Кукольник с Сенной

В камере для задержанных, на нижнем этаже, Стрешнев остался с кукольником наедине на пять минут, пока Гусёк оформлял бумаги. Лаубе сидел на нарах, положив куклу рядом с собой, и смотрел в стену.

– Кто ещё смотрел на Лушу? – спросил Стрешнев.

Лаубе долго не отвечал.

– Женщина, – сказал он наконец. – Я видел её несколько раз. В сентябре. Она стояла у колонки, у Хлудова. Не набирала воду, просто стояла. Смотрела на детей. На девочку. Потом подошла, дала ей что-то. Леденец, может быть. Я рисовал девочку и видел. Я подумал – может, тётка. Родня. Мало ли.

– Как она выглядела?

– Серое платье. Серый платок. Низко, по лоб. Лицо – широкое, бледное. Неподвижное. – Он помолчал. – Я художник, господин следователь. Я запоминаю лица. Это лицо я запомнил, потому что оно было как у куклы. Плохой куклы. Фабричной. Ничего не выражало. Совсем ничего. Мне стало страшно на него смотреть, и я не стал рисовать.

Стрешнев вспомнил ночлежку Хлудова, перегородку, широкое бледное лицо под серым платком, наклон головы – бесстрастный, кукольный.

– Почему вы не сказали мне раньше?

– Вы не спрашивали, – сказал Лаубе. – Вы спрашивали про меня.

Глава 8. Острог

Устинью Чижову привели на опознание в тот же вечер. Стрешнев разложил вещи на столе в своей комнате наверху, под лампой: ведро отдельно, платок отдельно, на чистом листе бумаги. Он хотел, чтобы при опознании были понятые, и они были – всё тот же писарь консистории, которому, кажется, нравилось быть при деле, и квартирная хозяйка Ксении Никитичны, глухая старуха Лапина, которую Гусёк привёл неизвестно зачем, сказав только: «Она глухая, ваше благородие, зато видит всё». Сама Ксения Никитична пришла тоже, без приглашения, и встала у двери, скрестив руки, и Стрешнев не стал её выгонять.

Устинья вошла, увидела ведро и остановилась.

Она не бросилась к нему. Она подошла медленно, как подходят к постели больного, и протянула руку, и тронула гнутую ручку. Провела пальцем по вмятине на боку.

– Наше, – сказала она. – Это я уронила с крыльца, весной. Вот вмятина. А ручку Луша погнула, когда на санках возила. Наше.

– Вы уверены?

– Наше, барин.

Он кивнул писарю, и тот записал. Потом Стрешнев взял со стола платок, развернул его и подал ей.

Устинья взяла. Расправила на ладонях. Посмотрела. И Стрешнев увидел, как меняется её лицо: как недоумение сменяет горе, а потом сквозь недоумение проступает что-то вроде испуга.

– Это не её, – сказала она.

В комнате стало тихо.

– Как – не её? – спросил Гусёк.

– Не её. – Устинья мяла платок в пальцах. – Такой же. Синий. Горох белый. А не её. Её я на пасху брала, он уж стираный-перестираный, вылинял, синий стал как голубой. А этот – новый. Глядите, какой синий. И край. У Луши край подрубленный был, я сама подрубала, крупным стежком, потому что он сыпался. А тут машинный. И в углу у неё дырочка была штопаная, она его на гвоздь посадила, я штопала красной ниткой, другой не было. Тут нету. – Она подняла глаза на Стрешнева. – Это не Лушин, барин. Это кто-то такой же купил. Нарочно.

– Нарочно, – повторил Стрешнев.

Он взял платок из её рук и поднёс к лампе. Устинья была права. Ткань была новая, ни разу не стиранная, с той жёсткой, крахмальной свежестью, какая бывает только у фабричного товара с прилавка. Край был подрублен машинной строчкой. Ни штопки, ни следов носки.

– Значит, кто-то знал, какой у неё платок, – сказала Ксения Никитична от двери. – Кто-то знал точно. Цвет, горошину. И пошёл и купил такой же. Чтобы подложить.

