Опись имущества покойной

Что проверено. Вещь нельзя вынести: билеты, увезённые Мальцевым в сейф, вернулись в карман пальто. На полях описи появилась пометка «Возвращено».

Что не проверено. Вернётся ли любая вещь, или только та, которую изменили? Можно ли изменить вещь самому, и что тогда будет с описью? Происходят ли правки каждую ночь, или только тогда, когда кто-то... Ксения остановилась на этом слове. Когда кто-то что? Смотрит? Ждёт? Готов?

Две ночи, с девятого на десятое и с десятого на одиннадцатое, ничего не случилось. В эти ночи никто не держал опись под лампой, не сидел в квартире, не просыпался в три четырнадцать. Совпадение? Или квартира – или та, кто правила опись, – ждала, пока её начнут слушать?

– Ты разговариваешь сама с собой, – сказала Соня, проходя мимо на кухню за водой.

– Я думаю вслух.

– Это одно и то же, мам.

В субботу в десять утра Ксения позвонила Роману и Клавдии Семёновне и объяснила, что хочет сделать.

– Вы хотите вынести часы? – переспросил Роман. – Зачем?

– Хочу показать их часовщику. Узнать, почему они встали. И проверить, вернутся ли они.

– А если не вернутся? Если вы их там оставите, а они пропадут?

– Тогда я составлю акт об утрате и буду отвечать, – сказала Ксения. – Это моя ответственность.

Роман помолчал.

– Ладно, – сказал он. – Я с вами. Я тоже хочу посмотреть.

Часовщика Ксения знала давно. Савелий Кузьмич Пронин держал маленькую мастерскую в полуподвале на Базарной, рядом с рынком, и чинил всё, что тикало, от наручных часов до башенных. Тесовские нотариусы и адвокаты носили ему старинные часы из наследственных дел на оценку, и он никогда не ошибался. Ему было за семьдесят, он носил на лбу лупу на резинке, говорил медленно и пах машинным маслом и крепким чаем.

Снять часы со стены оказалось непросто. Они висели на массивном кованом крюке, вбитом в стену, видимо, ещё при постройке дома. Роман встал на табуретку, взялся за корпус обеими руками и приподнял. Часы были тяжёлые, килограммов семь, и, когда он снял их с крюка, внутри что-то глухо стукнуло – маятник, освобождённый от покоя, качнулся и ударился о стенку корпуса.

На стене за ними осталось тёмное круглое пятно, как бывает, когда вещь висит на одном месте много лет и обои вокруг выгорают.

Ксения составила акт: «Часы настенные «Янтарь», описанные под номером сорок один, временно изъяты для проверки технического состояния и будут возвращены». Расписались все трое. Клавдия Семёновна расписалась последней и, отдавая ручку, сказала:

– Не вернутся они к вам. Они к ней вернутся.

Мастерская Пронина была тесная, низкая, с узким окном под потолком, через которое видны были ноги прохожих. Вдоль стен на полках и на гвоздях висели часы, десятки часов, и все шли, каждые по-своему, тикая, щёлкая, постукивая, и от этого в мастерской стоял ровный многоголосый шум, как в улье.

– «Янтарь», – сказал Пронин, когда Роман поставил часы на верстак. – Орловский завод. Конец шестидесятых. Хорошие часы. Сейчас таких не делают.

Он снял заднюю крышку, наклонился, опустил на глаз лупу и долго смотрел. Ксения ждала. Роман переминался с ноги на ногу у двери, потому что в мастерской негде было стоять.

– Завод есть, – сказал наконец Пронин. – Пружина взведена почти полностью. Значит, их недавно завели. Механизм чистый, масло старое, но не засохло. Ничего не сломано. – Он помолчал. – Но стоят.

– Почему?

Пронин не ответил. Он взял тонкий пинцет и полез в механизм, туда, где за колёсами, между двумя латунными пластинами, что-то темнело. Повозился. Достал.

На пинцете висела шпилька.

