем он успел разбудить Соню за стеной. Она села на кровати в темноте, укрыв ноги одеялом, и смотрела на телефон, на котором цифры менялись медленно, будто нехотя.

Три двенадцать. Три тринадцать. Три четырнадцать.

Ничего не случилось. Не дрогнул свет фонаря на потолке, не скрипнула половица, не пахнуло сиренью. В квартире на Лесной было тихо, только гудел холодильник на кухне да капала вода из крана в ванной, который давно надо было починить. Ксения посидела до трёх двадцати, чувствуя себя глупо, и легла.

Утром в воскресенье она съездила в контору. Опись лежала в сейфе. Сорок первая строка, тридцать восьмая, сорок седьмая – с фиолетовыми правками, как вчера. Больше ничего. Ни одной новой строки.

Она перелистала все девять листов дважды, потом третий раз, медленнее, проверяя каждую букву, и ничего не нашла. Ксения поймала себя на том, что чувствует не облегчение, а что-то похожее на досаду, и разозлилась на себя за это.

В воскресенье днём они с Соней, как всегда, поехали к матери.

Галина Петровна жила в двух остановках, в пятиэтажке на улице Гагарина, в той же квартире, где Ксения выросла. Ей было восемьдесят два года, она тридцать восемь лет преподавала русский язык и литературу в двадцать шестой школе, и половина взрослого Тесова, встречая её на улице, до сих пор называла её «Галина Петровна» с той интонацией, с какой называют учительниц, которых боялись и любили одновременно. После смерти отца, пятнадцать лет назад, мать не захотела переезжать к Ксении. «Я привыкла к своим стенам, – сказала она тогда. – А ты привыкай к своим».

Она открыла дверь в фартуке, пахнущая тестом и луком, маленькая, прямая, с седыми волосами, собранными в узел, и сразу сказала Соне:

– Ты опять без шапки.

– Ба, сейчас никто не носит шапки.

– Сейчас никто не носит голову, – сказала Галина Петровна. – Раздевайтесь, пироги через пять минут.

Пироги были с капустой и с яйцом, и с рисом, и ещё один, сладкий, с яблоками. Соня ела и рассказывала про студию: «Чайку» начинают репетировать в декабре, на роль Нины пробуются трое, а режиссёр студии, Ольга Витальевна, сказала Соне, что у неё «правильная шея».

– Правильная шея, – повторила Галина Петровна. – Это что значит?

– Это значит, что у меня шея длинная, как у Нины Заречной, – сказала Соня. – Нина же как чайка. Ну, это образ такой.

– Шея у тебя в деда, – сказала Галина Петровна, и Ксения заметила, что мать на секунду отвела глаза. – У Олега тоже была длинная шея. Его в армии гусём звали.

– Ба, а дед играл в театре?

– Дед играл в шахматы, – сказала Галина Петровна. – И проигрывал мне. Ешь.

После обеда, когда Соня ушла в бывшую комнату Ксении смотреть старые фотографии, мать налила чай и посмотрела на Ксению поверх очков.

– Ты не спишь, – сказала она. Это был не вопрос.

– Сплю.

– Не спишь. У тебя под глазами синяки, и ты третий раз помешиваешь чай без сахара. Что-то на работе?

Ксения подумала, что матери, наверное, можно было бы рассказать. Мать никогда не верила ни в бога, ни в гороскопы, ни в домовых, и, когда соседка по даче рассказывала ей про сглаз, она отвечала: «Наташа, у тебя не сглаз, у тебя давление». Мать бы выслушала, подняла бы брови и сказала бы что-нибудь точное и обидное.

Но рассказать было невозможно. Что рассказать? Что у неё в сейфе сама собой правится опись? Что в пустой квартире на Красных Зорь появилась чашка со следом помады?

– Наследственное дело, – сказала Ксения. – Сложное. Старушка умерла, завещала квартиру женщине, которая пропала пятьдесят лет назад. Актрисе из нашего театра. Ветровой. Ты не помнишь такую?

Галина Петровна поставила чашку на блюдце. Аккуратно, без звука.

– Нет, – сказала она. – Я в театр мало ходила. Ты же знаешь, я больше книги.

– Она играла Нину Заречную. В семьдесят четвёртом.

– В семьдесят четвёртом, – сказала мать, – мне было не до театров. У нас тогда... у нас было много хлопот.

Она встала и пошла к плите, хотя на плите ничего не стояло. Ксения смотрела ей в спину. Мать стояла у плиты, держась одной рукой за край, и молчала.

