Кукольник с Сенной

Она посмотрела на него, потом на Стрешнева, потом на сына. И Стрешнев увидел, как до неё доходит, медленно, как вода просачивается сквозь песок, и как кровь уходит из её обветренного красного лица.

– Ванька, – сказала она шёпотом. – Ванька, иди к мамке.

Глава 5. Вторая кукла

Фёкла Ершова не пошла смотреть на окно. Она схватила сына за шиворот, так что морковка вылетела у него из руки и укатилась под телегу, прижала к себе и стояла посреди картофельного ряда, огромная, красная, задыхающаяся, а Ванька вертелся у неё под рукой и обиженно ныл: «Ма-ам, ну чего ты, ма-ам». Покупатель, так и не получив свой мешок, попятился и исчез.

– Где? – спросила Фёкла хрипло. – Где он, ирод?

– Фёкла, ты погоди, – начал Гусёк.

– Где он?!

Она не стала ждать ответа. Сунула мешок с картошкой соседке, не глядя, и пошла через площадь, волоча Ваньку за руку, как волокут упирающуюся козу. Стрешнев, Гусёк и Гришка двинулись за ней. По рядам уже катилось: «Фёкла пошла… к немцу пошла… Ванькина кукла… опять кукла…» Люди бросали торговлю и шли следом, и, когда Фёкла добралась до угла Кривого переулка, за её спиной было уже человек сорок.

У витрины она остановилась.

Кукла сидела в правом углу, на месте, где раньше стоял барабанщик. Мальчишка ростом в локоть, в холщовых штанах и рубахе, в жилетке с одной-единственной медной пуговицей, в картузе, сдвинутом набок, так что козырёк смотрел вверх, а из-под него торчали рыжеватые вихры. Лицо у него было круглое, курносое, всё в мелких бурых веснушках, нарисованных, как понял Стрешнев, не краской, а чем-то вроде жжёного сахара, чтобы они чуть выступали над воском. Рот был растянут в ухмылке, и между передними зубами виднелась щель. В руке кукла держала морковку. Крошечную, вырезанную из дерева, выкрашенную в оранжевый, с зелёным хвостиком из шёлковой нитки.

Ванька, увидев куклу, перестал ныть. Он смотрел на неё, разинув рот, а потом сказал с восхищением:

– Ма-ам. Это ж я.

Фёкла завыла. Это не было похоже на плач. Это был низкий, звериный, утробный звук, от которого у Стрешнева мурашки побежали по спине, и толпа за её спиной разом отступила на шаг. А потом Фёкла отпустила Ваньку, развернулась к двери лавки и ударила в неё кулаком. Колокольчик над дверью задребезжал, жалобно и тонко.

– Открывай! – закричала она. – Открывай, нехристь! Открывай, кукольник! Выходи!

Дверь была заперта. Табличка «Закрыто» висела на месте. Было без четверти девять.

– Открывай! Я тебе глаза выцарапаю! Я тебе руки твои поганые повыдергаю! Выходи!

Гусёк шагнул к ней и взял за плечи. Она вырвалась и ударила в дверь снова, и стекло в двери треснуло. Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Бей немца!», и крик подхватили, неуверенно, вразнобой.

Стрешнев встал между толпой и дверью. Он не думал, что делает. Просто встал, спиной к двери, лицом к людям, и поднял руку.

– Тихо! – сказал он. Голос его прозвучал неожиданно громко, резко, по-петербургски, так, как он когда-то говорил в судебной зале. – Я судебный следователь. Всякий, кто тронет эту дверь, пойдёт под суд за самоуправство. Всякий. Фрол Ильич, запомните лица.

Толпа притихла. Гусёк, отдуваясь, встал рядом с ним и демонстративно оглядел собравшихся, медленно, одного за другим, и под его взглядом люди начали отводить глаза.

– Фёкла, – сказал Стрешнев, повернувшись к торговке. – Ваш сын здесь. Он жив и здоров. Вы слышите меня? Он здесь, рядом с вами.

