Кукольник с Сенной

Егор Ралович

Кукольник с Сенной

Глава 1. Туман над Сенной

Туман пришёл с Сумы ещё до рассвета и к семи часам утра так плотно лёг на Нижний город, что фонарщик, гасивший последние керосиновые фонари у спуска, шёл от столба к столбу почти наощупь, как слепой от стены к стене. Платон Андреевич Стрешнев стоял у окна своей новой квартиры на Почтовой улице и смотрел, как исчезают в этом молоке крыши, трубы, верхушка пожарной каланчи, а потом и сама улица под окнами. Через четверть часа за стеклом не осталось ничего, кроме серого, и ему почудилось, будто дом оторвался от земли и плывёт куда-то вслепую.

Он не спал. В Петербурге он тоже почти не спал последний год, и доктор, к которому его однажды затащила сестра, сказал, что это нервы, и выписал бромистый натр, а потом посоветовал сменить климат. Климат сменили за него. Приказ о переводе в Ковыльск судебным следователем второго участка был подписан в августе, вежливо, без единого дурного слова, и от этой вежливости было хуже, чем от выговора. Ему никто не сказал прямо, за что. Все знали и так.

Квартиру нашли через канцелярию окружного суда: две комнаты над лавкой шорника, с печью, которая дымила, и с хозяйкой, вдовой столоначальника Евдокией Марковной, которая в первый же вечер принесла ему пирог с капустой и долго рассказывала о своём покойном муже, о ценах на дрова и о том, что приличным людям в Нижний город ходить не следует. Стрешнев слушал и кивал. Чемодан с книгами стоял нераспакованным в углу. На столе лежали только папка с делами, переданными ему предшественником, и маленькие карманные часы с треснувшим стеклом, которые он почему-то не мог ни починить, ни выбросить.

В восемь он оделся, выпил остывший чай и вышел.

Камера следователя второго участка помещалась не в здании суда, а в Сенной полицейской части, в двух комнатах на втором этаже, потому что, как объяснил ему председатель, «у нас вся работа там, внизу, а наверху у нас, слава богу, тихо». Стрешнев спускался к Сенной по Крутому взвозу, и с каждым шагом город менялся. Наверху были тротуары из тёсаного камня, вывески с золотыми буквами, кондитерская с кофейными чашками в окне. Ниже, за церковью Вознесения, камень кончался, начинались деревянные мостки, под ними хлюпала грязь, а вывески становились всё короче и честнее: «Чай». «Сапоги». «Хлеб». «Здесь стригут». Запах тоже менялся: от сдобы и угля к рыбе, мокрой шерсти, дёгтю и тому сладковатому духу гниющей капусты, который в Нижнем городе, как потом узнал Стрешнев, стоит с октября до самого снега.

Сенная площадь открылась ему не сразу. Сначала из тумана выступил угол каменного дома с облупленной штукатуркой, потом телега с бочками, потом лошадиная морда, мокрая и равнодушная, а потом вдруг раздались голоса, много голосов, будто кто-то открыл дверь в переполненную залу. Рынок уже работал. Торговки сидели над корзинами с картошкой и луком, кутаясь в платки; мужик в рваном армяке продавал с рук подкову и ржавый замок; у столба дрались два пса за рыбью голову. И повсюду, в ногах у взрослых, между телег и корзин, сновали дети: в тряпье, в материнских кофтах до колен, в отцовских картузах, сползающих на глаза. Одни носили воду, другие клянчили, третьи просто стояли и смотрели. Стрешнев заметил, что дети здесь смотрят на прохожих совсем не так, как в Верхнем городе: не с любопытством, а оценивающе, как торговцы.

Полицейская часть стояла на восточной стороне площади, двухэтажная, жёлтая, с каланчой, на которой в тумане едва угадывался силуэт дозорного. У крыльца курил городовой. Он лениво отдал честь, не вынимая трубки изо рта, и тут же отвернулся, потому что из дверей части донёсся крик.

Кричала женщина. Не громко даже, а как-то надсадно, на одной ноте, как кричат, когда давно уже кричат и голос сорван.