– Мам?

– Чайник остыл, – сказала Галина Петровна. – Я подогрею.

Чайник не остыл, но она его подогрела, и потом они говорили о Сониной школе, о ценах на лекарства и о том, что соседка Наташа опять поругалась с зятем. Ксения не стала спрашивать снова. Она слишком хорошо знала мать: если та чего-то не хотела говорить, вытащить из неё слово было невозможно, как невозможно было в детстве выпросить у неё конфету до обеда.

Вечером позвонил Роман и попросил встретиться.

Они встретились в понедельник утром, в кафе напротив конторы, в половине девятого. Роман пришёл в той же кожаной куртке, но побритый, и это делало его моложе и почему-то беззащитнее. Он заказал двойной кофе и долго мешал его, не пробуя.

– Я хочу, чтобы вы знали, – сказал он наконец. – Ну, чтобы потом не думали. У меня долги.

– Я догадывалась.

– Да все догадываются. – Он усмехнулся. – Я три года назад открыл автосервис. На Заводской, знаете, где раньше склады были. Взял кредит, потом ещё один, потом у людей взял. А потом напарник ушёл и забрал клиентов. Сервис я закрыл, а долги остались. Миллион двести у банка и ещё шестьсот у людей. Люди нехорошие. Ну, вы понимаете.

– Понимаю.

– Тётка знала. Я к ней приходил весной, просил. Думал, у неё на книжке что-то есть, она же сорок лет работала, ничего не тратила. А она мне говорит: «У меня, Рома, есть только то, что не моё». Я тогда разозлился, хлопнул дверью. Больше не приходил. А в сентябре она мне позвонила сама, сказала: «Приходи, я тебе пирог испеку». А я не пошёл. – Он отпил кофе и поморщился, будто обжёгся. – Не пошёл, понимаете? Занят был. А в ноябре она умерла.

Ксения молчала. Она знала, что в такие минуты люди не ждут ответа.

– Я не за этим пришёл, – сказал Роман, будто очнувшись. – Не за жалостью. Я пришёл, потому что вчера мне позвонили. Насчёт квартиры.

– Кто?

– Мужик. Вежливый такой, голос как у диктора. Сказал, что он представляет фирму «Тесьстрой» и что фирма готова купить у меня квартиру по улице Красных Зорь, дом девять, квартира четырнадцать, за четыре с половиной миллиона наличными. Сразу, как только я вступлю в наследство. А если хочу, они дадут мне аванс, прямо сейчас, под расписку. Полмиллиона.

– Откуда они знают, что вы наследник?

– Вот и я спросил. А он говорит: «Роман Викторович, город у нас маленький». И смеётся.

Ксения поставила свою чашку.

– «Тесьстрой» – это Сабуров?

– Игорь Сабуров. Вы его знаете?

– Знаю, кто это.

Город действительно был маленький. Игорь Павлович Сабуров был в Тесове человеком, которого знали все и о котором мало кто говорил вслух. Его фирма строила торговые центры, жилые комплексы, многоэтажные гаражи, ремонтировала мосты и асфальтировала дороги. Его отец, Павел Гордеевич, был когда-то главным режиссёром драмтеатра, потом почётным гражданином, потом депутатом областной думы, а теперь, в старости, просто живой легендой, к которому на юбилей приезжал губернатор. Сыну это помогало.

– Зачем ему одна квартира в старом доме? – сказала Ксения вслух.

– Не одна, – сказал Роман. – Я узнал. У них проект. Весь квартал от театра до парка. Там будет комплекс, «Тесовская набережная», с апартаментами, с подземной парковкой. Дома на Красных Зорь они хотят выкупить и снести. Седьмой уже почти выкупили, в девятом осталось шесть квартир. Тёткина – одна из них. И Летний театр в парке сносят, там у них будет набережная с кафе. Там и решение уже есть, в администрации.

– Вы согласились?

Роман посмотрел на неё с обидой.

– Я сказал, что подумаю. Мне шестьсот тысяч людям надо отдать до Нового года. Вы знаете, что они делают, если не отдать? – Он помолчал. – Но я не взял аванс. Не знаю почему. Наверное, потому что вчера стоял там, в комнате, смотрел на эту чашку с помадой. И подумал, что тётка меня с того света достанет, если я её квартиру Сабуровым продам.

– Почему именно Сабуровым?