Фёкла смотрела на него невидящими глазами. Потом посмотрела на Ваньку. Ванька, испуганный теперь уже не на шутку, жался к её юбке.

– Он здесь, – повторил Стрешнев. – И я сделаю всё, чтобы он здесь и остался. Но для этого мне нужно, чтобы вы меня слушали. А не ломали двери.

За его спиной звякнул засов. Он обернулся. Дверь приоткрылась на ладонь, и в щели показалось бледное лицо Тихона.

– Ваше благородие, – прошептал подмастерье. – Эмиль Карлович нездоров. Он не может выйти. У него сердце. С ночи.

– Пустите меня.

Тихон помедлил, оглядел толпу, потом приоткрыл дверь шире, и Стрешнев проскользнул внутрь. Дверь захлопнулась за ним, и засов лёг на место.

В лавке было темно и душно. Печь не топили, но жар стоял прежний, застоявшийся. Тихон зажёг свечу. Его руки дрожали.

– Где он?

– Наверху. Лежит. Он ночью кончил куклу, ту, мальчика, и велел мне утром выставить. А потом ему стало худо. Задыхался. Я хотел бежать за доктором, а он не велел. Сказал, отлежится.

– Почему вы выставили куклу? Вы же знали, что случилось с прошлой.

Тихон посмотрел на него с каким-то жалким недоумением.

– Эмиль Карлович велел, ваше благородие. Он всегда велит. Я его ученик. Я не могу не послушать. – Он помолчал. – Я сказал ему. Сказал, что люди говорят. Он сказал: «Пусть говорят. Это ничего не меняет». Он так говорит всегда. Он не слушает.

Стрешнев поднялся по лестнице. Наверху был узкий коридор с тремя дверями. Средняя, обитая железными полосами, с амбарным замком, была заперта, как и в прошлый раз. Левая – открыта, за ней виднелась тесная каморка с узкой кроватью, сундуком и рукомойником: должно быть, комната Тихона. Правая вела в спальню хозяина.

Лаубе лежал на высокой деревянной кровати, укрытый до подбородка лоскутным одеялом. Лицо его было серым, губы синеватыми, дыхание – частым и неглубоким. Очки лежали на столике у изголовья, рядом с пузырьком тёмного стекла и стаканом воды. Он открыл глаза, когда Стрешнев вошёл, и долго смотрел на него, не узнавая.

– А, – сказал он наконец. – Следователь.

– Эмиль Карлович. В вашей витрине кукла мальчика Ивана Ершова. Его мать стоит у вашей двери. С ней половина Сенной.

– Я слышу, – сказал Лаубе. – Я слышал, как она кричит. – Он закрыл глаза. – Хорошо. Пусть кричит. Значит, он жив. Если бы его не было, она бы не кричала. Она бы стояла и молчала, как та, первая.

– Почему вы сделали эту куклу?

Лаубе долго не отвечал.

– Я его видел, – сказал он. – Он ел морковку. Он сидел на мешках и ел морковку, и смеялся, и у него щербатый зуб. Я не мог не сделать.

– Вы понимаете, что после того, что случилось с девочкой, люди думают, будто вы… – Стрешнев запнулся, подбирая слово, – будто вы отмечаете детей. Будто кукла – знак. Приговор.

Кукольник открыл глаза.

– А вы? – спросил он. – Вы что думаете?

– Я думаю, что вы поставили этого мальчика под удар. Если кто-то, кто угодно, крадёт детей, то вы только что показали ему, кого красть следующим.

Лаубе смотрел на него. Его губы шевельнулись, но он ничего не сказал. Потом медленно, с усилием, отвернулся к стене.

– Уходите, – сказал он. – Пожалуйста. Мне плохо.

Стрешнев постоял над ним ещё минуту. Потом взял со столика пузырёк, поднёс к свече. На наклейке было написано аккуратным врачебным почерком: «Г-ну Лаубе. Настойка ландыша с валерианой. По 20 кап. при сердцебиении. Д-р Мерцалов». Он поставил пузырёк на место и вышел.

Внизу Тихон ждал его у лестницы.

