Кукольник с Сенной

– Рай, – повторила Ксения тихо.

– Мы найдём этот дом. Посмотрим на все три закрытые церкви. А потом поговорим с теми, кто ещё может помнить, что говорили пропавшие дети перед тем, как пропасть. Матери. Друзья. Ваши ученики.

– Акулина, – сказала Ксения. – Мать Марфутки. С ней никто толком не говорил, потому что она всегда пьяная. А она, когда трезвая, – умная. Злая, но умная. Я знаю, где её искать по утрам.

Акулину Косую они нашли на паперти Вознесенской церкви, где она сидела каждое утро до поздней обедни, протянув руку и уставив в землю свой единственный зрячий глаз. Второй глаз, правый, был закрыт бельмом и смотрел куда-то вбок и вверх, отчего её и прозвали Косой. Ей было, может быть, тридцать пять лет, но выглядела она на шестьдесят: высохшая, тёмная, с провалившимся ртом, в лохмотьях, поверх которых была накинута мужская шуба без рукавов. От неё пахло сивухой, но сейчас, утром, она была трезва – насколько вообще бывала трезва.

– Ксения Никитична, – сказала она хрипло, увидев учительницу, и её зрячий глаз скользнул по Стрешневу. – А это кто с тобой? Жених?

– Следователь, Акулина. Насчёт Марфутки.

Нищенка засмеялась, и смех её был страшен – беззубый, лающий.

– Насчёт Марфутки, – повторила она. – Полгода прошло. Насчёт Марфутки. Где ж вы были полгода, ваше благородие?

– В Петербурге, – сказал Стрешнев.

Акулина перестала смеяться и посмотрела на него внимательнее.

– Это верно, – сказала она. – Это вас не было. А вот Фрол Ильич был. И Гаранин был. И доктор наш святой был. Все тут были. А Марфутки нету.

– Акулина, – сказала Ксения, присаживаясь рядом с ней на ступеньку, прямо на мокрый камень, не заботясь о платье, – расскажи. Пожалуйста. Как это было. Что она говорила перед тем.

Нищенка помолчала. Её рука, протянутая за подаянием, медленно опустилась на колени.

– Говорила, – сказала она глухо. – Про тётю говорила. Тётя, мол, добрая, приходит к нам на паперть, леденцы даёт. Красные. Петушков на палочке. Тётя, мол, говорит: «Марфуша, хочешь в тёплый дом? Там кроватки беленькие, там кашу дают с маслом, там спят, сколько хочешь, и никто не будит, и мамка там не нужна». – Акулина криво усмехнулась. – Мамка не нужна. Так и сказала. Марфутка мне это пересказала и смеётся: «Мамка, я к тёте уйду, там тебя не будет». Шутила. А я её по губам. – Она помолчала. – Я её по губам, ваше благородие. За то, что мамку не уважает. А через неделю её и нет.

– Ты видела эту тётю? – спросила Ксения.

– Видела. Раз. Издали. Я пьяная была. Помню только – серая. Как мышь серая. И лицо – как блин. Белое. И ни разу не улыбнулась. Даёт леденец, а сама не улыбается. Я ещё подумала: это кто ж так детям даёт – без улыбки?

– Ты говорила об этом кому-нибудь?

– Говорила, – сказала Акулина. – Фролу Ильичу говорила. Он записал. А потом говорила доктору.

Стрешнев почувствовал, как напряглась рядом с ним Ксения.

– Доктору Мерцалову?

– А кому ж ещё. Он меня лечил, у меня тогда нога гнила. Он мне ногу резал, гной выпускал. Я ему и говорю, пока он резал: «Батюшка, у меня девку увели, серая тётка какая-то». А он мне: «Не плачь, Акулина. Серых тёток много. Может, твою Марфушу в приют взяли, в хороший. Может, ей там лучше. Ты подумай, какая у неё с тобой жизнь». – Нищенка снова засмеялась своим лающим смехом. – Какая с тобой жизнь. Правду сказал. Какая со мной жизнь. А только я её мать. Плохая, а мать. – Она вдруг подняла на Ксению свой зрячий глаз, и в нём стояли слёзы. – Найдите мне её. Ксения Никитична. Найдите. Я пить брошу. Вот те крест.

Они ушли с паперти молча. Только у самого спуска Ксения остановилась и сказала, не глядя на Стрешнева:

– «Может, ей там лучше». Он сказал ей: «Может, ей там лучше».

– Это ещё ничего не значит, – сказал Стрешнев, и сам услышал, как устало и пусто звучат эти слова.

– Перестаньте это говорить, – сказала Ксения. – Пожалуйста. Хотя бы мне.

Он промолчал.