Тонкая, чёрная, волнистая, длиной в палец, какие раньше женщины носили в причёсках, закалывая косы и узлы. Старая, с облупившимся лаком на кончике.

– Вот, – сказал Пронин. – Застряла между колёсами анкерного механизма. Остановила ход. Будто кто-то открыл крышку и сунул внутрь. Или уронила, когда заводила. Бывает. Я однажды из настенных часов достал зубной протез. Покойник уронил, когда кукушку слушал.

– Когда она туда попала?

– Не знаю, – сказал Пронин. – Могла и вчера, могла и двадцать лет назад. Только если двадцать лет назад, часы бы двадцать лет и стояли. А их, говорите, на прошлой неделе заводили и шли?

– Шли.

– Тогда вчера, – сказал Пронин спокойно. – Или на днях. – Он поднял шпильку к свету. – Только вот шпилька старая. Таких лет сорок не делают. Видите, лак какой? Это ещё советская. Сейчас они блестящие и с шариками на концах.

Он положил шпильку на кусочек бархата на верстаке.

– Вынуть – и пойдут, – сказал он. – Можно я заведу?

– Нет, – сказала Ксения. – Пожалуйста, не надо. Положите её обратно.

Пронин посмотрел на неё поверх лупы.

– Обратно? В механизм?

– Да. Я понимаю, что это звучит странно. Но я вас прошу. Положите туда, где она была.

Пронин молчал секунд десять. Потом пожал плечами, взял пинцет, взял шпильку и полез обратно. Ксения смотрела, как его морщинистые пальцы с чёрной каймой под ногтями ведут пинцет между колёсами, как шпилька ложится в ту же щель, откуда её вынули.

– Ну вот, – сказал он, закрывая крышку. – Стоят. Как вы хотели. Я сорок пять лет часы чиню, а такого не просили.

– Можно они у вас переночуют? – спросила Ксения.

– Переночуют, – сказал Пронин. – У меня тут сигнализация, решётки и я сам живу за стенкой. Пусть ночуют.

Он поставил «Янтарь» на полку, среди других часов, и Ксения на секунду увидела, как они там смотрятся: единственные в мастерской часы, которые молчат.

Днём позвонил Мальцев. Голос у него был бодрый и злой, как у человека, который нашёл себе занятие.

– Вершинина, я тут кое-что проверил. Ваш сейф, в конторе. Я вчера вечером, пока вас не было, попросил ребят из охранной фирмы поднять журнал. Не то, что вам на пульте говорят, а полный, с датчиками. Датчик двери, датчик движения в приёмной, датчик на окнах. За всю неделю – ни одного срабатывания ночью. Ни одного. Даже мышь не пробежала.

– Я вам говорила.

– Вы мне говорили. А я проверил. Это разные вещи. – Он помолчал. – И ещё. Я взял у эксперта на минутку, неофициально, ту фотографию стоп-кадра, что ваш Заруцкий снял. Он мне её прислал, не обижайтесь. Эксперт посмотрел и говорит: монтажа нет. Это не наложение. Это просто плохой кадр, ночная съёмка, шум. Говорит, на этом шуме человек может увидеть что угодно. Как в облаках.

– А вы что увидели?

Мальцев долго не отвечал.

– Я увидел старуху в шляпке, – сказал он наконец. – Которая стоит у двери и проверяет вашу печать. Только я вам этого не говорил. Я в облака не верю.

– Хорошо, Станислав Андреевич.

– Голубев переносится на вторник, – сказал Мальцев уже обычным голосом. – Давление у него. Сын сказал, он всю неделю не спит, как узнал. Всё ходит по квартире и бормочет: «Ветрова, Ветрова». Во вторник в десять у меня. Не опаздывайте.

Вечером, в половине двенадцатого, она снова сидела на кухне с описью. Это уже становилось привычкой, и Ксения себе это отметила с неудовольствием. Соня спала с открытой дверью. Ночник в детской горел.