– Снимите куклу, – сказал Стрешнев. – Сейчас же.

– Эмиль Карлович…

– Я беру это на себя. Снимите и отдайте мне. Это вещественное доказательство.

Тихон поколебался, потом пошёл к витрине, открыл заднюю дверцу и осторожно, двумя руками, вынул куклу-Ваньку. Протянул Стрешневу. Кукла была лёгкая и тёплая от солнца, которое на минуту пробилось сквозь туман и легло на стекло. Стрешнев завернул её в свой шарф, сунул под мышку и вышел через дверь на площадь.

Толпа стояла. Фёкла сидела на ступенях лавки, обхватив Ваньку обеими руками, и раскачивалась. Стрешнев показал толпе свёрток.

– Куклы больше нет в окне, – сказал он. – Она у меня. Расходитесь.

Медленно, неохотно, с ропотом толпа начала рассасываться. Через десять минут у лавки остались только Фёкла с Ванькой, Гусёк, Гришка и двое городовых, которых надзиратель вызвал из части.

– Фрол Ильич, – сказал Стрешнев. – Где живёт Ершова?

– В Глухом переулке, ваше благородие. Дом Пестова, во дворе, флигелёк. Одна комната.

– Сколько у неё детей?

– Ванька один. Муж в бегах.

– Мне нужен человек у её двери. Днём и ночью. Пока я не скажу снять.

Гусёк почесал затылок.

– Это ж двое на смену, ваше благородие. У меня…

– Шесть человек, из которых двое пьют, – сказал Стрешнев. – Я помню. Поставьте непьющих.

Гусёк посмотрел на него и вдруг усмехнулся.

– Слушаюсь. Поставлю Рябова и Косточкина. Они не пьют. Рябов потому, что язва, а Косточкин потому, что старовер.

Фёкла смотрела на них снизу, со ступеней. Её лицо было мокрым, но она больше не выла.

– Барин, – сказала она. – А ты его, немца, арестуешь?

– Пока нет.

– Почему?

– Потому что пока я не знаю, что он сделал.

– Он куклу сделал! Моего Ваньку!

– Это не преступление, Фёкла. Рисовать и делать кукол – не преступление. Преступление – увести ребёнка. А этого я пока ему доказать не могу. Если я его арестую без доказательств и окажется, что он ни при чём, тот, кто уводит детей, останется на свободе. Понимаете?

Она не понимала. Он видел, что не понимала. Она смотрела на него так, как смотрят на барина, который говорит красиво и непонятно, а потом уезжает в карете.

– Ваньку не отпускайте от себя, – сказал он. – Ни на шаг. Ночью запирайте дверь и ставни. Никому не открывайте. Никому. Даже если скажут, что от доктора, от батюшки, от полиции. Только мне, Фролу Ильичу и тому, кто будет стоять у двери. Если кто-то станет звать Ваньку, угощать, обещать что-нибудь, – сразу говорите городовому. Слышите?

– Слышу, – сказала Фёкла глухо.

День прошёл в мелкой, раздражающей суете. Стрешнев отнёс куклу в часть, составил протокол, описал её подробно, вплоть до числа веснушек: их оказалось сорок три. Он сидел над этой куклой долго, разглядывая её через лупу, которую одолжил у писаря, и не нашёл ничего, кроме мастерства, почти пугающего в своей точности. Лаубе не только видел мальчишку – он видел его так, как никто, наверное, его не видел, даже родная мать. Кукла улыбалась щербатым ртом, а глаза у неё были чуть грустные, и Стрешнев подумал, что это, должно быть, правда: что этот весёлый рыжий Ванька на самом деле немного грустный, и что кукольник это заметил.

Вечером он не пошёл домой. Он сказал Гуську, что останется на Сенной, и надзиратель посмотрел на него с недоумением, но ничего не сказал, а только дал свою старую шинель и посоветовал сесть в трактире «Якорь» у окна, откуда видна и лавка немца, и вход в Глухой переулок.