– Да уймись ты, Устинья, – говорил кто-то хриплым басом. – Уймись, говорю. Найдётся твоя девка. Не первый раз.

– Третий день! – отвечала женщина. – Третий день, Фрол Ильич! Нигде нет! Я и к Хлудову ходила, и на пристань, и к перевозчикам, и на Мокрую слободку!

Стрешнев вошёл. В приёмной части пахло мокрыми сапогами, махоркой и сургучом. За барьером сидел писарь с жидкими усами и делал вид, что пишет. У барьера стояла женщина лет тридцати, худая, с красными распаренными руками прачки, в сером платке, сбившемся на плечи. А перед ней, опираясь кулаками о барьер, возвышался грузный человек в полицейском мундире, расстёгнутом на животе, с лицом, напоминавшим непропечённую булку, и маленькими умными глазками.

– Что здесь? – спросил Стрешнев.

Грузный обернулся, оглядел его с головы до ног, задержался взглядом на петербургском пальто и на ботинках, уже испачканных сенной грязью, и медленно застегнул одну пуговицу мундира.

– Надзиратель Сенной части Гусёк, Фрол Ильич, – сказал он. – А вы, стало быть, новый господин следователь. Нас извещали. Здравия желаю. Ничего здесь, ваше благородие. Баба девчонку потеряла.

– Не потеряла! – женщина повернулась к Стрешневу, и он увидел её глаза, сухие, воспалённые, и понял, что она не плакала, может быть, все эти три дня, и что это хуже, чем если бы плакала. – Не потеряла я её, барин. Её взяли.

– Кто взял? – спросил Стрешнев.

– А я почём знаю? Взяли. Она у меня не гулящая. Ей восемь годов. Она бельё со мной носит, она мне помогает. Она без меня никуда. Вышла во двор за водой и не воротилась.

– Когда?

– В субботу. В субботу вечером, как к вечерне звонили.

Гусёк вздохнул так, словно на него взвалили мешок.

– Ваше благородие, тут дело такое, – сказал он, понизив голос, но не настолько, чтобы женщина не слышала. – На Сенной детей пропадает что ни месяц. Кто к цыганам убежит, кто к бродячим артистам, кто в Нижний на баржу просится, кто, извиняюсь, в реку. Весной всплывают. Мы ищем, конечно. Записываем. Но ежели каждого искать всей частью, так у меня людей нет. У меня на всю Сенную шесть городовых, а из них двое пьют.

– Записали? – спросил Стрешнев.

– Записали, – подтвердил писарь, не поднимая головы.

– Покажите.

Писарь нехотя подвинул журнал. Стрешнев прочёл: «Пропала дочь прачки Устиньи Чижовой Лукерья восьми лет. Приметы: росту малого, волосом светлая, в платке синем с белым горохом, в башмаках материнских. Розыск объявлен». Подпись. Дата. И всё. Строчкой выше было записано, что у купца Медведева со двора свели корову. Строчкой ниже – что в трактире «Якорь» разбили голову отставному унтеру.

– Это всё? – спросил он.

– А что ж ещё, ваше благородие?

Стрешнев перелистнул страницу назад. Потом ещё одну. Он не искал ничего определённого, просто листал, как листают чужую жизнь, и вдруг остановился. «Пропал сын солдатки Матрёны Гуляевой Степан девяти лет». Август. Ещё назад. «Пропала дочь нищенки Акулины, прозванием Косая, девочка Марфутка, лет семи». Июль. «Пропал мальчик Алёшка, живший при ночлежном доме Хлудова, без родных, лет десяти». Тоже июль.

– Фрол Ильич, – сказал Стрешнев, – вот это всё нашлось?

Гусёк заглянул в журнал, пожевал губами.

– Алёшка, этот, кажись, к артистам убёг. Говорили так. Марфутка… Не помню. Степка Гуляев… Нет, не нашёлся.

– А вы искали?

Надзиратель посмотрел на него долгим взглядом, в котором не было ни обиды, ни вины, а только какая-то тяжёлая, давняя усталость.

