Опись имущества покойной

– Не знаю, Ира.

Ира положила недоеденный пирожок на салфетку, вытерла пальцы и наклонилась к листу так низко, что почти коснулась его носом.

– Это перо, – сказала она. – Смотрите, тут нажим. Это перьевая ручка. У моего деда такая была, он ею открытки подписывал на Новый год.

– Я вижу, что перо.

– А может, это Роман? – вдруг сказала Ира. – У него же второй экземпляр. Может, он у себя написал, а потом... нет. Ну, нет, к вам в сейф он как попадёт. А может, это вы во сне? Ну, лунатизм бывает, у моей подруги брат ходил по ночам и холодильник открывал...

– Ира, – сказала Ксения. – Мой сейф стоит здесь. Я сплю дома, на Лесной. Если я ночью встала, пришла сюда через весь город, открыла дверь, отключила сигнализацию и открыла сейф, то на записи с камеры у банка это будет видно. Позвони, пожалуйста, на пульт охраны и узнай, не снималась ли контора ночью с охраны.

Ира позвонила. Контора с охраны не снималась. Последний раз её поставили в восемнадцать сорок две, сняли в восемь сорок одну. Обе отметки – ключ Ксении.

– Значит, никто не входил, – сказала Ира, кладя трубку. Голос у неё стал тоньше обычного.

– Значит, никто не входил.

– И что теперь делать?

Ксения подумала. Если бы её спросили, что делать, когда в нотариальном документе появилась несанкционированная правка, она бы ответила без раздумий: составить акт, пригласить свидетелей, выяснить, кто внёс правку, и сообщить в палату. Порядок был ясен. Но в порядке не было пункта, что делать, если правка внесена твоей рукой, чернилами, которых у тебя нет, в сейф, который никто не открывал.

– Позвони Заруцкому, – сказала она. – Попроси его посмотреть свой экземпляр описи. Сорок первую строку. Только не говори зачем.

Ира позвонила. Роман сначала долго не брал трубку, потом взял и что-то недовольно сказал, Ира повторила просьбу, и в трубке стало тихо. Ира держала трубку у уха, глядя на Ксению. Ксения слышала через стол шорох бумаги, шаги, потом снова голос Романа, громкий, потому что он почти кричал:

– Это что за шутки? Это вы написали? Как вы это сделали?

Ира отдала трубку Ксении.

– Роман Викторович, – сказала Ксения, – где у вас лежит экземпляр описи?

– В бардачке, – сказал Роман. – В машине. Я его вчера туда бросил, и всё. Машина всю ночь у подъезда стояла, на сигнализации. Я сейчас спустился, открыл, а тут... Тут ручкой написано. Фиолетовой. «Остановлены на двадцать три сорок». Это ваша контора так шутит? Вы мне дверь в машину вскрыли?

– У меня в экземпляре то же самое, – сказала Ксения.

Роман замолчал.

– Как – то же самое?

– Слово в слово. Фиолетовыми чернилами. В моём сейфе.

Опять молчание. Потом Роман сказал уже другим голосом, без крика:

– Ну и что это за чертовщина?

– Я хочу съездить в квартиру, – сказала Ксения. – Вы можете подъехать к часу? И позвоните, пожалуйста, Клавдии Семёновне, у неё ключи.

– Подъеду, – сказал Роман и отключился.

Третий экземпляр, подшитый в наследственное дело, лежал в архиве, в шкафу, в папке с номером. Ксения сходила за ним сама. Сорок первая строка. «Исправны» зачёркнуто тонкой линией. Сверху фиолетовым: «остановлены на 23:40».

Она вернулась в кабинет, села, разложила перед собой все три листа, хотя сравнивать было уже незачем. Ира стояла в дверях и молчала, что для Иры было почти подвигом.

– Ксения Олеговна, – сказала она наконец, – а вы в бога верите?

– Нет, – сказала Ксения. – Я верю в документы. Позвони, пожалуйста, всем, кто записан у нас на сегодня до двенадцати, и перенеси на понедельник. Скажи, что я заболела.