Остаток дня они обходили закрытые церкви. Ильинская, на Выгоне, оказалась маленькой деревянной церквушкой с покосившейся колокольней, заколоченной, окружённой старыми могилами, заросшими бурьяном. Подвала у неё не было, окон в два ряда – тоже. Кирха на Немецкой улице была аккуратная, кирпичная, со шпилем, на котором и правда сидел жестяной петух; пастор, сухонький старичок, говоривший по-русски с таким же акцентом, как Лаубе, показал им подвал – крохотный, с углём и старыми скамьями – и сказал, что Эмиля Карловича знает много лет, что Эмиль Карлович не ходит в кирху с тех пор, как похоронил дочь, и что он не верит, «никогда, ни одной минуты», что Эмиль Карлович может причинить зло ребёнку.

К Сретенскому подворью они пришли в сумерках.

Оно стояло у самой реки, ниже Сенной, за пристанью и холодными складами, в месте, куда не вела ни одна мощёная улица – только разбитая колёсами грунтовая дорога, по которой возили бочки и тюки. Высокая кирпичная стена, кое-где обвалившаяся, обносила квадратный двор. За стеной виднелись крыши – длинные, низкие, складские – и над ними, в середине, тёмная узкая колокольня с острым шатровым верхом. Креста на верхушке не было. А чуть ниже шатра, на четырёх гранях колокольни, темнели круглые пятна – там, где когда-то, наверное, были часы, а теперь остались только пустые круги в кладке, заложенные кирпичом.

Ксения остановилась и схватила Стрешнева за рукав.

– Часы, – прошептала она. – Вы были правы. Часы.

Ворота подворья были заперты на цепь с замком. На воротах висела жестяная доска: «Склады купца Ферапонтова. Посторонним вход воспрещён». Сквозь щель между створками был виден двор: штабели бочек, телега без колёс, кучи угля и, в глубине, длинное двухэтажное здание бывших монашеских келий, с нижним рядом окон, ушедших в землю почти по самые подоконники. Окна были заколочены досками. Все, кроме одного.

В одном окне, крайнем слева, в полуподвале, теплился слабый, жёлтый, едва заметный свет.

Они стояли у ворот и смотрели на этот свет, и не говорили ни слова. Потом из-за угла здания вышел человек с фонарём – старик в тулупе, сгорбленный, – прошёл по двору, остановился, поднял фонарь и посмотрел в сторону ворот. Стрешнев отступил в тень и потянул Ксению за собой. Старик постоял, прислушиваясь, потом опустил фонарь и ушёл обратно за угол.

Когда они снова выглянули, свет в полуподвальном окне погас.

– Надо идти туда, – сказала Ксения. – Сейчас. Перелезть через стену. Там провал, вон, левее.

– Нет.

– Почему? Там свет! Там кто-то есть!

– Там сторож, – сказал Стрешнев. – И, может быть, ещё кто-то. Если мы сейчас полезем через стену, нас примут за воров. Или не примут, а просто поймут, что мы были. И тогда к утру там не будет ничего, кроме бочек и угля. Если они там есть, Ксения Никитична, они уйдут. Их уведут. И мы никогда их не найдём.

Она смотрела на него с отчаянием. Он видел, что она хочет спорить, и видел, что понимает: он прав.

– Тогда что?

– Тогда я узнаю, кто такой купец Ферапонтов, кому он сдаёт эти склады, кто здесь сторожем и с каких пор. И вернусь с бумагой. И с людьми.

– А если поздно будет?

Он не ответил.

В часть они пришли затемно. Гусёк сидел внизу, у дежурного, и пил чай из блюдца, громко прихлёбывая. Увидев Стрешнева с учительницей, он поставил блюдце и поднялся.

– Фрол Ильич, – сказал Стрешнев, – что вы знаете о Сретенском подворье?

Надзиратель моргнул.

– О подворье? А чего о нём знать, ваше благородие. Склады. Ферапонтов там держит соль, рогожи, бочки. Сторож у него Ермил, глухой как пень, старик. Туда никто не ходит. Место гиблое. После холеры там, говорят, монахов прямо в подвалах и закапывали, не успевали на кладбище возить. Бабы детей пугают: «Будешь баловать – в Сретенское отдам».

– Ферапонтов – кто он?

– Купец первой гильдии. Хлебом торгует, солью. Член городской думы. В Обществе попечения состоит, в правлении. Жертвует много. – Гусёк помолчал. – Вы чего там нашли, ваше благородие?

– Свет, – сказал Стрешнев. – В подвальном окне. В здании, где все окна заколочены.

Надзиратель долго смотрел на него. Потом медленно опустился обратно на лавку.

