Опись имущества покойной

Ксения отложила вилку. Она вдруг вспомнила, как старуха Заруцкая сидела у неё за этим самым столом и молчала, пока за окном проезжал троллейбус, и как на её лице было что-то такое, что Ксения тогда приняла за старческую рассеянность. Теперь она понимала, что это было. Это было лицо человека, который пятьдесят лет не произносил вслух одну фразу и наконец собирается её произнести.

– Ира, – сказала она, – по детским домам области за семьдесят четвёртый – семьдесят пятый год можно что-нибудь найти?

– Можно попробовать, – сказала Ира. – Архив областного отдела образования. Там журналы поступлений. Но они закрытые, это же тайна усыновления. Нам их не дадут.

– Не дадут, – согласилась Ксения. – Нам – нет. А суду дадут.

– Так это же надо в суд идти.

– Пока не надо. Пока надо понять, кого искать. Девочка, родилась примерно в семидесятом или семьдесят первом. Если детский билет – значит, до десяти лет. Скорее всего, маленькая, раз её везли ночью, тайком. Два, три года.

– Значит, сейчас ей пятьдесят с чем-то, – сказала Ира. – Как вам примерно.

Ксения ничего не ответила. Она доела гречку и пошла принимать следующего посетителя, пожилого мужчину, который пришёл удостоверить подпись на заявлении о разводе и всё время извинялся за то, что разводится в семьдесят лет.

В шесть вечера позвонил Роман и сказал, что поменял замок на двери – тот, новый, накладной. Клавдия Семёновна при этом присутствовала, печать пришлось снимать и клеить снова, и он сам всё описал в акте, как Ксения учила.

– Ключ у Клавдии, – сказал он. – Один. Второй я выкинул в Тесь. С моста. Чтобы ни у кого не было.

– Это было необязательно.

– Мне так спокойнее, – сказал Роман.

Вечером Соня спросила, почему мама вчера не ночевала дома.

– Работа, – сказала Ксения.

– Ночью?

– Ночью.

Соня смотрела на неё с подозрением, которое бывает только у четырнадцатилетних.

– Мам, у тебя кто-то есть?

Ксения засмеялась, впервые за много дней по-настоящему.

– Нет, Соня. У меня никого нет. У меня есть покойная старушка и её квартира.

– Это ещё хуже, – сказала Соня серьёзно.

Ночью Ксения спала. Она не ставила будильник, не брала опись домой и не думала о трёх четырнадцати. Она так устала, что заснула сразу, как легла, и проснулась только в семь от звонка телефона.

Звонил Мальцев.

– Вершинина, – сказал он без приветствия. Голос у него был странный, сухой и очень спокойный, как у человека, который заставляет себя быть спокойным. – Вы где?

– Дома.

– Ваши билеты где?

Ксения села на кровати.

– У вас в сейфе.

– Я пришёл в шесть тридцать, – сказал Мальцев. – Я всегда прихожу рано. Открыл сейф, хотел отдать конверт на экспертизу. Конверт на месте. Заклеен. Подписи на месте. Я его вскрыл при дежурном. Он пустой.

Ксения молчала.

– Вы меня слышите?

– Слышу.

– Ключ от сейфа один, у меня на шее, – сказал Мальцев. – Я в нём сплю. Кабинет был закрыт, этаж под охраной, в коридоре камера. Ночью никто не входил. Я уже посмотрел. – Он помолчал. – Ксения Олеговна, я вас прошу, скажите мне, что это вы как-то устроили. Я не обижусь. Я даже дело не заведу. Просто скажите, как.

– Я ничего не устраивала, Станислав... простите, я не знаю вашего отчества.

– Андреевич, – сказал Мальцев. – Неважно.

– Станислав Андреевич, я думаю, вам надо поехать со мной на Красных Зорь.

– Зачем?

– Затем, что, если я права, билеты сейчас в кармане того пальто.

Мальцев долго молчал. Потом сказал:

– Через сорок минут. У подъезда.