– А вы не заболели?

– Не знаю, Ира. Может быть.

В час дня в подъезде дома на Красных Зорь было так же сыро и так же пахло кошками. На площадке третьего этажа стояли Роман и Клавдия Семёновна. Роман курил, хотя на стене висела табличка, что курить запрещено, и, увидев Ксению, торопливо затушил сигарету о подошву и сунул окурок в карман.

– Я посмотрела печать, – сказала Клавдия Семёновна вместо приветствия. – Целая. Вы гляньте сами.

Ксения глянула сама. Бумажная лента с синей полосой шла поперёк двери, от косяка до косяка. Края были ровные, клей держал. Подписи на месте: её, Клавдии Семёновны крупная, школьная, Романа – закорючкой. Печать – на месте, круглая, синяя, чёткая. Никаких надрывов, никаких следов того, что ленту отклеивали и приклеивали снова. Ксения нагнулась и посмотрела на щель между дверью и косяком: лента входила в щель, натянутая, и любой, кто открыл бы дверь, разорвал бы её.

– Целая, – сказала она.

– Кто-то мог через окно, – сказал Роман. – Третий этаж. Пожарная лестница там есть? Со двора?

– Нету там никакой лестницы, – сказала Клавдия Семёновна. – Стена голая. И окна у неё на зиму заклеены, она сама каждую осень заклеивала. Газетой и мылом.

– Мне нужно войти, – сказала Ксения. – Для этого придётся снять печать. Я составлю акт о вскрытии и после этого опечатаю снова. Вы оба подпишете.

Ира, которая шла следом, уже доставала из папки бланк.

Ксения сфотографировала печать на телефон с трёх сторон, потом взяла у Иры канцелярский нож и аккуратно разрезала ленту по щели. Клавдия Семёновна отперла оба замка.

Дверь открылась так же тяжело, как вчера. В прихожей стоял тот же запах: валерьянка, нафталин, стоялый воздух. Синее пальто висело на гнутой вешалке, ботики стояли носок к носку.

И было тихо.

Ксения не сразу поняла, что именно не так. Вчера, когда они выходили, часы в большой комнате тикали. Их было слышно ещё из прихожей. Тяжёлое, медленное, как шаги. Сейчас в квартире стояла тишина, в которой было слышно, как в кухне гудит старый «ЗИЛ», как на улице проехала машина и как дышит за спиной Роман.

Она прошла в большую комнату первой.

Часы «Янтарь» висели над диваном, круглые, в коричневом деревянном корпусе. Стрелки стояли: часовая – чуть не доходя до двенадцати, минутная – на восьми. Двадцать три сорок. Маятника за стеклом нижнего окошка не было видно, он висел неподвижно, не дойдя до края.

– Может, просто кончился завод, – сказал Роман у неё за плечом. Голос у него был хриплый. – Их же заводить надо. Тётка заводила, а теперь некому. Вот и встали.

– Тогда они встали бы в случайное время, – сказала Ксения.

– Ну и встали в случайное. Двадцать три сорок – это случайное.

– Вчера в шестнадцать ноль-ноль они шли. Если кончился завод, то они встали вчера в двадцать три сорок. А опись мы подписали в четыре часа дня. Кто написал в ней, во сколько они встанут?

Роман ничего не ответил.

Клавдия Семёновна стояла в дверях комнаты и крестилась, мелко и часто, как крестятся старые женщины, когда думают, что никто не смотрит.

– Евгения Аркадьевна их каждое воскресенье заводила, – сказала она. – Ключиком. Ключик у неё вон в той чашечке на буфете лежал. Она говорила, они неделю идут, а то и восемь дней. Она их как раз в то воскресенье и завела, когда... Утром завела, а вечером я её нашла.

Значит, завод был на неделю. Значит, часы не должны были остановиться ещё дня три.