– Свет, – повторил он. – Мало ли. Ермил греется. Или бродяги залезли.

– Может быть. Мне нужно туда попасть. Законно. Утром.

– Утром, – сказал Гусёк, – вам нужна будет бумага на склад купца первой гильдии, гласного думы и члена правления Общества. Её подпишет товарищ прокурора. А товарищ прокурора, прежде чем подписать, спросит полицмейстера. А полицмейстер… – он не договорил и снова взял блюдце. – К обеду Ферапонтов будет знать, что вы придёте. К вечеру там будут одни бочки.

Ксения стояла у двери и молчала. Стрешнев смотрел на надзирателя и понимал, что тот прав. Абсолютно, безнадёжно прав.

– Тогда я пойду без бумаги, – сказал он.

– Без бумаги – это самоуправство, ваше благородие. Вас за это со службы. И всё, что найдёте, суд не примет.

– Тогда пусть будет с бумагой, – сказал Стрешнев. – Но не от прокурора. Фрол Ильич, у вас есть право осмотра нежилых помещений на предмет пожарной безопасности?

Гусёк поставил блюдце. В его маленьких глазках что-то медленно зажглось.

– Есть, – сказал он. – Пожарный осмотр. Раз в год. Подворье у меня в этом году… – он почесал затылок, – не осмотрено. Запамятовал.

– Тогда завтра на рассвете, Фрол Ильич, вы проведёте пожарный осмотр. А я пойду с вами. Как частное лицо. Любопытствующее.

Надзиратель хмыкнул. Потом засмеялся – тихо, утробно, тряся животом.

– Ох, ваше благородие, – сказал он. – Ох, доведёте вы меня до беды. Ладно. На рассвете.

Глава 10. Пожарный осмотр

Они вышли из части в шестом часу утра, в темноте, втроём: Гусёк в полной форме, с бляхой и с книгой пожарных осмотров под мышкой, городовой Рябов, тот самый, непьющий по причине язвы, с фонарём, и Стрешнев в старой шинели надзирателя, которую тот снова ему одолжил, и в картузе, надвинутом на глаза. Гусёк оглядел его, крякнул и сказал, что в таком виде его благородие похож на околоточного писаря, проигравшегося в карты, и что это как раз то, что нужно.

Ночью подморозило. Грязь на Сенной схватилась ледяной коркой, лужи затянуло стеклом, и шаги звучали гулко, как в пустой церкви. Площадь спала. Только у Хлудовской крепости, у дверей, уже стояли первые ночлежники, которых выгнали раньше времени, и курили, кашляя, в кулак. Лавка Лаубе на углу была темна, витрина с выбитым стеклом заколочена досками крест-накрест – это Тихон сделал позавчера, – и куклы за досками были не видны.

Они спустились к реке по Кривому переулку, мимо пристани, где у причала покачивались пустые баржи, мимо холодных складов, длинных, бревенчатых, с висячими замками на воротах. Река дышала холодом. Над водой стоял пар, и из пара выступали чёрные сваи, будто ноги огромного зверя, вошедшего в воду по колено. Потом склады кончились, и дорога пошла вдоль кирпичной стены подворья.

Ворота были заперты, как и вчера. Гусёк постучал в них кулаком, потом ногой, потом снова кулаком. Долго никто не отзывался. Потом за воротами послышалось шарканье, звякнула цепь, и в щели между створками показался фонарь, а за фонарём – морщинистое, заросшее седой щетиной лицо с мутными слезящимися глазами.

– Чего? – сказал старик. Голос был громкий, неровный, как у всех глухих. – Чего надо?

– Пожарный осмотр! – рявкнул Гусёк ему прямо в ухо. – Полиция! Открывай, Ермил!

– Чего?

– Пожарный! Осмотр!

Старик долго смотрел на бляху, на мундир, на книгу под мышкой надзирателя. Потом пожевал губами.

– Хозяин не велел, – сказал он.

– Хозяин не велел полиции? – Гусёк побагровел. – Ты что, старый, в острог захотел? Открывай, тебе говорят!

Ермил ещё постоял, пожевал. Потом, ворча, загремел цепью.

Двор подворья в утренних сумерках казался больше, чем вчера сквозь щель. Он был квадратный, мощёный булыжником, сквозь который пробивалась мёрзлая трава. Справа и слева тянулись склады – бывшие монастырские амбары, длинные, низкие, с широкими дверями. Прямо, в глубине, стояло двухэтажное здание келий. Колокольня поднималась из его середины, тёмная, с пустыми кругами от часов. Слева от келий, за углом, была ещё какая-то пристройка – видимо, бывшая трапезная или поварня, приземистая, с толстыми стенами и маленькими окошками.