Через сорок минут они стояли на площадке третьего этажа. Мальцев – в куртке поверх свитера, небритый, мрачный. Клавдия Семёновна – в пуховом платке, с ключами. Ксения – с описью в руках, которую она по дороге забрала из конторы.

Печать была целая. Мальцев осмотрел её так, как, наверное, осматривал пломбы на вагонах: с лупой, низко наклонившись, трогая края ногтем. Выпрямился.

– Целая, – сказал он нехотя.

Ксения раскрыла опись на сто четвёртой строке. «Пальто женское, драповое, красное, с поясом. В правом кармане – два билета». А ниже, на полях, мелко, фиолетовыми чернилами, её почерком, было приписано одно слово, которого вчера не было:

«Возвращено».

Мальцев прочитал через её плечо. Ничего не сказал.

Они вошли. Мальцев прошёл в спальню первым, Ксения за ним. Шкаф. Красное пальто на вешалке. Мальцев надел перчатки, которые достал из кармана куртки, отогнул клапан правого кармана и вынул два картонных прямоугольника.

Поезд сто двенадцать. Тесов – Ленинград. Пятнадцатое ноября семьдесят четвёртого. Вагон седьмой. Место двадцать третье, полный. Место двадцать четвёртое, детский.

На уголке полного билета, там, где вчера Мальцев рассматривал надрез кассира, было едва заметное пятнышко – след от пальца в перчатке, оставленный на пыли. Его пальца. Он узнал его, это было видно по лицу.

Мальцев стоял, держа билеты, и смотрел на них очень долго. Потом поднял голову и посмотрел на Ксению.

– Я в это не верю, – сказал он.

– Я тоже, – сказала Ксения.

– Нет, вы не поняли. Я в это не верю. Совсем. Ни в духов, ни в барабашек, ни в бабушкины сказки. Я двадцать два года в уголовном розыске, я видел, как люди врут, и я видел, как вещи пропадают. Вещи не пропадают сами. Их берут люди.

– Хорошо, – сказала Ксения.

– И я найду, кто это сделал.

– Хорошо.

Мальцев положил билеты обратно в карман пальто. Аккуратно, как кладут вещь туда, откуда её взяли. Застегнул клапан. Снял перчатки.

– Голубева я нашёл вчера вечером, – сказал он, глядя в шкаф. – Живёт в Заречье, у сына. Сказал, что приедет к нам в пятницу. Сказал, что ждал этого звонка пятьдесят лет.

Глава 7. Четверо у Летнего театра

Четырнадцатого ноября, в четверг, Ксения весь день ловила себя на том, что смотрит на часы.

Не на телефон, где время было просто цифрами, а на старые настенные часы в приёмной, круглые, с римскими цифрами, которые достались конторе вместе с сейфом и с предшественником. Они висели над диваном для посетителей, и Ксения, проходя через приёмную, каждый раз поднимала на них глаза. Десять сорок. Двенадцать сорок. Три сорок. Будто ей нужно было убедиться, что стрелки здесь ходят, что время в её собственной жизни не остановилось на двадцати трёх сорока.

Ира заметила это к обеду.

– Ксения Олеговна, вы на часы смотрите, как будто они вам денег должны.

– Сегодня четырнадцатое.

– Я знаю. – Ира помолчала. – Пятьдесят лет. Ровно. Премьера «Чайки».

– Да.

– Вы думаете, сегодня что-то будет?

– Я ничего не думаю, Ира. Я работаю.

Она работала. Приняла восемь посетителей, удостоверила двенадцать доверенностей, одно согласие супруга на продажу машины и одно завещание – молодой женщины, которая уезжала на вахту в Якутию и боялась самолётов. Женщина плакала, подписывая, а Ксения сидела напротив, протягивала ей салфетки и думала о том, что пятьдесят лет назад другая молодая женщина тоже собиралась уезжать и, наверное, тоже боялась.