Ксения подошла ближе. Стекло циферблата было пыльное, по краю – тонкий серый налёт, как бывает на часах, которые давно не протирали. Вчера, кажется, тоже было пыльное. Она не помнила. Она описывала часы, а не пыль.

– Ира, – сказала она, не оборачиваясь, – сфотографируй, пожалуйста. Крупно, циферблат. И время на телефоне в кадре.

Ира сфотографировала.

– Можно я их заведу? – спросил Роман. – Проверим, может, сломались.

– Нет, – сказала Ксения. – Ничего не трогаем. Это описанное имущество.

Она сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. Будто дело было именно в описи и в правилах, а не в том, что ей не хотелось, чтобы кто-нибудь сейчас прикасался к этим часам.

Она обошла квартиру со своим экземпляром описи в руках. Строка за строкой, как вчера. Вешалка. Пальто синее. Шляпка с вуалью. Ботики. Машинка швейная, на ней бархат. Манекен. Буфет: шесть чашек с золотым ободком, шесть блюдец. Стол на одной ноге, скатерть с кистями, одна чашка с остатками чая. Проигрыватель. Пластинки, десять штук. Машинка пишущая в чехле. Шкатулка, ножницы. Спальня: кровать, трюмо, шкаф, платья, серое мужское пальто, пустая вешалка. Комод, украшения – все на месте, Роман пересчитал дважды. Кухня, «ЗИЛ», сковородки, гречка.

Всё было как вчера. Только часы стояли.

Ксения закончила обход у окна в большой комнате и посмотрела во двор. Двор был квадратный, колодцем, с двумя голыми тополями и с детской площадкой, на которой никто не играл. Окно было заклеено на зиму полосками газеты, как и сказала Клавдия Семёновна. Газета пожелтела, кое-где отошла, но держалась. Никто через это окно не входил.

– Что будем делать? – спросил Роман.

Ксения повернулась. Все трое смотрели на неё: Роман – угрюмо и вопросительно, Клавдия Семёновна – испуганно, Ира – с каким-то восторженным ужасом, от которого у неё горели щёки.

– Мы составим акт, – сказала Ксения. – В акте укажем, что при повторном осмотре квартиры обнаружено: часы настенные «Янтарь» не идут, стрелки показывают двадцать три часа сорок минут. Укажем, что в экземплярах описи имеется исправление, внесённое неустановленным лицом. Потом снова опечатаем квартиру.

– И всё? – спросил Роман.

– А что вы предлагаете, Роман Викторович?

– Не знаю. Священника позвать. Полицию. Не знаю.

– В полицию мне пока нечего сказать, – сказала Ксения. – Что у меня в сейфе кто-то исправил документ, а сейф никто не открывал? Меня отправят к врачу. И правильно сделают.

Роман хмыкнул.

Ира писала акт на подоконнике, Клавдия Семёновна диктовала ей, как пишется её отчество, хотя Ира знала. Роман стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на часы.

– Двадцать три сорок, – сказал он. – Тётка в воскресенье умерла не в двадцать три сорок. Её Клавдия Семёновна нашла в семь вечера. Врач сказал, умерла днём.

– Днём, – подтвердила Клавдия Семёновна, не поднимая головы от акта. – Часа в три, сказали.

– Значит, это не про неё, – сказал Роман.

– Значит, не про неё, – согласилась Ксения.

– А про кого?

Ксения не ответила. Она смотрела на круглый стол на одной ноге, на скатерть с кистями, на одну фарфоровую чашку с засохшим коричневым кольцом внутри, и думала о том, что старуха Заруцкая пришла к ней два года назад и попросила, чтобы опись делала женщина, у которой не дрожат руки. Что Клавдия Семёновна слышала от неё: «Ко мне придут и всё запишут». Что сто двенадцать строк вчера были правдой, а сегодня одна из них стала другой правдой.

Они подписали акт, вышли на площадку, наклеили новую ленту поперёк двери и снова расписались на ней все трое. Ксения поставила печать, нажимая сильнее, чем нужно, так что круг вышел чуть смазанным.