«Якорь» был низкий, прокуренный, шумный трактир, где пили грузчики с пристани, извозчики и мелкие торговцы. Стрешнев сел в углу, у мутного окна, в чужой шинели, заказал чаю и баранок и стал смотреть. Никто не обращал на него внимания. Половой поставил перед ним пузатый чайник и тут же забыл о нём.

Темнело рано. В шесть часов на Сенной зажгли керосиновые фонари – четыре на всю площадь. В лавке Лаубе за витриной теплился свет, слабый, жёлтый, будто от одной свечи. В половине восьмого из лавки вышел Тихон, огляделся, поднял воротник и быстро пошёл через площадь к Крутому взвозу, наверх. Стрешнев проводил его взглядом и записал время. Через сорок минут на площадь въехала карета: тёмная, лакированная, на высоких колёсах, запряжённая парой серых, с гербом на дверце, которого в темноте было не разобрать. Колёса её шли мягко, почти бесшумно – на резиновом ходу. Карета остановилась у лавки. Из неё вышли Тихон и крупный человек с саквояжем, в котором Стрешнев узнал доктора Мерцалова. Тихон отпер дверь, и они вошли. Карета осталась ждать. Кучер, закутанный в тулуп, дремал на козлах.

Стрешнев записал и это. «8.10. Карета Мерцалова. Резиновый ход. Тихон привёз доктора. Лаубе плохо?»

Время шло. Трактир гудел. Кто-то пел, кто-то дрался в углу, кого-то выволокли за шиворот на улицу. Стрешнев пил остывший чай и смотрел в окно. В десять у ворот дома Пестова в Глухом переулке, едва видных отсюда, сменился городовой: пришёл старовер Косточкин, ушёл Рябов. В одиннадцать в лавке Лаубе погас свет внизу и загорелся наверху, в окне спальни. Карета всё стояла. Кучер всё дремал.

В половине двенадцатого половой сказал, что трактир закрывается. Стрешнев расплатился и вышел. Ночь была тёмная, безлунная, туман снова поднимался с реки, и фонари на площади превратились в расплывчатые жёлтые пятна. Он перешёл через площадь, держась в тени, и встал в подворотне напротив лавки, откуда было видно и окно спальни, и карету.

Он стоял там долго. Ноги у него замёрзли, потом онемели. Часы на каланче пробили полночь, потом час. В час с четвертью свет в окне спальни погас. Через несколько минут дверь лавки открылась, вышел доктор, за ним Тихон с фонарём. Они о чём-то тихо поговорили на крыльце – Стрешнев не слышал слов, только бархатный низкий голос доктора и робкое бормотание подмастерья. Доктор сел в карету, и карета неслышно тронулась, покатила по площади к Крутому взвозу и растворилась в тумане. Тихон постоял на крыльце, глядя ей вслед, потом ушёл в дом. Засов лёг.

Стрешнев вышел из подворотни, разминая ноги, и пошёл к Глухому переулку. У ворот дома Пестова, прислонившись к столбу, стоял городовой Косточкин – длиннобородый, суровый, в шинели до пят.

– Всё тихо? – спросил Стрешнев.

– Тихо, ваше благородие, – прогудел старовер. – Никто не входил, никто не выходил. Ставни заперты. Свет погасили в десятом часу.

– Хорошо. Стойте.

Он пошёл домой, через весь Нижний город, наверх, по Крутому взвозу, в тумане, который становился всё гуще. Добравшись до Почтовой, он не раздеваясь лёг на кровать и сразу уснул – впервые за много месяцев – тяжело, без снов.

Разбудил его стук в дверь. Было ещё темно. Евдокия Марковна стояла на пороге со свечой, в чепце, с испуганным лицом, а за её спиной, на лестнице, топтался Гришка Клёст, мокрый, запыхавшийся, с таким лицом, что Стрешнев понял всё прежде, чем мальчишка открыл рот.

– Барин, – сказал Гришка. – Ваньки нету.

Стрешнев сел на кровати. Посмотрел на часы. Пять утра.

– Как нету? У двери стоял человек. Ставни были заперты.