В три четырнадцать на сорок первой строке, рядом с фиолетовым «остановлены на 23:40», проступило на полях одно слово: «Возвращено».

Ксения посидела, глядя на него, потом позвонила Пронину. Было три шестнадцать ночи, и она понимала, что звонит семидесятилетнему человеку, который спит. Но он взял трубку после второго гудка, и голос у него был не сонный.

– Я не сплю, – сказал он. – Я сижу в мастерской. Знаете, Ксения Олеговна, я вам должен сказать. Я в двенадцать часов сюда пришёл, сел, потому что не мог заснуть. Думал, что-то не то с этими часами. А в три с чем-то тут все часы разом остановились. Все. Сорок три штуки. На секунду. Я такого не слышал никогда, чтобы в мастерской стало тихо. И пошли опять. А «Янтаря» на полке нет.

– Я знаю, – сказала Ксения.

– Вы знали? – Он помолчал. – Тогда хорошо. Тогда я, значит, не с ума сошёл. Ксения Олеговна, вы больше ко мне такого не носите. Я старый человек.

– Простите, Савелий Кузьмич.

– Ничего, – сказал Пронин и вдруг засмеялся. – Это даже интересно. Я, знаете, всю жизнь думал, что время – это механизм. Пружина, колёса, анкер. А оно, оказывается, ещё и женщина со шпилькой.

В воскресенье утром часы висели на стене в квартире Заруцкой, на кованом крюке, над диваном, закрывая тёмное круглое пятно на обоях. Стрелки стояли на двадцати трёх сорока. Роман, увидев их, сел прямо на пол в прихожей, потому что ноги не держали, и некоторое время так сидел, обхватив колени, и Клавдия Семёновна гладила его по голове, как маленького.

– Это значит, – сказал он, – что мы ничего не можем вынести. Ничего. Даже если захотим.

– Это значит, что описанные вещи принадлежат квартире, – сказала Ксения. – Пока опись не закончена.

– А когда она будет закончена?

Ксения не ответила.

Она проверила ещё две вещи. Это было в воскресенье днём, при Романе и Клавдии Семёновне, и каждую проверку она записала в акт.

Первое. Она взяла с кухни банку с гречкой, описанную под номером восемьдесят семь, и пересыпала часть гречки в пакет. Немного, горсть. Пакет она унесла домой. Она хотела проверить, касается ли правило всего описанного имущества или только тех вещей, которые меняются.

Второе. Она принесла из дома свою кружку, белую, фаянсовую, без всякого ободка, купленную когда-то на рынке за сорок рублей, и поставила на круглый стол рядом с тремя чашками. Она хотела проверить, что будет с вещью, которой нет в описи.

– А вдруг она рассердится? – спросила Клавдия Семёновна, глядя на белую кружку на столе.

– Кто? – спросила Ксения, хотя понимала, о ком речь.

Клавдия Семёновна не ответила, только поджала губы.

Ночью Ксения снова сидела с описью. Это была уже третья ночь подряд, и она чувствовала, как усталость оседает в теле, как пыль: в коленях, в шее, под веками. Но спать она не могла. Пакет с горстью гречки стоял на столе перед ней, рядом с описью.

В три четырнадцать на восемьдесят седьмой строке появилось: «Возвращено». Ксения посмотрела на стол. Пакет был пуст. Не порван, не открыт, просто пуст, сложен так же аккуратно, как она его сложила, и внутри – ни одного зёрнышка.

А потом она увидела то, чего не ждала.

Внизу последнего, девятого листа описи, под подписями, под печатью, там, где на бланке было пустое место, медленно, с нажимом, проступала строка. Не правка, не зачёркивание. Новая строка, отдельная, без номера.

Фиолетовым, её почерком, но крупнее обычного:

«Описано не всё».

Ксения смотрела на эти три слова и чувствовала, как по спине поднимается холод. Не тот, мистический, из квартиры, а самый обыкновенный: холод человека, который вдруг понял, что ему сделали замечание. Описано не всё. Как если бы старший коллега прочитал её работу и вернул с пометкой на полях.