– С чего начнём, Фрол Ильич? – спросил Стрешнев негромко.

– А с порядку, ваше благородие. – Надзиратель раскрыл книгу. – Пожарный осмотр начинается с печей и дымоходов. Где печи – там и начнём.

Они начали со складов. Гусёк ходил важно, медленно, заглядывал в каждый угол, стучал по стенам, нюхал воздух, записывал что-то в книгу. Склады были полны: бочки с солью, кули с рогожами, мешки с чем-то сыпучим, бухты верёвок. Пахло сыростью, солью и мышами. Ни следа людей. Ни следа детей. Ермил ходил за ними с фонарём и что-то бормотал.

Потом пошли в здание келий.

Дверь была не заперта. Внутри был длинный коридор с низким сводчатым потолком, по обеим сторонам – двери, бывшие кельи. Почти все пустые. В одних – хлам, ломаные стулья, рамы, какие-то сундуки. В других – ничего, только голые стены с остатками побелки и чёрными пятнами сырости. На втором этаже – то же. Здание было мёртвое, брошенное, давно никем не жилое.

– Подвал, – сказал Стрешнев. – Окно, где был свет, – в подвале. Крайнее слева.

Гусёк кивнул и повернулся к сторожу.

– Подвал! – крикнул он. – Где вход в подвал?

Ермил смотрел на него, не понимая или делая вид, что не понимает. Гусёк повторил, показывая пальцем вниз. Старик наконец кивнул и повёл их в конец коридора, к лестнице, уходившей вниз, в темноту.

Подвал был большой – больше, чем всё здание наверху, как показалось Стрешневу, – и состоял из нескольких помещений, соединённых низкими арками. Своды здесь были кирпичные, старые, почерневшие от времени и сырости. Пол – каменный, плиточный. Воздух – холодный, неподвижный, затхлый. Рябов поднял фонарь, и свет выхватил из темноты то, что лежало вдоль стен: снова бочки, снова мешки, снова хлам.

Крайнее левое помещение было небольшим, сводчатым, с одним окном под потолком, тем самым окном, которое выходило на двор вровень с землёй. Окно было не заколочено, а только затянуто изнутри рогожей. В помещении стояла железная печурка с трубой, выведенной в окно, лежанка из досок, покрытая тулупом, стол, на столе – чугунок, кружка, полкаравая хлеба и огарок свечи.

– Это его, – сказал Гусёк, оборачиваясь к сторожу. – Ты здесь живёшь, Ермил?

Старик понял вопрос по жесту и закивал.

– Тут. Тут живу. Тепло тут. Наверху холодно.

Стрешнев стоял посреди каморки и оглядывался. Ничего. Лежанка, печь, хлеб. Огарок. Вчерашний свет. Старик греется, как и сказал Гусёк. Всё просто.

Он подошёл к столу. Посмотрел на огарок. Сальная свеча, дешёвая, оплывшая, с чёрным фитилём. Он поднял глаза на стену над столом. На стене, на гвозде, висел образок – тёмный, без оклада. Под образком, на кирпиче, тянулись потёки воска. Не сала – воска. Светлые, полупрозрачные, медового цвета, застывшие длинными каплями. Он тронул один пальцем. Воск был свежий, мягкий, податливый, совсем не такой, как старый, который крошится. Кто-то недавно, может быть вчера, ставил здесь восковую свечу. Не сальную, которую может позволить себе сторож, а восковую, церковную, по пятаку за штуку.

– Фрол Ильич, – сказал он тихо. – Посмотрите.

Гусёк посмотрел и нахмурился.

– Воск, – сказал он. – Ну и что? Может, он лампадку теплит. Свечку перед образом.

– Сальную на столе, восковую перед образом? Сторож, у которого на столе полкаравая чёрного хлеба?

Гусёк промолчал.

Стрешнев опустился на корточки и стал осматривать пол. Каменные плиты, щели между ними забиты грязью. Под лежанкой – пыль, мышиный помёт, старые обмотки. Он отодвинул лежанку. Ермил за его спиной что-то забормотал, громче, тревожнее. Под лежанкой, у самой стены, в щели между плитами, было что-то маленькое, яркое. Он поддел его ногтем.

Это была лента. Узкая, атласная, синяя, длиной в ладонь. Один конец обтрёпан, другой – аккуратно обрезан ножницами. Такие ленты вплетают в косы девочкам.

Он поднялся, держа ленту на ладони, и повернулся к сторожу.

– Чьё это?

Ермил смотрел на ленту. Его мутные глаза моргнули раз, другой. Лицо его, морщинистое, заросшее, вдруг стало совершенно пустым, как у человека, который заранее решил ничего не понимать.