– Знал не точно, – сказал Стрешнев. – Не знал, что он вылинял. Не знал про штопку. Знал только цвет и рисунок. Как будто видел не сам платок, а описание. Или…

Он не договорил. Ксения смотрела на него, и он видел, что она поняла.

– Или куклу, – сказала она.

– Или куклу. Или рисунок. В альбоме Лаубе под портретом Луши написано: «Синий, белый горох». Слово в слово.

Устинья переводила взгляд с одного на другого и не понимала. Потом поняла – или не поняла, а просто почувствовала, что говорят о чём-то, что даёт надежду, – и схватила Стрешнева за руку.

– Барин. Значит, не он? Не немец?

– Я не знаю, Устинья. Но это значит, что кто-то хотел, чтобы мы думали на немца. А если бы немец был виноват, никому не нужно было бы этого хотеть.

Она смотрела на него, и губы её дрожали. Потом она отпустила его руку и сказала совсем тихо:

– Ведро-то наше. Ведро-то у них было, барин. Значит, и она у них.

Это было правдой, и это было самое страшное, что прозвучало за весь вечер. Стрешнев не ответил. Он записал в протокол всё: вмятину, ручку, машинный шов, отсутствие штопки, цвет. Понятые подписали. Старуха Лапина, которая не слышала ни слова, подписала крестиком, а потом вдруг сказала громко, на всю комнату, как говорят глухие: «Новый платок-то. Лавочный. Такие у Сазонова в рядах по двугривенному», – и все обернулись к ней, а она пожала плечами и ушла.

Когда все разошлись, Ксения Никитична не ушла. Она стояла у двери, пока Стрешнев запирал вещи в шкаф и опечатывал, а потом сказала, не глядя на него:

– Проводите меня. Уже темно.

Они вышли вместе. Сенная была пуста и черна, только у «Якоря» светилось окно и пьяный голос тянул что-то бесконечное про ямщика. Ксения шла быстро, твёрдо ступая по мосткам, и он едва поспевал за ней.

– Вы ведь знали, что ведро подброшено, – сказала она. – Ещё там, в подвале. Мне Фрол Ильич рассказал. Про пыль. И всё равно арестовали.

– Если бы не я, арестовал бы Гаранин. И в протоколе не было бы пыли.

– Это вы себе так объясняете?

Он помолчал.

– Да. Это я себе так объясняю.

Она замедлила шаг. Посмотрела на него сбоку, в темноте, и он не видел её лица, только бледное пятно и блеск глаз.

– Простите, – сказала она. – Я злая сегодня. Я весь день злая. Я думала про Лушин рисунок. Я перерыла всю коробку и не нашла. Там сто листов, они все перемешались, я их сваливала как попало. Я найду. Я завтра с утра сяду и найду.

– Я не тороплю вас.

– А надо бы торопить, – сказала она. – Надо бы.

Они поднимались по Вознесенскому спуску. Здесь уже было светлее, горел газовый фонарь у церкви, и в его свете он увидел, что она устала, смертельно устала, и что держится она на одном упрямстве.

– Почему вы этим занимаетесь? – спросил он. – Школой. Сенной. Вы могли бы учить в гимназии. Или выйти замуж за какого-нибудь доброго акцизного чиновника и разливать чай.

Она коротко засмеялась.

– Акцизный чиновник у меня был. Предлагался. Тётушка нашла. – Она помолчала. – Мой отец был сельским учителем в Вятской губернии. Двадцать лет учил крестьянских детей. Бесплатно почти. Умер от тифа, заразился от ученика. Я с ним сидела. Он перед смертью говорил: «Ксеня, их никто не видит. Их считают, как скот, по головам. А каждый – отдельный». Вот. – Она пожала плечами. – Я не умею ничего другого. Я умею видеть, что каждый отдельный. Это не так уж много.

– Это очень много, – сказал Стрешнев.

Она остановилась у калитки флигеля Лапиной и обернулась к нему.