Вечером, в половине седьмого, ей позвонила Соня.

– Мам, ты помнишь, что сегодня?

Ксения на секунду похолодела.

– Что?

– Ну, спектакль! Ты обещала. В театре сегодня «Ревизор», Ольга Витальевна нам дала контрамарки. Всей студии и родителям. Ты обещала ещё в октябре. Ты забыла, да?

Она забыла. Она стояла посреди кабинета с телефоном у уха и понимала, что в октябре, ещё до Заруцкой, до описи, до фиолетовых чернил, действительно обещала дочери пойти в театр в четверг, четырнадцатого.

– Не забыла, – сказала она. – Во сколько?

– В семь! Мам, ты уже опаздываешь!

Тесовский драматический театр стоял на краю сквера, через дорогу от улицы Красных Зорь. Ксения впервые за много лет подумала, как близко это. Дом девять с его аркой и облупленными венками был виден из театрального подъезда, если встать у правой колонны и посмотреть через голые липы. Окна третьего этажа были тёмные.

Театр был построен в тридцатые годы на месте старого купеческого собрания: шесть белых колонн, широкая лестница, треугольный фронтон с лепными масками, одна смеётся, другая плачет. Внутри пахло пудрой, пылью, мандаринами из буфета и старым паркетом. Фойе было огромное, с хрустальными люстрами, которые зажигались не все, а через одну, ради экономии. Соня ждала у гардероба вместе с тремя девочками из студии и, увидев мать, сделала лицо, которое означало одновременно «наконец-то» и «не вздумай меня целовать при всех».

Ксения не поцеловала.

До начала было десять минут. Девочки убежали в буфет за пирожными, и Ксения медленно пошла вдоль стены фойе, где висели портреты.

Это была галерея труппы за все годы. Сверху – большие портреты в золочёных рамах: народные артисты, заслуженные артисты, главные режиссёры. Ниже – маленькие фотографии в одинаковых чёрных рамочках, по годам, по десятилетиям. Пятидесятые. Шестидесятые. Семидесятые.

Ксения остановилась.

В центре стены, на самом видном месте, висел портрет мужчины лет пятидесяти, написанный маслом. Красивое, крупное лицо, седеющие волосы, зачёсанные назад, светлые глаза, лёгкая усмешка в углу рта. Подпись на латунной табличке: «Павел Гордеевич Сабуров. Народный артист. Главный режиссёр театра в 1979–2004 годах. Почётный гражданин города Тесова».

Он был похож на сына. Или сын был похож на него. Та же широкая кость, тот же разворот плеч, та же улыбка, от которой у Ксении в кабинете было неприятное чувство, будто тебя взвешивают. Только у отца, на портрете, в глазах было больше света. Или художник постарался.

Она перевела взгляд на маленькие фотографии внизу. Семидесятые годы. Сезон за сезоном. Пятнадцать, двадцать лиц в каждом ряду. Она искала одну фамилию и не нашла её. Сезон 1972–1973. Сезон 1973–1974. Сезон 1974–1975. Фамилия Сабуров – в каждом. Фамилии Ветрова – ни в одном.

Будто её никогда не было.

– Вы кого-то ищете?

Ксения обернулась. Рядом стояла пожилая билетёрша, худая, в форменном синем жакете с бейджиком «Нина Ивановна», с программками в руках.

– Ищу, – сказала Ксения. – Актрису. Лидию Ветрову. Она играла в семидесятых.

Билетёрша посмотрела на неё внимательно.

– Ветрову тут не ищите, – сказала она. – Её тут нет.

– Почему?

– Сняли. Давно. Ещё при Сабурове. Тут раньше все были, а потом, в восьмидесятом, когда фойе ремонтировали, Павел Гордеевич сам отбирал, кого вешать обратно. Её не повесили. – Билетёрша помолчала. – Говорят, она за границу сбежала. Предательница, значит. Ну, по тем временам.

– А вы её помните?