– Искали, ваше благородие. Как могли.

Женщина у барьера вдруг заговорила быстро, будто боялась, что её перебьют:

– Барин. Барин, вы послушайте. Я ведь не просто так. Я ведь её видела.

– Кого?

– Лушу. Мою Лушу. Видела, вот как вас.

– Где?

Она сглотнула.

– В окне. В лавке. У немца. Там, на углу. Я вчера шла мимо, а там она стоит. Моя Луша. В синем платочке с горохом. И глаза… Её глаза.

Гусёк закашлялся и отвёл взгляд.

– Это кукла, ваше благородие, – сказал он. – У немца, у Лаубе, лавка на углу, куклы делает. Он их в окно выставляет. Бабы там вечно толпятся. Мало ли что почудится.

– Не почудилось! – Устинья ударила ладонью по барьеру, и писарь вздрогнул. – Не почудилось мне! Платочек её! Я этот платочек сама на базаре брала, на пасху, за пятиалтынный! И коса так заплетена, как я ей заплетаю, через одну прядь! И родинка! Над губой родинка, слева!

Стрешнев молчал. Он чувствовал, как внутри поднимается то знакомое, холодное, сосредоточенное чувство, которое он когда-то любил и которого потом научился бояться: чувство, что нить нащупана и надо только потянуть. В Петербурге он тянул за такую нить. Всё сошлось тогда, каждая мелочь, каждая родинка. А потом, через два года, оказалось, что не сошлось ничего.

– Покажите мне, – сказал он женщине.

– Ваше благородие, – начал было Гусёк.

– Вы пойдёте с нами, Фрол Ильич.

Надзиратель снова вздохнул, взял с вешалки фуражку и шинель и пошёл впереди, тяжело и неторопливо, расталкивая толпу плечом, но без грубости, как расталкивает воду лодка.

Туман на площади немного поредел. Теперь можно было различить и другую сторону, где стояли каменные дома с лавками в нижних этажах: шапочник, медник, свечная торговля, ссудная касса, вывеска которой была написана так криво, будто писавший был пьян или боялся. На самом углу, там, где от Сенной уходил вниз к реке Кривой переулок, стоял узкий двухэтажный дом, тёмный, словно закопчённый, с высокими окнами на первом этаже. Над дверью висела жестяная вывеска, когда-то, видимо, крашеная, а теперь облезлая до серого: «Э. К. ЛАУБЕ. КУКЛЫ И ПОЧИНКА». Буквы были выведены старательно, с завитками, и от этих завитков, полустёртых сыростью, веяло чем-то чужим, давним, не здешним.

Перед витриной стояли люди. Две торговки с корзинами, мальчишка с вязанкой хвороста, старуха в салопе. Они не разговаривали. Они просто смотрели.

Стрешнев подошёл.

Витрина была большая, в шесть стёкол, разделённых деревянными переплётами, и за стёклами, на ступенчатых полках, обтянутых выцветшим зелёным бархатом, сидели куклы. Их было, может быть, тридцать, может быть, больше. Фарфоровые головки, тряпичные тела, восковые лица. Барышни в кружевных платьях с кринолинами, гусар в ментике, арлекин, монашка, крестьянская девка в сарафане, барабанщик с крошечным барабаном. Но не это заставило его замереть, и не это держало у витрины торговок с корзинами.

Почти все куклы смотрели на улицу.

Это было устроено, конечно, нарочно: кукольник ставил их так, чтобы прохожий встречался с ними взглядом, и это было разумно, торговле на пользу. Но глаза у этих кукол были не такие, как у тех, что продаются в Гостином дворе. Стрешнев видел немецких кукол в Петербурге, видел французских, с их фарфоровой гладкостью и одинаковым, чуть сонным выражением. Здесь выражения были разные. Монашка смотрела строго и печально. Барабанщик – дерзко. Крестьянская девка, казалось, вот-вот рассмеётся. А сквозь стекло, в мутном свете туманного утра, все они казались почти живыми, и от этого «почти» по спине пробирался холод.

– Вот, – сказала Устинья шёпотом. – Вон она.