– А вы? Почему вы этим занимаетесь? После часовщика. Вы могли бы уйти. Вас, наверное, отпустили бы.

– Отпустили бы, – согласился он. – Я подал прошение. Мне отказали. Сказали: отправляйтесь в провинцию и подумайте. Я думаю.

– И что надумали?

Он смотрел на неё, на её упрямое, усталое лицо, на снег, который начинал падать, первый, редкий, и таял у неё на волосах.

– Что если я уйду, – сказал он медленно, – то Сизов умер зря. А если останусь и буду ошибаться дальше, то он тоже умер зря. Остаётся только один способ, чтобы не зря. Не ошибаться больше. Хотя бы раз.

Ксения долго молчала.

– Вы странный человек, Платон Андреевич, – сказала она наконец. – Доброй ночи.

И ушла, и калитка стукнула за ней, а он ещё постоял под фонарём, пока в окне флигеля не загорелась свеча.

На следующее утро Лаубе перевели в губернский тюремный замок.

Острог стоял на северной окраине Ковыльска, за Острожным рвом, на голом холме, где ветер не утихал никогда. Это было старое, екатерининских времён, здание жёлтого кирпича, четырёхугольное, с круглыми башнями по углам и с церковью посреди двора, и издали оно было похоже на крепость, а вблизи – на огромный каменный сундук. Стрешнев приехал туда на извозчике, через весь город, и всю дорогу думал о том, что ведёт эту же дорогу второй раз в жизни, только в другом городе и с другим человеком.

Его провели по длинному коридору с низкими сводами, где пахло известью, мочой и кислыми щами, в комнату для допросов: голые стены, стол, две лавки, решётка на окне. Через пять минут надзиратель привёл Лаубе.

Кукольник был в арестантском халате поверх своей рубашки. Галстук у него отобрали, очки оставили. Он сел на лавку напротив Стрешнева и положил руки на стол. Руки дрожали – мелко, едва заметно, как дрожат у стариков с больным сердцем.

– Вас не обижают? – спросил Стрешнев.

– Нет. Меня посадили одного. Надзиратель сказал – чтобы другие не убили. Здесь тоже знают про кукольника. – Он слабо улыбнулся. – Куклу отобрали. Минну. Сказали – не положено.

– Я попробую вернуть.

– Не надо. Пусть лежит. Ей там лучше, чем здесь.

Стрешнев рассказал ему про платок. Лаубе слушал, не перебивая, и его лицо оставалось неподвижным, только пальцы на столе сжимались и разжимались.

– Значит, кто-то видел мой альбом, – сказал он, когда Стрешнев кончил.

– Кто мог его видеть?

– Покупатели иногда. Если просят. Учительница видела. Вы. Доктор. – Он помолчал. – Тихон. Тихон видит его каждый день. Он учится по нему. Копирует. Я учу его рисовать. Он рисует плохо, но старательно. Я велю ему копировать мои рисунки, чтобы набил руку.

– Копировать, – повторил Стрешнев. – Куда копирует? На отдельные листы?

– В свою тетрадь. Или на листы, да. Не знаю. Я не проверяю. Он приносит, я смотрю, говорю, что не так. Потом он уносит.

– Куда уносит?

Лаубе поднял на него глаза.

– Я не знаю, – сказал он медленно. – Я никогда не спрашивал.

Они помолчали. За окном, за решёткой, свистел ветер, и где-то во дворе острога били в рельс – звали к обеду.

– Эмиль Карлович, – сказал Стрешнев, – в ночь, когда пропал Ванька Ершов, у вас был доктор Мерцалов. Он говорит, что вы были в бреду, что он дал вам опий и сидел при вас до часу ночи. Вы помните это?

Лаубе нахмурился.

– Помню, что было плохо. Задыхался. Тихон бегал. Потом доктор. Потом… – он поднёс пальцы ко лбу. – Потом ничего. Как провал. Я проснулся днём. Тихон сказал, что приходили вы и сняли куклу.

– Это часто бывает? Провалы?