– Я поставлю тут камеру, – сказал Роман, когда они спускались. – У меня друг есть, он ставит. Маленькую, на батарейках. Чтобы смотрела на дверь.

– Ставьте, – сказала Ксения. – Только не на дверь, а на лестницу. Дверь нельзя трогать.

Вечером, уже дома, когда Соня ушла в свою комнату и включила там музыку, а за окном наконец пошёл настоящий снег, Ксения села на кухне с ноутбуком и набрала в поисковой строке: «Ветрова Лидия Сергеевна, 1948». Поисковик выдал ей страницу какой-то Ветровой из Самары, сорок лет, и ссылку на продажу кухонных гарнитуров.

Она набрала: «Ветрова, Тесовский драматический театр».

Первая же ссылка вела на сайт театра, в раздел «История». Там была длинная, скучная страница с перечнем спектаклей по годам, с фамилиями режиссёров и с маленькими фотографиями. Ксения пролистала до семидесятых. Сезон 1974–1975. «Чайка», премьера 14 ноября 1974 года. Режиссёр-постановщик такой-то. В ролях: Аркадина – такая-то, Треплев – такой-то, Тригорин – П. Сабуров, Нина Заречная – Л. Ветрова.

Ниже было приписано мелким шрифтом, будто кто-то стеснялся: «Спектакль был снят с репертуара в декабре 1974 года в связи с уходом исполнительницы роли Нины Заречной из труппы».

Ксения закрыла ноутбук.

Премьера – четырнадцатого ноября. Часы остановились на двадцати трёх сорока. Через неделю было пятнадцатое ноября, ровно пятьдесят лет с той ночи.

Она посидела ещё, слушая, как за стеной Соня поёт под музыку, фальшивя и не замечая этого, а потом встала, вымыла чашку и легла спать, и ровно в три часа четырнадцать минут ночи проснулась от того, что ей показалось, будто где-то очень далеко, за много улиц отсюда, в пустой квартире на третьем этаже кто-то поставил на стол ещё одну чашку.

Глава 3. Наследница, которой нет

В субботу контора не работала, но Ксения пришла туда в восемь утра, сняла её с охраны своим ключом и, не включая света в приёмной, прошла прямо к сейфу.

Она не хотела себе признаваться, что ночью проснулась в три четырнадцать. Она посмотрела на телефон, увидела цифры, сказала себе, что это совпадение, что все просыпаются ночью, и что три четырнадцать – просто время, такое же, как три тринадцать или три пятнадцать. Потом лежала до шести, глядя в потолок, на котором от уличного фонаря покачивалась тень голой ветки.

Опись лежала на верхней полке. Ксения вынула её и раскрыла на втором листе, прямо стоя у сейфа, в пальто.

Сорок первая строка: «исправны» зачёркнуто, сверху фиолетовым «остановлены на 23:40». Как вчера.

Она перевернула лист. Сорок седьмая строка. Вчера там было напечатано: «Чашка фарфоровая, белая, с золотым ободком, одна, на столе, с остатками чая». Сейчас слово «одна» было зачёркнуто той же тонкой линией. Сверху фиолетовым: «три, одна со следом помады». А в тридцать восьмой строке, где описывался буфет, исправление было второе, маленькое: «шесть чашек» – «шесть» зачёркнуто, сверху «четыре».

Ксения медленно села на стул у сейфа, не снимая пальто.

Значит, это не кончилось. Значит, это не одна случайная строчка, не чья-то шутка, не сбой, который можно списать и забыть. Значит, будет и завтра, и послезавтра.

Она сфотографировала лист на телефон, положила опись обратно и закрыла сейф. Потом всё-таки сняла пальто, включила свет и чайник и написала Ире: «Ты не спишь?»

Ира ответила через сорок секунд: «Нет!!! Я всю ночь сидела в архиве! Вы где?»

«В конторе».

«Еду!!!»