Она двадцать лет не получала таких пометок.

В понедельник утром она пришла в квартиру с Романом и Клавдией Семёновной. Белая кружка стояла на круглом столе, где она её оставила. Но не рядом с тремя чашками, а отдельно, на краю стола, ручкой к двери. Будто кто-то отодвинул её подальше от остальных. Как отодвигают чужое.

– Не рассердилась, – сказала Клавдия Семёновна с облегчением. – Просто отставила. Она так делала, когда я ей не те лекарства приносила. Не ругалась. Просто отставляла и смотрела.

Ксения забрала кружку и вымыла её дома, долго, горячей водой, хотя мыть было нечего.

Днём в понедельник она впервые за неделю уснула прямо за рабочим столом. Ненадолго, минут на десять, между двумя посетителями, положив голову на сложенные руки. Ей приснилась швейная машинка с ножным приводом, которая стучала сама собой, и кусок тёмного бархата, который полз из-под лапки, бесконечный, как река. Ира разбудила её, тронув за плечо, и поставила перед ней чай.

– Ксения Олеговна, вам надо поспать, – сказала она. – По-настоящему. Ночью.

– Ночью я не могу.

– Тогда давайте по очереди. Одну ночь вы смотрите, одну я. Опись можно у меня держать, я никому не скажу.

Ксения посмотрела на неё. Ира стояла у стола в своём малиновом шарфе, с тёмными кругами под глазами, и лицо у неё было серьёзное, без обычной улыбки.

– Это подлинник наследственного дела, Ира.

– Я знаю. А вы – мой начальник. И если вы свалитесь, кто будет вести дело?

Ксения не нашла, что возразить, и это было так непривычно, что она засмеялась.

Вечером, придя домой, она застала Соню на кухне за уроками. Дочь подняла голову и сказала, не здороваясь:

– Я тебе ужин погрела. И таблетки от головы положила. Вон, на блюдце.

– Спасибо.

– Мам, ты бы видела себя, – сказала Соня. – Ты как Аркадина в четвёртом действии. Все умерли, а она в лото играет.

– Никто не умер, Соня.

– Ну, старушка же умерла, – сказала Соня рассудительно и вернулась к алгебре.

Вечером в понедельник она написала на листе бумаги, на чистом, синей ручкой, своим обычным почерком:

«Правила.

Первое. Правка происходит в три часа четырнадцать минут ночи.

Второе. Правка вносится во все три экземпляра описи одновременно. Почерк мой. Чернила фиолетовые, перо.

Третье. Вслед за правкой меняется вещь в квартире. Она становится такой, какой была в ночь на пятнадцатое ноября тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года. (Это предположение. Проверить.)

Четвёртое. Описанную вещь нельзя вынести из квартиры. Она возвращается следующей ночью. В описи появляется пометка «возвращено». Это касается всех описанных вещей, а не только изменённых.

Пятое. Вещь, которой нет в описи, можно принести, но её отставят.

Шестое. Правки происходят не каждую ночь. Две ночи правок не было. В эти ночи никто не смотрел. (Проверить.)

Седьмое. Опись не закончена. «Описано не всё»».

Она перечитала и подумала, что выглядит это как устав какого-то безумного клуба. Потом вспомнила, что римские юристы, которых она изучала в университете, тоже записывали правила для вещей, которых не понимали: для наследства, которое лежит без хозяина, для раба, который умер в пути, для дома, который сгорел до передачи. Они называли это «лежачее наследство» – наследство, которое ещё никому не принадлежит, но уже не принадлежит покойному. Оно лежит и ждёт.

Квартира Заруцкой тоже лежала и ждала.

Ксения дописала восьмой пункт:

«Восьмое. Чего она ждёт?»

И зачеркнула его, потому что это было не правило, а вопрос.

Позвонила Ира.