– А я не знаю, – сказал Роман, и сам, кажется, удивился своим словам. – Она их не любила. Когда старый Сабуров по телевизору выступал, она выключала. Однажды при мне. Я маленький был, лет десять. Она выключила телевизор и сказала деду: «Витя, я не могу на него смотреть». А дед ей: «Ну и не смотри, Женя, никто тебя не заставляет». И налил себе.

В десять часов, когда Роман уже ушёл, а Ксения принимала первых посетителей – супружескую пару, оформлявшую дарение дачи дочери, – Ира заглянула в кабинет и сказала странным голосом:

– Ксения Олеговна, к вам. Без записи. Говорит, по делу Заруцкой.

– Пусть подождёт.

– Он не хочет ждать. Он уже сидит.

Мужчина в приёмной действительно уже сидел – на диване, где обычно ждали посетители, в длинном тёмном пальто, расстёгнутом, с белым шарфом. Ему было под пятьдесят, он был крупный, широкоплечий, седина на висках, загорелое лицо человека, который часто бывает в тёплых странах, и дорогие часы на запястье. Когда Ксения вышла, проводив дачную пару, он встал и улыбнулся. Улыбка была широкая и неприятно знакомая: Ксения видела её на рекламных щитах вдоль всей Московской улицы.

– Ксения Олеговна, – сказал он, протягивая руку. – Сабуров. Игорь Павлович. Простите, что без записи. Я на пять минут.

Ксения пожала руку. Рука была тёплая и сухая.

– Проходите.

В кабинете он не сел, а встал у окна и посмотрел на Соборную, на троллейбусы, на купол собора за деревьями.

– Хороший у вас вид, – сказал он. – Я в этом доме мальчишкой бывал. Тут была детская библиотека. Вон там, где сейчас ваш архив, стоял стол с журналами «Пионер».

– Чем могу помочь, Игорь Павлович?

Он повернулся.

– Я по поводу квартиры на Красных Зорь. Евгении Аркадьевны Заруцкой. Вы ведёте наследственное дело.

– Веду.

– Я знаю, что там есть завещание. Знаю, в чью пользу. – Он развёл руками, как бы извиняясь. – Город маленький. Ну, неважно. Ксения Олеговна, давайте я буду говорить прямо. Мне эта квартира нужна. Не мне лично – проекту. Вы, наверное, слышали, мы строим набережную. Это большое дело для города, рабочие места, налоги, туристы. Дом девять в проекте под реконструкцию. Шесть квартир осталось. Остальные пять владельцев уже согласны. Одна – вот эта.

– Квартира принадлежит наследникам Заруцкой.

– Конечно. И я понимаю, что в завещании указана некая Ветрова. – Он произнёс фамилию легко, будто впервые её слышал, но Ксения заметила, что произнёс он её раньше, чем она успела назвать. – Которую, насколько я понимаю, никто не видел с советских времён. Её, скорее всего, нет в живых. Детей у неё, насколько я знаю, нет. Значит, рано или поздно квартира достанется племяннику. Роману. С Романом я договорюсь.

– Тогда зачем вы пришли ко мне?

Сабуров снова улыбнулся.

– Затем, что «рано или поздно» – это может быть полгода, а может быть три года. Розыск наследника, суды, признание умершей. Вы же знаете, как это бывает. А у меня проект. Я пришёл попросить вас... нет, не попросить. Посоветоваться. Может быть, есть способ ускорить. Законный, конечно. Я ничего незаконного не предлагаю.

– Законный способ – подождать шесть месяцев, – сказала Ксения. – Если за это время наследница или её потомки не объявятся, то дальше решает суд. Я не могу ускорить это ни на день.

– Понимаю. – Он кивнул, всё так же улыбаясь. – А розыск наследницы? Вы ведь его ведёте?

– Это моя обязанность.

– И как успехи?

– Я не обсуждаю ход дела с посторонними, Игорь Павлович.

Он посмотрел на неё внимательно. Улыбка не сошла с его лица, но глаза стали другими – цепкими, как у человека, который рассматривает не лицо, а цену.

– Конечно, – сказал он. – Простите. Я и не прошу. Я просто хочу сказать, что если вам понадобится какая-то помощь – машина, люди, доступ в архивы, я знаю, у нас в архивах бардак, – вы мне позвоните. – Он положил на стол визитку. Плотную, белую, с серебряными буквами. – Мой отец, кстати, знал эту Ветрову. Они вместе работали. Он говорит, она уехала. Тогда многие уезжали, кто куда. Кто в Москву, кто дальше.