Ира приехала через двадцать минут, без шарфа, с ноутбуком под мышкой и с двумя стаканами кофе из той самой пекарни у остановки. Глаза у неё были красные, а лицо счастливое, как у человека, который всю ночь решал трудную задачу и решил.

– Ксения Олеговна, я нашла её, – сказала она с порога. – То есть не нашла, но нашла. В общем, слушайте.

– Сначала посмотри, – сказала Ксения и протянула ей телефон.

Ира посмотрела. Поставила кофе на стол. Посмотрела ещё раз, увеличила снимок пальцами.

– Три чашки, – сказала она. – Одна со следом помады. А в буфете четыре. Это значит, две чашки взяли из буфета и поставили на стол. К той, которая уже была.

– Да.

– Значит, были гости. Двое.

– Или один гость и она сама. Чашка, которая стояла с остатками чая, – это чашка Заруцкой. Она пила чай в воскресенье, перед тем как... Это её чашка. А две другие – из буфета.

Ира подумала.

– Нет, – сказала она. – Смотрите. Часы – это не про воскресенье, это про двадцать три сорок. А Заруцкая умерла днём. Значит, и чашки не про воскресенье. Это про тот день. Про четырнадцатое ноября. Вы же видели сайт театра?

Ксения посмотрела на неё внимательно.

– Ты тоже видела?

– Я всё видела, – сказала Ира и раскрыла ноутбук. – Вот. Я вчера пришла домой, думала, засну, а не засну никак. Ну, я и начала искать. Сайт театра – это ерунда, там две строчки. Я пошла в областную библиотеку, в электронный архив газет, у них там «Тесовская правда» отсканирована с пятидесятого года. Не вся, кусками, но семьдесят четвёртый есть. Я там всю ночь просидела. Смотрите.

На экране был скан газетной страницы, жёлтый, с размытыми краями. Ира увеличила. Статья называлась «Чайка взлетает». Под заголовком – фотография: девушка в светлом платье, с распущенными волосами, стоит на краю сцены и смотрит куда-то поверх зала. Лица толком было не разглядеть, зерно, растр, печать семидесятых. Но видно было, что она высокая, тонкая и что у неё длинная шея.

«Премьера чеховской "Чайки" на сцене областного драматического театра стала событием сезона, – читала Ира вслух, водя пальцем по экрану. – Молодая актриса Лидия Ветрова в роли Нины Заречной заставила зал замереть. Её Нина – не жертва, а человек, который выбирает свою дорогу и платит за неё сполна. В финальном монологе, когда Нина говорит "Я – чайка... Нет, не то", зрители в зале плакали, не стесняясь. Достойным партнёром Ветровой стал Павел Сабуров в роли Тригорина...» Это шестнадцатое ноября, суббота. А вот это, – она пролистала, – это двадцатое декабря.

Вторая заметка была крошечная, в самом низу страницы, под объявлениями о продаже пианино и о сдаче комнаты. «В областном драматическом театре. В связи с уходом из труппы по собственному желанию актрисы Л. Ветровой спектакль "Чайка" снимается с репертуара. Билеты на спектакли 22 и 28 декабря можно сдать в кассу театра».

– По собственному желанию, – сказала Ксения.

– Ага. Через месяц после премьеры, которая «событие сезона». Ушла и всё. А потом, – Ира снова пролистала, – вот. Это уже март семьдесят пятого. Розыск.

Заметка была ещё меньше, в рамочке, с маленькой, совсем размытой фотографией. «Внимание, розыск! Разыскивается Ветрова Лидия Сергеевна, 1948 года рождения, которая 15 ноября 1974 года ушла из дома и не вернулась. Приметы: рост 172 см, телосложение худощавое, волосы светло-русые, длинные, глаза серые. Была одета в красное пальто, чёрные сапоги. Всех, кто видел её или знает о её местонахождении, просят сообщить по телефону...»

– Ушла из дома пятнадцатого, – сказала Ксения. – А из театра по собственному желанию – двадцатого декабря.

– Вот и я так подумала. Как она могла уйти из театра по собственному желанию, если её с пятнадцатого ноября никто не видел? Кто за неё заявление написал?