Кукольник долго молчал.

– Последний год – часто, – сказал он наконец. – После капель. Доктор даёт мне капли, от сердца и для сна. Я сплю после них, как мёртвый. Иногда сутки. Просыпаюсь – и не помню, что было вечером. Тихон говорит, что я разговаривал, ходил даже. А я не помню.

– Ходили? Куда?

– По дому. Наверх. К Минне. – Он слабо пожал плечами. – Тихон говорит. Я не знаю.

Стрешнев записал. «Капли Мерцалова. Провалы памяти. Тихон говорит, что Л. ходил ночью. Проверить». Он писал и чувствовал, как внутри поднимается неприятный холодок. Если кукольник не помнит своих ночей, то кукольник не может за них поручиться. Если не может поручиться, значит, всё, что он говорит о себе, – только то, что ему сказали другие. Доктор. Подмастерье. Это было удобно. Слишком удобно, и неясно для кого.

– Вы доверяете доктору Мерцалову?

– Он лечит меня двенадцать лет, – сказал Лаубе. – С тех пор как… С тех пор. Он лечил мою жену, когда она умирала. Он был добр. Он единственный приходил, когда все отвернулись. Немец, у которого утонула дочь, – говорили, что это я её утопил. Вы знаете? Говорили. Я сам слышал. А доктор приходил. Сидел. Говорил со мной. Он сказал мне тогда: «Делайте её, Эмиль Карлович. Делайте её каждый год. Это вам поможет». Это он придумал. Про кукол на год старше.

Стрешнев поднял голову от записи.

– Это была его мысль?

– Его. Он сказал – это лечение. Чтобы горе нашло выход. Я сначала не хотел. Потом сделал первую. И стало легче. Немного. – Кукольник помолчал. – Он хороший врач. Он знает, как устроена душа.

– Да, – сказал Стрешнев. – Похоже, что знает.

Он помолчал, собираясь с мыслями, а потом спросил о другом:

– Женщина в сером, которую вы видели у колонки. Вы её видели где-нибудь ещё?

Лаубе подумал.

– Нет. Только у колонки. Несколько раз. В сентябре и в начале октября.

– Я видел похожую женщину с доктором Мерцаловым. В ночлежке Хлудова. Она помогала ему на приёме. Сестра милосердия из его приюта.

Кукольник смотрел на него, и Стрешнев видел, как до него доходит. Медленно. Как будто сквозь толщу воды. И видел, как кукольник сопротивляется этому, всем своим существом, всей своей двенадцатилетней благодарностью.

– Нет, – сказал Лаубе. – Нет. Вы ошибаетесь. Мало ли женщин в сером.

– Мало ли, – согласился Стрешнев. – Я сам себе это говорю. Каждый день.

Товарищ прокурора окружного суда Модест Ильич Воскобойников принял его в тот же день, после обеда, в своём кабинете в здании суда. Он был молод, моложе Стрешнева, румян, с пушистыми бакенбардами и с манерой говорить, растягивая слова, которая в Петербурге считалась признаком хорошего тона, а здесь, в Ковыльске, звучала как пародия. Он прочёл протокол обыска, прочёл протокол опознания, отложил оба листа и сложил пальцы домиком.

– Пыль, – сказал он. – Платок не тот. Штопки нет. Ну что ж. Очень тонко, Платон Андреевич. Очень по-петербургски. Но ведро-то мать опознала?

– Опознала.

– Ведро нашли в подвале обвиняемого?

– Подозреваемого. Да.

– Ну вот. – Воскобойников развёл руками. – А платок… Мать в горе. Мать могла забыть, какой у дочери был платок. Может, у девочки было два платка. Может, немец сам купил новый, чтобы сделать куклу похожей, а старый выбросил. Может быть что угодно. Вы же понимаете, как это будет выглядеть на суде? Присяжные увидят ведро. Присяжные увидят комнату с двенадцатью куклами покойной дочери. Присяжные услышат, что дети пропадали после того, как их куклы появлялись в его окне. А вы будете говорить им про пыль.