– Я тут с восемьдесят пятого, – сказала билетёрша. – Я никого не помню. А вот Фаина Марковна помнит. Суфлёр наша бывшая. Ей восемьдесят восемь, она каждую премьеру приходит, сидит в третьем ряду. Её все знают. Если хотите, я вам её телефон...

Прозвенел второй звонок. Билетёрша спохватилась, сунула Ксении программку и заспешила к дверям зала.

Ксения записала имя в телефон: «Фаина Марковна, суфлёр».

«Ревизора» она почти не видела. Сидела в седьмом ряду рядом с Соней, смотрела на сцену, где Хлестаков в пёстром халате врал городничему, и думала о том, что пятьдесят лет назад, в этот же вечер, на этой же сцене шла премьера «Чайки», и что в зале сидели люди, которые потом плакали, не стесняясь, как писала «Тесовская правда». И что одна из этих людей, или несколько, знали, куда Лидия Ветрова пошла после спектакля.

В антракте Соня потащила её за кулисы. У студии было право ходить туда, Ольга Витальевна договорилась, и девочки бегали по коридорам за сценой, разглядывая гримёрные с табличками и вешалки с костюмами, как музей.

– Мам, смотри, это костюмерный цех! – Соня показала на дверь в конце коридора, обитую железом. – Там вообще всё. Платья с девятнадцатого века. Ольга Витальевна говорит, там один сундук есть, ещё с довоенного времени, его никто не открывает, потому что ключ потеряли.

Ксения посмотрела на железную дверь. Сорок лет за этой дверью шила Евгения Заруцкая. Сюда она ушла из театрального мира, когда перестала выходить на сцену и фотографироваться. Здесь она пряталась.

– Пошли, Соня, третий звонок.

Домой они вернулись в одиннадцать. Соня была счастлива, болтала без умолку о том, как Хлестаков уронил на пол бутафорскую рыбу и как весь зал смеялся, и о том, что у Марьи Антоновны было ужасное платье. Ксения слушала и кивала. Уже раздевшись, Соня вдруг остановилась в дверях кухни, с зубной щёткой во рту.

– Мам, а Ветрова – это кто? Мне Лерка сказала, ты у билетёрши про какую-то Ветрову спрашивала.

Ксения подумала, не соврать ли. Потом решила, что врать дочери про мёртвых – последнее дело.

– Актриса. Играла в нашем театре в семидесятых. Нину Заречную. Потом пропала.

Соня вынула щётку изо рта.

– Подожди. Нину? В семидесятых? – Глаза у неё стали огромными. – Мам, так это же она! Это же наша Нина!

– Какая «наша»?

– Ну, у нас в студии легенда есть. Ольга Витальевна рассказывала, когда мы только начали «Чайку» читать. Что в театре живёт Нина. Что когда-то давно актриса сыграла Нину Заречную на премьере, а потом ушла после спектакля в своём пальто и не вернулась. И что с тех пор, если ставят «Чайку», в костюмерном цеху по ночам кто-то ходит. Сторожа слышат. И что поэтому «Чайку» у нас в театре пятьдесят лет не ставили, только в студии теперь решились, потому что студия – это не театр. – Соня перевела дыхание. – Я думала, это просто сказка такая. Для младших. Чтобы боялись.

– Ольга Витальевна говорила, как её звали?

– Нет. Она сказала, имя никто не помнит. Просто Нина. – Соня посмотрела на мать подозрительно. – А тебе это зачем? Это из-за твоей старушки?

– Из-за неё.

– Она её знала?

– Она ей шила пальто, – сказала Ксения. – Красное.

Соня постояла ещё, переступая босыми ногами по холодному полу, и вдруг сказала совсем другим, детским голосом:

– Мам, а можно я сегодня дверь в комнату открытой оставлю?

– Можно.

Соня ушла. Ксения слышала, как она возится в ванной, как скрипит её кровать, как щёлкает выключатель. Дверь в детскую осталась открытой, и в коридор падала узкая полоса света от ночника, который Соня не включала с девяти лет.