– И почему розыск объявили только в марте?

– Вот, – сказала Ира с удовольствием. – Вот именно.

Ксения откинулась на спинку стула. Кофе из пекарни был горячий и слишком сладкий, Ира всегда клала ей два сахара, хотя Ксения пила без сахара.

– Дальше, – сказала она.

– Дальше я пошла по базам, – сказала Ира. – Ну, вы знаете, у нас доступ есть. Ветрова Лидия Сергеевна, сорок восьмого года. Смерть не зарегистрирована. Ни в Тесове, ни в области, ни где-то ещё, куда я могу посмотреть. Паспорт нового образца она не получала. Пенсию не получала. Нигде не прописана после семьдесят четвёртого. Брак не регистрировала. Детей... – Ира замялась. – Детей тоже не регистрировала. По крайней мере, в Тесове.

– Её нет, – сказала Ксения.

– Её нет, – согласилась Ира. – Ни живой, ни мёртвой. Знаете, как это называется? Пропала без вести. Умершей её никто не признавал. Я проверила, в суде такого дела не было.

– А родственники? Родители?

– Мать – Ветрова Анна Фёдоровна, умерла в восемьдесят первом. Отец – погиб в пятьдесят втором, на стройке. Братьев и сестёр нет. Была тётка по матери, в Заполье, это деревня под Сосновкой, но она умерла ещё в семьдесят девятом.

Ксения допила кофе, морщась от сладости.

– Получается, – сказала она, – что завещание составлено в пользу женщины, которая, скорее всего, умерла пятьдесят лет назад. А на случай её смерти – в пользу её дочери. А дочери, судя по базам, нет.

– В Тесове нет, – поправила Ира. – Я же говорю. Она могла родить где-то ещё. Или не зарегистрировать. Или...

– Или Заруцкая выдумала дочь.

– Зачем ей выдумывать?

– Затем, что ей было девяносто один год, когда она пришла ко мне, и она была одинока, и сорок восемь лет думала о какой-то девушке, которая ушла и не вернулась. – Ксения сама слышала, как неубедительно это звучит. – Ира, я проверяла её дееспособность. Она была в здравом уме. Но в здравом уме тоже можно ошибаться.

Ира посмотрела на неё долгим взглядом.

– Ксения Олеговна, а чашки – это тоже ошибка?

Ксения не ответила.

В квартиру на Красных Зорь они поехали к одиннадцати. Роман приехал раньше и ждал у подъезда, курил, переминаясь с ноги на ногу. Ночью выпал снег, тонкий, мокрый, и двор весь был в серых следах.

– Камеру мы поставили, – сказал он вместо приветствия. – Вчера вечером. Друг поставил. Вон туда, на площадку между вторым и третьим, на подоконник, смотрит вверх. Видно и лестницу, и вашу дверь кусочком.

– И что?

– Ничего. – Роман бросил окурок в сугроб. – Я утром всё пересмотрел. С восьми вечера до восьми утра. Пятнадцать раз проматывал. В десять вечера Клавдия Семёновна поднималась к соседям на четвёртый, в половине одиннадцатого спускалась. В час ночи кот пробежал. Всё. Никого. Дверь – вот она, в углу кадра. Никто к ней не подходил.

– А в три четырнадцать? – спросила Ира.

Роман посмотрел на неё с подозрением.

– А почему именно в три четырнадцать?

– Просто.

– В три четырнадцать, – сказал Роман медленно, – камера мигнула. На секунду. Картинка пропала и появилась. Друг говорит, это помеха, от батарейки. Бывает.

Ира посмотрела на Ксению. Ксения посмотрела на снег.

Клавдия Семёновна уже стояла на площадке у двери с ключами. Печать была целая, лента натянута, подписи на месте. Ксения снова сфотографировала всё с трёх сторон, снова разрезала ленту, снова составила акт. Ей казалось, что она делает это уже много лет.

Чашки стояли на круглом столе.