– Мальчика Ершова он увести не мог. Он был в беспамятстве. Это подтверждает доктор Мерцалов, который сидел при нём.

– До часу ночи, – сказал Воскобойников. – А мальчик пропал когда? Ночью. Мать проснулась в пять. Четыре часа, Платон Андреевич. Опий проходит. Люди встают. А ещё у немца есть подмастерье. Вы сами пишете: «Тихон говорит, что Лаубе ходил ночью». Ходил. Ночью. Вы понимаете, что вы сами себе пишете?

Стрешнев понимал. Он понимал это с того самого мгновения, как записал эти слова в остроге. Каждая нить, за которую он тянул, чтобы распутать узел вокруг кукольника, только затягивала его туже. Каждое свидетельство в пользу Лаубе тут же, в тех же устах, оборачивалось свидетельством против. Доктор давал алиби – и тут же говорил «сам – нет». Подмастерье защищал хозяина – и тут же рассказывал, что хозяин бродит по ночам. Это было похоже на шахматную задачу, где каждый ход белых уже предусмотрен чёрными.

– Модест Ильич, – сказал он, – я прошу вас об одном. Не торопиться с обвинительным заключением. Дайте мне время. Если Лаубе виновен, я это докажу. Если нет – я найду того, кто подбросил ведро.

Воскобойников смотрел на него с вежливым любопытством, как смотрят на редкое насекомое.

– Вы знаете, – сказал он, – мне писали о вас из Петербурга. Мой однокашник служит в департаменте. Он писал, что вы были лучшим следователем в Казанской части. Лучшим. А потом – часовщик. – Он помолчал. – И что после часовщика вы уже не могли ни одного дела довести до конца. Всё сомневались. Всё проверяли. Всё искали пыль.

Стрешнев молчал.

– Я дам вам время, – сказал Воскобойников. – Две недели. Немец посидит в остроге, это ему не повредит, а город успокоится. Но если через две недели вы не принесёте мне другого виновного, с другим ведром, – я передам дело в суд. А вас, Платон Андреевич, попрошу подумать о прошении об отставке. Не обижайтесь. Я говорю как друг.

Стрешнев вышел из суда в сумерках. Снова шёл снег, как и накануне, мокрый, редкий, тающий, не долетая до земли. Он поднял воротник и пошёл вниз, к Сенной, сам не зная зачем. Ему некуда было торопиться и некуда было идти, кроме этой площади. У лавки Лаубе, на углу Кривого переулка, было темно. Витрину кто-то разбил – правое стекло, где раньше стоял Ванька, – и в дыру задувал снег, ложился на зелёный бархат, на кружевные платья, на восковые лица. Куклы сидели в темноте, засыпаемые снегом, и смотрели на площадь.

Перед витриной стояла Устинья. Без платка, с непокрытой головой, на которой таял снег. Она смотрела на куклу в синем платочке, которая всё так же сидела в левом нижнем углу, и шевелила губами.

Стрешнев подошёл и встал рядом. Она не обернулась.

– Я ей говорю, что ведро нашлось, – сказала Устинья. – Чтобы не волновалась. Что ведро у меня. Что вернётся – будет с чем по воду ходить.

Стрешнев снял пальто и накинул ей на плечи. Она не заметила.

Так они стояли вдвоём перед разбитой витриной, мужчина без пальто и женщина без платка, и снег падал на них и на кукол одинаково, не разбирая, кто живой, а кто восковой. Потом Устинья вздохнула, сняла с плеч пальто, вернула ему, не говоря ни слова, и пошла домой, к пустой лавке у стены, где спала дочь. А Стрешнев остался и стоял, пока не перестал чувствовать рук, и думал о двух неделях, которые ему дали, и о том, что две недели – это четырнадцать ночей.

Глава 9. Дом, где все спят

Ксения Никитична нашла рисунок на третий день, в субботу, и принесла его в часть сама, рано утром, когда Стрешнев ещё не успел снять пальто. Она вошла без стука, раскрасневшаяся от мороза и от быстрой ходьбы, с выбившейся из-под шляпки прядью, и положила на стол перед ним лист серой обёрточной бумаги, сложенный вдвое.