В одиннадцать сорок она стояла у окна на кухне и смотрела на улицу, где в свете фонаря крутился мелкий снег.

Двадцать три сорок. Ровно пятьдесят лет назад, где-то в четырёх километрах отсюда, в квартире на третьем этаже, остановились часы.

Она не легла. Опись лежала на столе – Ксения снова, второй раз за неделю, взяла её из конторы, сказав себе, что это последний раз. Она сделала себе крепкий кофе, укрыла ноги пледом и раскрыла последний лист, где была спальня. Там было меньше всего строк, и там, она чувствовала, что-то ещё должно было случиться.

Кофе остыл. Соня в своей комнате выключила музыку в половине первого. Город за окном затих. В два часа проехала снегоуборочная машина, оранжево мигая. В три часа Ксения встала, умылась холодной водой и снова села.

Три четырнадцать.

На этот раз она почувствовала. Не холод, как в квартире, а что-то другое: будто комната на секунду стала больше, а потом снова сжалась. Как вдох. И на листе, на сто девятой строке, где было напечатано: «Фотография в деревянной рамке, на подставке, изображение – букет сирени в вазе», появилась тонкая фиолетовая линия.

Перо зачеркнуло «букет сирени в вазе». Подумало – так Ксения это ощутила, будто пауза была раздумьем. И начало писать над строкой, медленно, дольше, чем обычно, потому что слов было больше.

«Изображение – четверо у Летнего театра».

Пауза.

«Лицо одного процарапано».

Точка.

Ксения сидела, не двигаясь, и смотрела на строку, пока фиолетовые чернила не высохли. Потом закрыла глаза. За окном снова пошёл снег.

Утром, в пятницу, она позвонила Роману в семь.

– Я знаю, – сказал он, не дав ей договорить. – Я тоже не спал. Я свой экземпляр теперь рядом кладу, на тумбочку. Фотография. Четверо. Я уже одеваюсь.

Мальцев приехать не смог: позвонил, сказал, что на выезде, убийство на Заводской, и что Голубев приболел, переносится на следующую неделю. Клавдия Семёновна ждала на площадке с ключами и с видом человека, который больше ничему не удивляется.

Фотография стояла на комоде в спальне, там, где стояла неделю назад. Та же рамка, деревянная, тёмная, с подставкой. Но вместо букета сирени в стеклянной вазе – снимок. Чёрно-белый, с белыми полями, с зубчатым краем, как печатали в шестидесятых и семидесятых в фотоателье. Немного пожелтевший. Небольшой, размером с ладонь.

На снимке были четверо.

Они стояли у недостроенной деревянной сцены. Сцена была видна за ними: дощатый помост, наполовину обшитый, с голыми стропилами над ним, с лесами, с прислонёнными к ним досками. Сзади – сосны, высокие, тёмные. Был летний день, свет падал сбоку, косо, и все четверо щурились.

Слева стояла невысокая худая женщина в светлом платье в мелкий горошек, с косой, уложенной вокруг головы. Она не улыбалась. Ксения узнала её сразу – по острому подбородку, по тому, как она держала руки сложенными перед собой. Евгения Заруцкая, сорока трёх лет.

Рядом с ней – мужчина в рабочей куртке и в кепке, сдвинутой на затылок, коренастый, широколицый, с папиросой в углу рта. Он смеялся, глядя куда-то в сторону от объектива.

– Дед, – сказал Роман глухо. – Это дед. Виктор. Я его таким не помню, он же у меня в памяти старый. Но это он. У нас дома такая же кепка лежала.

Справа стояла высокая девушка в лёгком сарафане, с распущенными светлыми волосами до лопаток. Тонкая, с длинной шеей. Она смотрела прямо в объектив и улыбалась, чуть приподняв подбородок, будто знала, что её будут рассматривать через пятьдесят лет, и не боялась этого. Ксения видела её лицо в газете, размытое растром, и лицо было то же самое, только живое. Светлые глаза. Высокие скулы. Улыбка, которая начиналась не с губ, а с глаз.