Их было три. Одна – та, что была с самого начала, с засохшим коричневым кольцом чая внутри, стояла на прежнем месте, ближе к дивану. Две другие стояли напротив, рядом, почти касаясь друг друга блюдцами. Обе из того же чешского сервиза, белые, с золотым ободком. В одной на дне было что-то тёмное, засохшее, как и в первой. Вторая была пустая, но на её краю, с той стороны, откуда пьют, виднелся след.

Ксения наклонилась.

След помады был яркий, красный, полукругом, как отпечаток губ. Не засохший до бурого, не потрескавшийся, а свежий, влажно блестящий, будто чашку поставили минуту назад.

– Не трогайте, – сказала Ксения, хотя никто и не собирался.

Клавдия Семёновна прошла к буфету и открыла стеклянную дверцу.

– Четыре, – сказала она. – Было шесть. Я сама вытирала, когда она болела. Шесть было.

– Помада, – сказал Роман глухо. – У тётки помады не было. Она не красилась. Никогда. Я не помню, чтобы она хоть раз...

– Не красилась, – подтвердила Клавдия Семёновна. – Даже на юбилей, когда из театра цветы принесли, на девяносто лет. Я ей говорю: Евгения Аркадьевна, давайте хоть губки. А она: не люблю я, Клава, помаду. Помада, говорит, для тех, кого видно.

Ксения выпрямилась и осмотрела комнату. Всё было на местах. Швейная машинка с бархатом. Манекен с булавками. Часы «Янтарь» на двадцати трёх сорока. Пыль на стекле циферблата. Скатерть с кистями. Три чашки.

Она подумала о том, что сказала бы, если бы сейчас сюда вошёл любой разумный человек. Например, капитан полиции. Или председатель нотариальной палаты. Или её бывший муж, который был инженером и любил говорить, что у всего есть объяснение, а если объяснения нет – значит, ты плохо смотрел.

Что кто-то вошёл через стену? Что кто-то, кто знал, что Заруцкая завещала квартиру исчезнувшей актрисе, решил устроить представление? Что у этого кого-то есть ключи от её сейфа, от машины Романа, от архивного шкафа, и он умеет подделывать её почерк перьевой ручкой и обманывать камеру?

Это было бы объяснение. Плохое, но объяснение.

– Ксения Олеговна, – сказала Ира тихо. – Можно я понюхаю?

– Что?

– Помаду. Я не буду трогать. Просто понюхаю.

Ксения хотела сказать «нет», но почему-то кивнула. Ира наклонилась к чашке, задержала дыхание, потом вдохнула осторожно, как пробуют горячий суп.

– Пахнет, – сказала она, выпрямляясь. – Как... у бабушки моей такая была. В коробочке, в патроне таком золотистом. Ленинградская. Пахнет сиренью. И воском.

Роман отошёл к окну и встал там, спиной к ним, глядя во двор.

– Роман Викторович, – сказала Ксения, – ваша тётя никогда не рассказывала вам о Лидии Ветровой?

– Нет, – сказал он, не оборачиваясь. – Я вчера только от вас услышал.

– А ваш дед?

Роман помолчал.

– Дед много чего рассказывал, – сказал он наконец. – Когда пил. А пил он всегда. Я маленький был, я не слушал.

– Он работал в театре?

– Шофёром. Возил декорации. Всю жизнь возил декорации, а потом его выгнали. В восьмидесятых. За пьянку.

Он обернулся, и Ксения увидела, что лицо у него опять растерянное, как вчера в спальне, перед серым пальто.

– Вы меня не спрашивайте, – сказал он. – Я правда ничего не знаю. Я думал, тётка просто старая. Я думал, оставит мне квартиру, я долги закрою, всё. Я не хотел ни в какие истории.

– Я вас ни в чём не обвиняю.

– Да я знаю. – Он сунул руки в карманы. – Просто... Ну, кто это делает? Если это человек, то зачем? А если это не человек, то тогда я вообще не понимаю, что мне делать.