– Ставни заперты, барин. А Ваньки нету. Фёкла проснулась – а его на лавке нету. Только окошко в сенях открыто. Маленькое такое окошко, под потолком. Туда кошка разве пролезет. Или ребёнок. А на окошке… – Гришка сглотнул. – На окошке бумажка розовая. Леденцовая.

Стрешнев уже натягивал сапоги.

Во флигеле дома Пестова горел свет, и дверь была распахнута настежь. Во дворе стояли соседи, полуодетые, в накинутых на плечи тулупах, и молчали. Косточкин стоял у ворот, белый как мел, и, увидев Стрешнева, снял фуражку и перекрестился двумя перстами.

– Не уберёг, ваше благородие, – прогудел он. – Вот вам крест, глаз не смыкал. Никто в ворота не входил. Никто.

Внутри флигель был одна-единственная комната с печью и сенями. Фёкла сидела на полу у пустой лавки, где спал сын, и держала в руках его картуз. Она не плакала и не кричала. Она смотрела на картуз. Стрешнев прошёл мимо неё в сени.

Окошко было под самым потолком, в задней стене, выходившей не во двор, а на пустырь за домом, заросший бурьяном и заваленный хламом. Оно было размером с печную заслонку, без рамы, затянутое тряпкой, которую теперь кто-то отодвинул. Под окошком стояла кадка с водой, а на кадке – перевёрнутое ведро. Ступенька. Чтобы ребёнку было удобно вылезти.

Стрешнев встал на кадку, придерживаясь за стену, и выглянул. Снаружи под окном была поленница, высокая, ровная, по ней можно было спуститься на землю, как по лестнице. Бурьян под поленницей был примят. Дальше, через пустырь, к забору, тянулась едва заметная тропка, и туман уже начинал её съедать.

На подоконнике, придавленная щепкой, лежала розовая бумажка. Он взял её осторожно, кончиками пальцев. «Кондитерская Пеклера. Дворянская ул.». Бумажка была сухая. Значит, положили её недавно, туман не успел её промочить. Или – он вдруг подумал – её не клали. Её оставил сам Ванька, развернув леденец, который ему подали в окошко.

– Фёкла, – сказал он, вернувшись в комнату и присев перед ней. – Вы слышали ночью что-нибудь? Голос? Стук? Пение?

Она подняла на него глаза.

– Я спала, – сказала она. – Барин, я спала. Я ж весь день на базаре. Я как убитая спала. Я его к стенке положила, а сама с краю. Чтоб он не перелез. А он перелез.

– Он говорил вам вечером что-нибудь? Про кого-нибудь? Про тётю, про угощение?

Фёкла долго молчала, глядя на картуз.

– Говорил, – сказала она наконец. – Говорил, что кукла, мол, его, теперь он важный. Что раз его в окно поставили, то его теперь в хороший дом возьмут. Я ему подзатыльник дала, чтоб не болтал. – Её губы задрожали. – Я ему подзатыльник дала. Последнее, что я ему дала. Подзатыльник.

– Кто ему сказал про хороший дом?

– Не знаю. Не сказал. – Она прижала картуз к лицу. – Не сказал, барин. Я не спросила.

Стрешнев выпрямился. В открытую дверь было видно, как над Сенной медленно, неохотно светает. Где-то там, за туманом, на углу Кривого переулка, стояла тёмная лавка с пустым местом в витрине. А в его комнате в части, на столе, завёрнутая в его шарф, лежала кукла с сорока тремя веснушками и щербатой улыбкой, которую он снял с витрины, чтобы защитить мальчика, и не защитил.

Глава 6. Требование полицмейстера

Полицмейстер Ковыльска Кирилл Фомич Гаранин принимал в собственном кабинете на втором этаже Управления, в Верхнем городе, на Соборной площади, и кабинет этот был обставлен так, будто его хозяин собирался провести в нём остаток жизни и умереть за письменным столом. Ковёр, бархатные шторы, бюст государя на мраморной колонке, кожаные кресла, шкаф с книгами в одинаковых переплётах, которые, судя по всему, никогда не открывались, и огромный, во всю стену, план губернского города, расчерченный цветными карандашами на участки. Сенная часть на плане была закрашена бурым, и Стрешнев, войдя, сразу отметил это: все остальные части были голубые, зелёные, жёлтые, а Сенная – цвета грязи.