– Ветрова, – сказала Ира. – Лидия.

Четвёртый стоял рядом с Лидией, чуть позади, положив руку ей на плечо. Высокий, широкоплечий молодой мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами. Но лица у него не было.

Лицо было процарапано. Не стёрто, не замазано, а именно процарапано: чем-то острым, иглой или кончиком ножниц, много раз, крест-накрест, так что эмульсия на снимке сошла до белой бумаги, и на месте лица осталось белое пятно с рваными краями. Царапины были глубокие и злые. Кто-то делал это долго.

А рука на плече у Лидии осталась нетронутой. Крупная мужская рука с длинными пальцами, на безымянном пальце – перстень.

– Кто это? – спросила Клавдия Семёновна.

– Можно посмотреть? – спросила Ксения и сама удивилась: у кого она спрашивает разрешения?

Она надела перчатки, взяла рамку и осторожно перевернула. Задник был картонный, на маленьких гвоздиках. Ксения отогнула два гвоздика ногтем, вынула картон. Под ним была обратная сторона снимка. На ней чернилами – не фиолетовыми, а обычными, синими, выцветшими – было написано женским почерком, с наклоном влево, со старательными, школьными буквами:

«Летний театр. Июнь 1974. Женя, Витя, Лида, Паша».

Почерк был Заруцкой. Ксения узнала петлю на заглавной «Ж», такую же, как на «З» в подписи под завещанием.

– Паша, – сказала Ира шёпотом.

– Сабуров, – сказал Роман. – Это же Сабуров. Старый. Павел Гордеевич. Вы гляньте на руку, у него на всех фотографиях такой перстень. Он его по телевизору всегда носит. Это его отцовский, он рассказывал. Говорил, отец ему подарил, когда он в театр поступил.

– Вы уверены?

– Да кто в Тесове этот перстень не знает? – Роман почти кричал. – Он с ним на всех плакатах! Его в День города на сцену выводят, он машет рукой, и все видят перстень! Это Сабуров. Это его тётка процарапала. Вот почему она телевизор выключала. Вот почему.

Ксения стояла, держа в руках снимок, и смотрела на Лидию Ветрову. На то, как мужская рука с перстнем лежит у неё на плече. Не обнимает, а лежит – тяжело, по-хозяйски. И на то, как Лидия улыбается в объектив, будто этой руки не замечает.

– Июнь семьдесят четвёртого, – сказала она. – Летний театр. Его же тогда строили?

– Перестраивали, – сказала Клавдия Семёновна неожиданно. – Я помню. Я тогда молоденькая была, двадцать лет, в парк на танцы бегала. Старый Летний театр сгорел в семьдесят третьем, а в семьдесят четвёртом строили новый. Всё лето строили. Актёры сами помогали, субботники были. А в ноябре заливали фундамент под новую сцену, большую, каменную. Помню, грузовики с бетоном ночью ездили. Мы ещё ругались, что спать не дают.

– В ноябре, – повторила Ксения.

– Ну да. Холодно уже было. Мой отец говорил, дураки, кто ж в ноябре бетон льёт, он же замёрзнет. А им к весне надо было сдать. К юбилею какому-то.

Ксения вставила картон обратно, загнула гвоздики, поставила рамку на комод. Ровно туда, где она стояла, на светлый круг, оставленный подставкой на лаке.

– Ира, – сказала она, – запиши в акт. На комоде фотография в рамке. Изображение – четверо у недостроенной сцены. На обороте надпись: «Летний театр. Июнь 1974. Женя, Витя, Лида, Паша». Лицо мужчины справа процарапано. Ничего больше не пиши. Ни фамилий, ни догадок.

– Ничего больше, – повторила Ира и записала.

Роман вышел в большую комнату и стоял там у окна, отвернувшись. Ксения подошла к нему.