– Ксения Олеговна, я дозвонилась до Фаины Марковны! Суфлёр! Ей восемьдесят восемь, у неё голос как у молодой. Я сказала, что мы по делу Заруцкой. Она замолчала, долго-долго, я думала, связь оборвалась. А потом сказала: «Значит, Женя умерла». И заплакала. А потом сказала, что ждёт нас в среду, в театре, в два часа. Не дома. В театре. Сказала, что дома не будет говорить.

– Почему?

– Не знаю. Сказала, что в театре ей спокойнее. – Ира помолчала. – И ещё она спросила одну вещь. Она спросила: «Пальто уже вернулось?»

Ксения не сразу поняла, что держит телефон так крепко, что больно пальцам.

– Что ты ответила?

– Я сказала: да. А она сказала: «Значит, Женя начала говорить. Наконец-то». И повесила трубку.

Ксения положила телефон на стол. На столе лежал её лист с правилами. Внизу, под зачёркнутым восьмым пунктом, оставалось место. Она подумала, что, может быть, когда-нибудь его заполнит.

А пока завтра, во вторник, в десять утра, в кабинет капитана Мальцева должен был прийти человек, который пятьдесят лет назад закрыл дело Лидии Ветровой за три дня.

Глава 9. Голубев

Пётр Ильич Голубев пришёл в серый дом на двадцать минут раньше назначенного и, когда Ксения в без десяти десять поднялась на третий этаж, уже сидел в кабинете Мальцева на пустующем втором столе, прямо, как на допросе, держа на коленях кепку.

Ему было семьдесят девять лет. Высокий, сухой, сутулый, в старом сером костюме, который был ему велик в плечах, – наверное, когда-то сидел хорошо, но человек усох, а костюм остался. Белая рубашка, застёгнутая до горла, без галстука. Седые волосы, редкие, аккуратно зачёсанные. Лицо длинное, с глубокими складками от носа к подбородку, и глаза – светлые, водянистые, очень внимательные. Глаза следователя, подумала Ксения. Такие не стареют.

– Вершинина, – представил её Мальцев. – Нотариус. Это она нашла пальто.

Голубев поднялся, хотя ему это явно было трудно, и протянул руку. Рука была холодная и костлявая.

– Пётр Ильич, – сказал он. Голос у него оказался неожиданно сильный, низкий, поставленный, как у человека, который много лет выступал в суде. – Спасибо, что позвали. Вы не представляете, сколько я этого ждал.

Мальцев поставил на стол три стакана в подстаканниках, которые достал откуда-то из шкафа, и налил чаю из электрического чайника. Подстаканники были железнодорожные, с паровозами.

– Отцовские, – сказал он, поймав взгляд Ксении. – Пейте. Разговор длинный.

Голубев взял стакан, но пить не стал. Подержал в руках, будто грел пальцы.

– Станислав Андреевич мне рассказал, – начал он. – Про карточку. Про пальто. Про билеты. Про то, что билеты, – он чуть заметно улыбнулся, – как бы это сказать, гуляют. Я не буду спрашивать, как. Я старый человек, я видел в жизни столько, что научился не спрашивать о том, на что нет ответа. Я вам расскажу то, что знаю. А вы уж решайте.

Он помолчал, глядя в стакан.

– В семьдесят четвёртом году мне было двадцать девять лет. Я был старшим лейтенантом юстиции, следователем районной прокуратуры. Три года как из института. Женат, сын годовалый. Работы много, денег мало. Обычная жизнь. Восемнадцатого ноября, в понедельник, мне на стол положили заявление. Заявление было от гражданки Гуревич Фаины Марковны, суфлёра областного драматического театра.

Ксения и Мальцев переглянулись.

– Гуревич написала, что актриса Ветрова не явилась на спектакль шестнадцатого, в субботу, и на репетицию восемнадцатого. Что дома её нет. Что она пропала после премьеры четырнадцатого, в четверг, и что никто её не видел. Написала, что опасается за её жизнь. Это было необычно. Обычно о пропаже заявляют родственники. А тут суфлёр. Я спросил у начальника, почему мне. Он сказал: потому что ты молодой, тебе всё равно делать нечего, сходи в театр, посмотри. Может, девушка к кавалеру уехала.