– Вот, – сказала она. – Он был не в коробке. Он был в моём молитвеннике. Я сама его туда положила, тогда, в тот день. Чтобы показать отцу Василию. И забыла. Я его по всей квартире искала, а он лежал в молитвеннике.

Стрешнев развернул лист.

Рисунок был сделан цветными карандашами – Ксения раздавала их детям по одному на стол, и они передавали друг другу, – но цветов было немного: серый, синий, коричневый, и только в одном месте красный. Детская рука, неумелая, старательная, с нажимом. Посередине листа стоял дом. Большой, длинный, в два ряда окон, и нижний ряд окон был нарисован странно – наполовину ушедшим в землю, будто дом стоял по пояс в сугробе. Над домом торчала узкая башенка с острым верхом, но без креста, а на месте креста было нарисовано что-то вроде круглого пятна, закрашенного серым. Окна нижнего ряда были большие, и в каждом окне Луша нарисовала то, о чём говорила Ксения: кровать, на кровати – маленькую фигурку с закрытыми глазами, две чёрточки вместо глаз, и одеяло до подбородка. Шесть окон. Шесть кроватей. Шесть спящих.

Справа от дома стояла фигура в сером, большая, выше дома, с широким кругом вместо лица, без рта. А в руке у неё было что-то красное, маленькое, круглое. Леденец. Красный был единственным ярким пятном на всём листе.

А слева, у самого края, совсем маленький, был нарисован ещё один человечек – коричневый, с бородой. Он сидел на чём-то вроде стула и держал в руках книгу. Или альбом.

Внизу, печатными буквами, вкривь и вкось, было подписано: «ДОМ ГДЕ ВСЕ СПЯТ». И ниже, другим нажимом, будто дописано потом: «МАРФУТКА ТУТ».

Стрешнев смотрел на рисунок долго. Ксения стояла рядом и молчала. В углу комнаты потрескивала печь, которую утром затопил дежурный.

– Башня без креста, – сказал он наконец. – Это церковь. Или колокольня. Но без креста.

– Закрытая церковь, – сказала Ксения. – Я думала об этом всю ночь. В Ковыльске три таких. Старая кладбищенская, Ильинская, на Выгоне, её закрыли, когда построили новую. Потом лютеранская кирха на Немецкой улице, она не закрыта, но у неё нет креста, у неё флюгер-петух. И Сретенское подворье, у реки. Там была домовая церковь, при монашеском подворье, её закрыли после холеры в шестьдесят шестом году, когда монахи все перемёрли. Крест сняли. Подворье купил кто-то из купцов под склады.

– А это что? – Стрешнев показал на серое пятно на верхушке башни.

– Не знаю. Может, она хотела нарисовать купол. Или петуха. Не получилось и замазала.

– Или часы, – сказал Стрешнев.

Ксения посмотрела на него.

– Часы?

– Круглое. На башне. Если не крест и не петух – то часы.

Она нахмурилась, вспоминая.

– На Ильинской церкви часов нет. На кирхе нет. А на Сретенском… – она прикусила губу. – Я не знаю. Я там была один раз, давно. Там склады, туда не ходят.

– А этот? – Он показал на бородатого человечка с книгой.

– Не знаю, – сказала Ксения. – Я думала… Я подумала сначала, что это Лаубе. Борода. Альбом. Сидит, рисует. – Она помолчала. – Это ведь против него, да? Если это он. Если Луша знала, что он связан с этим домом.

– Или это значит, что Луша знала: кто-то сидит в этом доме с альбомом, – сказал Стрешнев. – Кто угодно. С бородой.

– У половины мужчин в Ковыльске бороды.

– Да.

Они помолчали. Потом Ксения взяла стул, придвинула его к столу и села напротив.

– Вы мне не всё говорите, – сказала она. – Я вижу. Вы кого-то подозреваете. Не Лаубе.