– Роман Викторович.

– Дед ведь там был, – сказал он, не оборачиваясь. – На снимке. Значит, он их знал. Её знал. И Сабурова знал. Он же шофёр был, театральный. Грузовик у него был, «ЗИЛ», на нём декорации возили. Я помню, он рассказывал, как он на этом «ЗИЛе» однажды в Москву декорации отвозил на гастроли. Двое суток ехал.

Он замолчал. Потом сказал совсем тихо:

– Он пил всю жизнь. Бабка говорила, он раньше не пил. До семидесятых. А потом начал и уже не остановился. Я думал, это просто так. Ну, все пили.

Ксения ничего не сказала. Она смотрела во двор, на два голых тополя, на детскую площадку, засыпанную снегом, и думала о том, что Клавдия Семёновна сказала: грузовики с бетоном ночью ездили. В ноябре. Когда никто не льёт бетон.

– Нам нужен Голубев, – сказала она вслух.

– И Фаина Марковна, – сказала Ира из спальни. – Суфлёр. Вы же её телефон записали, мне Соня сказала, вы с билетёршей разговаривали.

– Откуда Соня знает?

– Соня мне пишет, – сказала Ира безмятежно. – Мы с ней в одном чате. Она спрашивает, почему вы не спите.

Ксения хотела рассердиться и не смогла.

Они вышли, опечатали дверь, расписались. На лестнице, проходя мимо подоконника с маленькой чёрной камерой, Роман остановился.

– Я пересматривал, – сказал он. – За эту ночь. В три четырнадцать она мигнула, как всегда. А потом, на две секунды, на ней что-то было. Я сначала решил, что помеха. А потом остановил кадр.

Он достал телефон, полистал и протянул Ксении.

На стоп-кадре была площадка третьего этажа, дверь квартиры номер четырнадцать в углу, бумажная лента поперёк неё. Всё серое, зернистое, как бывает в ночной съёмке. И у двери, спиной к камере, стояла фигура. Невысокая. В тёмном. С головой, покрытой то ли платком, то ли шляпкой. Она стояла, чуть наклонившись к двери, будто прислушивалась. Или будто проверяла, ровно ли наклеена лента.

– Это две секунды, – сказал Роман. – Потом опять пусто.

Ксения смотрела на стоп-кадр очень долго. На то, как фигура держит руки – сложенными перед собой.

– Удалите, – сказала она наконец.

– Почему?

– Не знаю, – сказала Ксения. – Не удаляйте. Пришлите мне.

Роман прислал. Она сохранила файл в отдельную папку, которую назвала «Заруцкая», и долго не могла решить, стоит ли его когда-нибудь открывать снова.

Глава 8. Правила

В субботу Ксения решила сделать то, что делала всю жизнь, когда сталкивалась с чем-то непонятным: проверить.

Это было её главное умение. Не ум и не память, хотя и то и другое у неё было неплохим, а именно привычка проверять. Когда клиент говорил, что дом достался ему от деда, она запрашивала выписку и обнаруживала, что дед продал этот дом соседу ещё в восемьдесят девятом. Когда наследники клялись, что других детей у покойного нет, она смотрела записи актов и находила сына от первого брака в Хабаровске. Люди врали, иногда нарочно, чаще нечаянно. Бумага врала реже. Но бумагу тоже надо было проверять.

Теперь ей врала бумага. Или говорила правду, которую никто не мог проверить. И Ксения решила, что раз так, проверять надо саму бумагу.

В пятницу вечером, после того как они ушли из квартиры, она долго сидела на кухне и составляла план. Пункт за пунктом, как составляла перечень документов для сложной сделки.

Что известно. Опись меняется ночью, в три часа четырнадцать минут. Меняется одна строка, иногда с дополнением. Меняются все три экземпляра одновременно, где бы они ни лежали. Вслед за строкой меняется вещь в квартире. Печать остаётся целой.