Он отпил наконец чай, поставил стакан.

– Я пошёл в театр. Там было... странно. Я тогда не понял, а теперь понимаю. Все молчали. Режиссёр сказал, что Ветрова – взбалмошная, могла уехать, что у неё были планы на Ленинград, что она уже ходила к директору просить характеристику. Директор сказал то же самое. Актёры пожимали плечами. Один только Сабуров, молодой, Павел, разговаривал охотно. Красивый был парень. Очень вежливый. Он сказал, что они с Ветровой расстались ещё летом, что она была «неуравновешенная», что говорила какие-то глупости про заграницу. Я записал. Он смотрел, как я записываю, и улыбался.

– Он сказал «заграница»? – спросила Ксения. – Тогда, в семьдесят четвёртом?

– Тогда, в семьдесят четвёртом, – подтвердил Голубев. – В понедельник. Через четыре дня после того, как она пропала. Я ещё удивился: кто ж такое говорит следователю? Это же донос, по сути. Обвинение в намерении изменить Родине. А он говорил легко, будто про погоду. Я тогда подумал: либо дурак, либо знает, что ему ничего не будет.

– И что из двух?

– Он был не дурак, – сказал Голубев. – Его отец был полковником в областном управлении КГБ. Гордей Иванович Сабуров. Я тогда этого ещё не знал. Узнал через три дня.

Он полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда сложенную вчетверо пожелтевшую бумагу. Развернул. Это была страница из блокнота, разлинованная, исписанная мелким убористым почерком.

– Это мои записи, – сказал он. – Черновые. Копии у меня не было, конечно, всё забрали. А это я тогда, в семьдесят четвёртом, переписал для себя вечером. Не знаю зачем. Сунул в книгу и забыл. Нашёл через двадцать лет, когда переезжал. С тех пор держу.

Он разгладил листок на столе.

– Я пошёл по адресу Ветровой. Она снимала комнату на Заречной, у старушки. Комната маленькая, кровать, шкаф, стол. Чемодан был собран и стоял у двери. Большой, коричневый, фибровый. В чемодане – платья, бельё, книги. Пьесы. Чехов, Островский. И детские вещи.

Ксения почувствовала, как у неё сжалось в груди.

– Детские вещи, – повторил Голубев. – Платьица, колготки, кофточка, всё маленькое, на двух-трёхлетнего ребёнка. И игрушка. Тряпичный заяц. Я спросил у хозяйки: у Ветровой есть ребёнок? Хозяйка сказала: нет. И отвела глаза. Я спросил ещё раз. Она сказала: не знаю я ничего, она мне платит, я не спрашиваю. А в театре никто о ребёнке не слышал. Совсем никто. Я спрашивал. Ни одна душа.

– Её прятали, – сказала Ксения. – Девочку.

– Я тоже так подумал. – Голубев кивнул. – Потом, гораздо позже. А тогда я был молодой и глупый, и я записал: «В чемодане детские вещи, принадлежность не установлена». Вот. – Он показал пальцем на строку в листке. – «Принадлежность не установлена». Я эту фразу пятьдесят лет помню.

Он перевернул листок.

– Дальше. Гуревич мне сказала, что Ветрова дружила с костюмершей. Заруцкой. Что после премьеры Ветрова могла пойти к ней, потому что жила Заруцкая рядом с театром. Я пошёл на Красных Зорь. Это было в среду, двадцатого.

– Квартира четырнадцать, – сказала Ксения.

– Квартира четырнадцать, – подтвердил Голубев. – Коммунальная. Две комнаты, одна – Заруцкой, другая пустая, сосед умер летом. Заруцкая открыла мне не сразу. Я звонил долго. Открыла – в халате, с булавками на груди, как они, портнихи, носят. Лицо серое. Я её спросил: была у вас Ветрова четырнадцатого? Она сказала: нет. Сказала, что после премьеры пошла домой одна, легла спать. Что Ветрову видела в театре последний раз, в гримёрной, перед вторым актом. Подгоняла ей платье.