Гаранин встал ему навстречу из-за стола. Это был человек лет пятидесяти пяти, сухой, подтянутый, с прямой спиной кавалериста, с седыми бакенбардами, соединёнными с усами, и с подбородком, выбритым до синевы. Мундир сидел на нём безупречно. Голос был отрывистый, командный, но не грубый.

– Платон Андреевич. Садитесь. Чаю? Нет? Как угодно. – Он сел сам и сложил руки на столе. – Буду краток. Вы знаете, зачем я вас пригласил.

– Догадываюсь.

– Двое детей за неделю. Двое. Обоих, как утверждают, кукольник с Сенной выставил в своём окне накануне исчезновения. Вчера мальчика, сына торговки, увели из запертого дома, при городовом у ворот. Город гудит, Платон Андреевич. Не Сенная – город. Сегодня утром ко мне приезжал предводитель дворянства. Ко мне приезжал городской голова. Губернатор, – Гаранин сделал паузу, – губернатор интересовался. Её превосходительство Ангелина Сергеевна, попечительница Общества призрения бедных детей, крайне обеспокоена. Крайне. А вы сидите в трактире и считаете веснушки на кукле.

Он сказал это без улыбки. Стрешнев промолчал.

– Почему немец не арестован?

– Потому что нет оснований.

– Нет оснований? – Гаранин поднял брови. – Он рисует детей. Он делает с них кукол. Дети пропадают. Он живёт один, с подмастерьем. У него в доме, мне докладывают, есть запертая комната, куда никто не допускается. У него, мне докладывают, двенадцать лет назад при невыясненных обстоятельствах утонула дочь. Он – иностранец, хоть и русский подданный. Что вам ещё нужно? Чтобы он вышел на Сенную площадь с ребёнком в мешке?

– Мне нужно, чтобы он сделал что-нибудь из того, в чём его можно обвинить, – сказал Стрешнев. – Рисовать детей не запрещено законом. Делать кукол не запрещено. Запирать комнату не запрещено. Утрата дочери – не преступление, Кирилл Фомич. Если вы знаете что-либо, что говорит о его причастности к её смерти, я прошу сообщить мне это официально.

Гаранин побарабанил пальцами по столу.

– Не знаю, – сказал он. – Дело было закрыто как несчастный случай. Девочка упала с мостков в половодье. Но говорили разное.

– Говорят всегда разное.

– Платон Андреевич. – Полицмейстер наклонился вперёд. – Я буду с вами откровенен. Я знаю, почему вы здесь. Знаю про ваше петербургское дело. Про часовщика. Мне жаль. Искренне жаль. С каждым может случиться. Но это не значит, что теперь вы должны бояться каждой тени. Следователь, который боится арестовать, – не следователь. Если немец невиновен, это выяснится. Суд выяснит. А пока он под замком, дети на Сенной будут в безопасности. И город успокоится. Понимаете?

Стрешнев смотрел на него. За окном, внизу, на Соборной площади, звонили к обедне, и звон был густой, медный, торжественный, совсем не похожий на тонкий голос колокольчика над дверью Лаубе.

– Часовщик Сизов, – сказал он медленно, – тоже был под замком. Пока он был под замком, город был спокоен. Через полгода в той же части Петербурга убили вторую старуху-процентщицу, тем же способом. Город снова перестал быть спокоен. Но Сизов был под замком, и никто не связал. Сизов умер в остроге от чахотки, через год и два месяца после ареста. Он писал прошения. Я их читал. Я их не слушал, потому что всё сходилось. Его часы нашли у убитой. Его инициалы на часах. Его видели у её дома. У него был долг ей. Всё сходилось, Кирилл Фомич. А потом её племянник напился в кабаке на Лиговке и рассказал, как всё было, в подробностях, которых не знал никто, кроме убийцы. Часы Сизов чинил ей за неделю до того. Инициалы были мастерские, он клеймил ими свою работу. У её дома он был, потому что относил ей часы. А долг – три рубля – она ему простила, потому что он был хороший мастер.