– Дальше – это куда?

– Ну, вы же понимаете, – сказал Сабуров. – В семьдесят четвёртом году. Отец говорит, она собиралась за границу, к какому-то иностранцу. Была у них такая история в театре. Её и искать бесполезно.

Он застегнул пальто, поправил шарф.

– Был рад знакомству, Ксения Олеговна. Отец, кстати, будет рад вас увидеть, если захотите узнать что-нибудь про театр. Он любит рассказывать. Ему семьдесят шесть, а память как у молодого.

Когда дверь за ним закрылась, Ира вошла в кабинет, не постучав, и закрыла за собой дверь.

– Это что сейчас было?

– Это был Игорь Сабуров.

– Я знаю, кто это был. Я спрашиваю, что это было. Он же вам угрожал.

– Нет, – сказала Ксения. – Он предлагал помощь.

– Вот я и говорю – угрожал.

Ксения взяла визитку двумя пальцами, повертела и бросила в ящик стола.

– Ира, – сказала она, – он назвал фамилию Ветровой до того, как я её сказала. И он знает, что детей у неё нет. По базам их действительно нет. Но откуда он знает, что я смотрела базы?

Ира помолчала.

– Может, просто сказал? Наугад?

– Может быть.

Остаток дня прошёл в обычной работе: доверенности, согласия на выезд детей за границу, ещё одно наследственное дело, в котором трое внуков делили гараж. Ксения работала механически, ставила подписи, сверяла паспорта, объясняла, где расписаться, и всё время думала о двух вещах. О том, как мать стояла у плиты, держась рукой за край. И о том, как Игорь Сабуров сказал «за границу» – легко, как говорят о погоде.

Вечером, закрывая контору, она открыла сейф и, постояв минуту, взяла опись Заруцкой и положила её в сумку.

Это было нарушение. Подлинные документы наследственного дела не уносят домой. Если бы кто-нибудь из коллег узнал, ей бы сделали замечание, а при плохом раскладе – и выговор. Ксения двадцать лет не нарушала этого правила ни разу, даже когда приходилось работать до ночи.

Но сейф не давал ответа. Сейф только показывал утром то, что случилось ночью. А ей нужно было увидеть, как это случается.

Дома она положила опись на кухонный стол, под лампу, раскрыла на последнем листе, на спальне, а сверху положила все остальные листы веером, чтобы видеть начало каждой страницы. Заварила крепкий чай. Соня ушла спать в одиннадцать, перед этим постояв в дверях кухни и сказав: «Мам, ты странная», и Ксения ответила: «Да».

В час ночи она перечитала опись целиком, все сто двенадцать строк, вслух, шёпотом. В два ночи она поймала себя на том, что засыпает, и пошла умыться холодной водой. В три ночи она сидела за столом, держа чашку обеими руками, и смотрела на бумагу так пристально, что строки начинали плыть.

В три часа четырнадцать минут лампа над столом не мигнула. Ничего не скрипнуло, никто не постучал. Просто на листе со спальней, на сто четвёртой строке, где было напечатано: «Вешалка деревянная, пустая», появилась тонкая фиолетовая линия.

Ксения видела, как она появляется. Не сразу, не целиком, а так, как появляется линия под пером: слева направо, с лёгким утолщением в начале, где перо коснулось бумаги, и с тоненьким хвостиком в конце, где оно оторвалось. Слово «пустая» оказалось зачёркнутым.

Потом над строкой, мелко, наклонно, той самой рукой, которая была её рукой, проступили буквы. Одна за другой. «Пальто». Пауза – будто пишущий макнул перо в чернильницу. «Женское, драповое, красное». Ещё пауза. «С поясом».

Ксения не дышала.

Перо – невидимое, несуществующее – поставило точку. И всё.

Она сидела, не шевелясь, наверное, минуту. Потом медленно протянула руку и коснулась строки кончиком пальца. Чернила были влажные. На подушечке осталось фиолетовое пятнышко, крошечное, как от школьной ручки.

Ксения посмотрела на палец. Потом на окно, за которым в свете фонаря медленно падал снег. Потом взяла телефон и, не думая о том, что сейчас три часа ночи, набрала Иру.

Ира взяла трубку после первого гудка.

– Я тоже не сплю, – сказала она вместо «алло». – Что там?

– Красное пальто, – сказала Ксения. – В шкафу. На пустой вешалке.