– Я никого не подозреваю, Ксения Никитична. Я не имею права подозревать без оснований.

– Это вы Гаранину говорите. И прокурору. А мне скажите правду.

Он посмотрел на неё. Она сидела очень прямо, сжав руки на коленях, и глаза её были сердитые и требовательные, как у учительницы, которая знает, что ученик выучил урок, но отвечать не хочет.

– Почему я должен вам говорить?

– Потому что я принесла вам рисунок. Потому что я ходила к медведю. Потому что я знаю этих детей по именам, а вы только по бумагам. Потому что вы здесь один, Платон Андреевич, а один вы ничего не сделаете. Вас съедят. Гаранин, прокурор, весь город. Вам нужен кто-то, кто будет на вашей стороне. Фрол Ильич – хороший, но он боится за свою пенсию. А мне нечего бояться. У меня ничего нет.

– У вас есть школа.

– Школу у меня всё равно отнимут. Рано или поздно. Попечительский совет давно хочет. Я им неудобная.

Он долго молчал. Потом встал, подошёл к двери, выглянул на лестницу – там никого не было, – закрыл дверь и вернулся к столу.

– Хорошо, – сказал он. – Но то, что я скажу, не должно выйти из этой комнаты. Никому. Ни отцу Василию, ни хозяйке, ни детям. Иначе вы погубите и себя, и, может быть, тех, кого мы ищем.

Ксения кивнула.

Он рассказал ей. Про женщину в сером у колонки, которую видел Лаубе. Про сестру милосердия с бледным неподвижным лицом, которая помогала доктору у Хлудова. Про то, что тётка Груни отдала девочку «приятной барыне в сером». Про то, что сестра Тихона шьёт кофточки для приюта и заказ ей носит сестра Секлетея. Про капли доктора и провалы в памяти кукольника. Про то, что сама мысль делать кукол дочери каждый год принадлежала доктору. Про «сам – нет». Про список Общества, в котором не оказалось Алёшки.

Ксения слушала, и лицо её менялось. Сначала было недоверие. Потом – испуг. Потом – что-то похожее на гнев, но гнев странный, растерянный, направленный, кажется, на саму себя.

– Мерцалов, – сказала она, когда он кончил. – Аристарх Львович. Вы понимаете, что вы говорите? Он лечит всю Сенную. Бесплатно. Он ходит в ночлежки, куда никто не ходит. Он мне дал денег на школу, сорок рублей, когда попечители отказали в дровах. Он… он святой, так все говорят.

– Я ничего не говорю, – сказал Стрешнев. – Я перечисляю то, что видел и слышал. Каждая вещь отдельно ничего не значит. Сестёр в сером – десятки. Докторам принято давать опий больным. Мысль о куклах могла быть просто мыслью врача, желавшего утешить. Всё вместе – тоже ничего не значит. Пока. Но вы спросили, кого я подозреваю. Я никого не подозреваю. Я просто не могу перестать думать.

Ксения встала, отошла к окну. Постояла, глядя на площадь.

– Сорок рублей, – сказала она, не оборачиваясь. – Он мне их дал прямо в руки, в конверте. Сказал: «Для ваших чертенят, Ксения Никитична. Учите их. Каждый ребёнок, который умеет читать, – это ребёнок, который не пропадёт». Так и сказал. «Не пропадёт».

– Это ещё ничего не значит.

– Я знаю. – Она обернулась. – Что мы будем делать?

Это «мы» прозвучало так естественно, будто было решено давно, и он не стал спорить.

– Сначала – дом, – сказал он. – Башня без креста. Если Луша нарисовала его, значит, ей его описали. Или показали. Марфутка «тут» – значит, «тётя» сказала Луше, что Марфутка там. Зачем «тёте» говорить это девочке? Чтобы девочка не боялась. Чтобы сама захотела пойти туда, где её подруга. Это приманка. Дом, где тепло. Где кровати с белыми простынями. Где все спят. Для ребёнка, который спит на соломе в подвале, это рай.