Он замолчал. В кабинете было очень тихо. Гаранин смотрел на него без выражения.

– Всё сходилось, – повторил Стрешнев. – Как и сейчас. Я не хочу, чтобы сходилось. Я хочу знать.

– А пока вы хотите знать, пропадут ещё дети, – сказал Гаранин.

– Пропадут, – согласился Стрешнев. – Если я арестую Лаубе, а Лаубе ни при чём, они будут пропадать дальше, только уже без кукол. И никто не будет знать почему.

Полицмейстер откинулся в кресле. Долго молчал. Потом сказал, уже другим тоном, ровным и холодным:

– Три дня. У вас есть три дня, Платон Андреевич. Если через три дня вы не предъявите мне другого подозреваемого, я буду вынужден обратиться к прокурору с просьбой передать дело другому следователю. Который не будет бояться. Это не угроза. Это забота о городе.

– Я понял вас.

– И ещё. – Гаранин взял со стола какую-то бумагу и тут же положил обратно, не глядя. – Её превосходительство передала, что Общество попечения готово оказать следствию всяческое содействие. Доктор Мерцалов, который состоит в правлении Общества, будет у вас сегодня же. Он врач немца, он может многое рассказать. Прошу вас принять его со всем вниманием. Аристарх Львович – человек, которого в этом городе уважают все. Все. Вы понимаете меня?

– Понимаю.

– Тогда не смею задерживать.

Стрешнев вышел на Соборную площадь. Солнце стояло низко, бледное, будто вырезанное из папиросной бумаги. Нарядная публика выходила из собора: дамы в мехах, офицеры, чиновники, гимназисты. Всё было чисто, светло, благопристойно. Он постоял на ступенях Управления, глядя на этот другой, верхний, город, и подумал, что отсюда Сенной не видно совсем. Её закрывал собор.

Мерцалов приехал в часть в третьем часу. Стрешнев услышал его ещё на лестнице: бархатный голос, раскатистый смех, шутливый разговор с писарем, который вдруг стал услужлив и подобострастен, как никогда при Стрешневе. Доктор вошёл, пригнувшись в низких дверях, в распахнутой шубе, румяный с мороза, и сразу заполнил собой обе тесные комнаты.

– Платон Андреевич! Не помешал? – Он снял шапку, бросил её на подоконник. – Меня прислал наш строгий Кирилл Фомич. Сказал: «Поезжай, Аристарх, помоги новому человеку, он тут ещё ничего не знает». Хотя, по-моему, вы знаете уже больше, чем вся наша полиция за год. – Он сел на стул, который заскрипел под ним, и посерьёзнел. – Ужасная ночь. Ужасная. Я слышал про мальчика. Я ведь был там, на Сенной, почти до утра.

– Я знаю, – сказал Стрешнев. – Я видел вашу карету.

Доктор поднял брови и вдруг рассмеялся – искренне, весело.

– Вы следили за мной? Ну и ну! Вот это следователь! Нет, правда, я восхищён. – Он покачал головой. – Да, я был у Эмиля Карловича. Его мальчишка, Тихон, прибежал ко мне вечером, перепуганный, сказал, что хозяину совсем худо. Я поехал. Застал его в очень дурном состоянии, Платон Андреевич. Приступ сердечной астмы. Он задыхался. Пульс нитевидный. Бред. Он говорил с кем-то по-немецки, звал дочь. Я дал ему камфару, потом опий, чтобы снять возбуждение. Сидел при нём, пока не уснул. Это было около часу ночи. Потом уехал. Если бы я не приехал, он мог бы умереть.

– Около часу ночи он уснул.

– Около часу. Может, в начале второго. И я вам ручаюсь, Платон Андреевич, что после той дозы, что я ему дал, он не мог встать с постели до утра. Физически не мог. Он и сейчас, наверное, ещё спит.