Ира помолчала.

– Как в розыске, – сказала она наконец. – Была одета в красное пальто.

– Да.

– Ксения Олеговна, а ведь если она в нём ушла, то как оно оказалось в шкафу?

Ксения ничего не ответила. Она смотрела на фиолетовое пятнышко на своём пальце и думала, что завтра, точнее уже сегодня, ей придётся сделать то, чего она никогда не делала: провести ночь в квартире покойной.

Глава 5. Красное пальто

Во вторник утром пальто висело в шкафу.

Ксения открыла резную дверцу сама, при свидетелях, с актом в руке, и первое, что она увидела, был цвет. Не алый и не вишнёвый, а тот красный, какой бывает у рябины после первого мороза: густой, тёмный, с синевой в глубине складок. Пальто висело на деревянной вешалке рядом с серым мужским пальто Виктора Заруцкого, и рядом с ним всё остальное в шкафу – тёмные платья, юбки, кофты – казалось выцветшим, как на старой фотографии.

– Господи, – сказала Клавдия Семёновна у неё за спиной.

Роман ничего не сказал. Он стоял в дверях спальни и смотрел на пальто так, будто ждал, что оно сейчас пошевелится.

Ксения не стала трогать его руками. Она отодвинула соседнее платье кончиком ручки и рассмотрела. Драп, плотный, хорошего качества. Воротник отложной, без меха. Пуговицы большие, обтянутые той же тканью, пять штук. Пояс из той же ткани, завязан на узел, свободно висит. Пальто было длинное, ниже колен, приталенное, сшитое на высокую, очень худую женщину. На правом плече, у шва, ткань была чуть светлее – выгорела, как выгорает от солнца, если пальто долго висит у окна. Или если в нём долго ходят.

– Это сшито на заказ, – сказала Клавдия Семёновна неожиданно. Все обернулись. – Ну, я вижу. Я в ателье двадцать лет проработала приёмщицей. Смотрите, какие вытачки. И подкладка шёлковая. Такое в магазине не купишь было. Это хорошая портниха шила.

– Заруцкая?

– А кто ж ещё. Она в театре всем шила. И актрисам на сторону тоже.

Ксения записала в акт: «В шкафу платяном, на вешалке деревянной, ранее описанной как пустая, обнаружено пальто женское, драповое, красного цвета, с поясом». Перечитала, подумала и добавила: «Пальто ранее в квартире не находилось, что подтверждают все присутствующие». Все расписались.

– Карманы, – сказала Ира тихо. – Ксения Олеговна, карманы надо посмотреть.

– Нет.

– Почему?

– Потому что это не наше пальто, – сказала Ксения и сама услышала, как странно это звучит. – Оно описано. Мы его не трогаем.

Она сама не знала, почему не хочет прикасаться к этому пальто. Может быть, потому что тогда пришлось бы признать, что оно настоящее. Пока оно висело в шкафу, оно было строчкой в описи, фиолетовыми словами. Если сунуть руку в карман, оно станет вещью, которую носила женщина, исчезнувшая полвека назад.

Они вышли на площадку, наклеили новую ленту. Клавдия Семёновна ушла к себе, держась за перила. Роман закурил на лестнице, не обращая внимания на табличку.

– Я хочу остаться там ночью, – сказала Ксения.

Роман чуть не выронил сигарету.

– Чего?

– Я хочу видеть, что происходит в квартире в три часа четырнадцать минут.

– А что происходит в три четырнадцать?

Ксения объяснила. Про то, как вчера на кухне у неё на глазах проступила строка. Про влажные чернила на пальце. Роман слушал, не перебивая, и сигарета у него догорела до фильтра.

– Вы понимаете, что это бред? – сказал он, когда она закончила.

– Понимаю.

– И вы хотите туда ночью?

– Да.

– Это законно вообще? Вы же нотариус. Вы сами говорили, входить нельзя.

– Входить можно в присутствии нотариуса и с ведома хранителя, – сказала Ксения. – Хранитель – Клавдия Семёновна, я её спрошу. А нотариус – это я. Я составлю акт о том, что осматриваю имущество для обеспечения его сохранности. Это натяжка, но не нарушение.

– Я с вами, – сказала Ира быстро.

– Ты не обязана.

– Я знаю, что не обязана. Я с вами.

Роман посмотрел на одну, на другую, вздохнул и бросил окурок в банку из-под кофе, которую кто-то из жильцов поставил на подоконник для этой цели.