Он помолчал.

– Я попросил войти. Она пустила. В комнате было чисто. Очень чисто. Пол только что вымыт. Пахло хлоркой, так сильно, что глаза щипало. Я спросил: зачем хлорка? Она сказала: у соседа в комнате мыши дохлые, запах, вот и мою. Я поверил. Почему не поверить?

– Ковёр, – сказала Ксения. – Там ковёр на полу в большой комнате. Был тогда?

Голубев посмотрел на неё внимательно.

– Ковра не было, – сказал он. – Голый пол. Крашеный, рыжий, как тогда красили. Свежевымытый. Ковёр, говорите, теперь есть?

– Есть.

– Значит, положили потом. – Он сделал пометку на своём листке огрызком карандаша, будто снова был на работе. – А теперь главное. Я выходил из комнаты, а в коридоре, на батарее, у двери в пустую комнату соседа, сохла варежка. Детская. Маленькая, вязаная, белая, с красной вышивкой. Птичка, кажется. Одна. Я спросил: чья? Заруцкая сказала: племянницы, брат приводил дочку. Я записал. «Варежка детская, со слов – племянницы». А потом...

Он замолчал. Мальцев смотрел на него, не мигая.

– Потом я спустился во двор. И во дворе, у арки, стоял грузовик. Театральный, с будкой, я видел такой у театра. «ЗИЛ». Кабина пустая. А в кузове, через открытую дверь будки, я увидел доски, брезент и следы. Серые. Как будто там возили цемент. Или землю. Я ещё подумал: что театральная машина делает у жилого дома в среду утром? Записал номер. Вот он. – Голубев ткнул карандашом в строку. – Я его тоже пятьдесят лет помню.

– У Виктора Заруцкого был брат? – спросила Ксения. – То есть у Евгении был брат Виктор, шофёр театра. Если он приводил дочку... У Виктора была дочь?

– Я потом проверил, – сказал Голубев. – В четверг. Сам, без начальства. Пошёл в отдел кадров театра. Заруцкий Виктор Аркадьевич, шофёр. Женат. Детей нет. Сын родился только в семьдесят восьмом.

– Мой отец? – спросил вдруг кто-то от двери.

Все обернулись. В дверях стоял Роман. Ксения позвала его, но не была уверена, что он придёт, и не заметила, когда он вошёл. Он был в своей кожаной куртке, с мокрым снегом на плечах, и лицо у него было бледное.

– Простите, – сказал он. – Я опоздал. Я внук Виктора Заруцкого. Роман. Мой отец родился в семьдесят восьмом. Значит, в семьдесят четвёртом у деда детей не было.

Голубев смотрел на него долго, будто видел в его лице кого-то другого.

– Похож, – сказал он наконец. – На деда. Я его видел. Один раз. В пятницу, двадцать второго.

– Вы его допрашивали?

– Я хотел. – Голубев медленно сложил листок. – В пятницу утром я пришёл на работу с планом. Допросить Заруцкого-шофёра. Допросить Заруцкую ещё раз, с протоколом. Осмотреть грузовик. Запросить, где Ветрова брала билеты, на вокзале, кассы. Выяснить, чьи детские вещи. Я был молодой и думал, что всё это можно сделать. В девять утра меня вызвал начальник. В кабинете у него сидел человек. Штатский. В сером костюме, в очках. Начальник сказал: Пётр Ильич, материал по Ветровой отдай товарищу. И всё, что есть. Я спросил: почему? Начальник сказал: потому что Ветрова выехала за границу, и этим будут заниматься компетентные органы. Я сказал: она не выехала, у неё чемодан собран и стоит в комнате, она бы его взяла. Начальник покраснел и сказал: Пётр Ильич, ты меня понял?