В левом нижнем углу витрины, чуть в стороне от прочих, на маленькой деревянной скамеечке сидела кукла ростом в локоть, в холщовом платьице и синем платочке с белым горохом. Платочек был повязан низко, по-деревенски, концы его были завязаны под подбородком. Из-под платка выбивалась светлая коса, заплетённая не в три пряди, а как-то сложнее, с перехватом. Лицо у куклы было восковое, широкоскулое, с чуть вздёрнутым носом, а над верхней губой, слева, темнела крошечная точка – родинка. Руки куклы лежали на коленях, а в руках она держала деревянное ведёрко, такое маленькое, что в нём уместился бы разве напёрсток.

И глаза. Глаза были серые, стеклянные, чуть влажные на вид, и смотрели не на улицу, как у остальных, а куда-то вбок и вниз, будто девочка задумалась о чём-то своём.

– Луша, – сказала Устинья, и голос её вдруг сломался. – Лушенька.

Она прижала ладони к стеклу, и одна из торговок отвела глаза и перекрестилась.

Стрешнев смотрел на куклу долго, очень долго, потом посмотрел на Устинью. Девочке было восемь лет. Светлая. Платок с горохом. Родинка над губой слева. Ведро – она носила воду, ушла за водой и не вернулась.

– Фрол Ильич, – сказал он негромко, – эта кукла давно здесь стоит?

– Не могу знать, ваше благородие. Я в окна к немцу не заглядываю.

– Стоит с пятницы, – сказала вдруг старуха в салопе.

Все обернулись к ней. Старуха была маленькая, сморщенная, с острыми, как у птицы, глазами.

– С пятницы, – повторила она. – Я тут каждый день хожу, в церковь, к ранней. В четверг не было. В пятницу утром стоит. Я ещё подумала: экая хорошая, будто живая. Будто нашей Устиньи девчонка. А в субботу девчонка и пропала.

Стало тихо. Даже рынок за спиной, казалось, притих, хотя, конечно, это только почудилось.

– В пятницу, – повторил Стрешнев. – До того, как девочка пропала.

– Так, – сказала старуха. – До того.

Торговка с корзиной сплюнула через плечо.

– Немец он и есть немец, – сказала она негромко, но так, чтобы слышали все. – Говорили ж. Он детей рисует. Сидит у окошка и рисует. Я сама видала. Карандашиком так – чирк, чирк. Ребёнок мимо пробежит, а он уж рисует. А потом, гляди, кукла.

– Помолчи, Фёкла, – сказал Гусёк, не оборачиваясь.

– А чего мне молчать? Мой Ванька тоже мимо бегает. Чего мне молчать?

Стрешнев оглянулся на дверь лавки. Дверь была закрыта, на стекле в ней висела табличка, написанная тем же старательным почерком с завитками: «Закрыто». За стеклом виднелась тёмная внутренность лавки: прилавок, полки, какие-то коробки. Никакого движения. Он перевёл взгляд вверх, на окна второго этажа. Занавески там были задёрнуты. Только в одном, крайнем справа, занавеска была чуть отодвинута, на палец, не больше, и Стрешневу показалось, хотя он не мог бы в этом поклясться, что в щели что-то блеснуло: стекло, или пенсне, или глаз.

Он отступил на шаг от витрины, и ему показалось ещё, что все тридцать кукол проводили его взглядом.

– Фрол Ильич, что вы знаете о хозяине?

Надзиратель пожал плечами.

– Лаубе, Эмиль Карлович. Из немцев, но давно здешний, ещё при старом губернаторе сюда приехал, лет двадцать назад, а то и больше. Лавку держит, куклы делает, игрушки чинит, музыкальные шкатулки там, часы с фигурками. Господа к нему ходят, из Верхнего. На Рождество очередь бывает. Тихий. Не пьёт. Податей не задерживает. Жена у него померла давно. Была дочь, утонула, лет десять тому, а то и двенадцать. С тех пор он, говорят, не того. Людей сторонится. Но никакого за ним дурного не было. Ни разу.

– Не было, пока не было, – сказала торговка Фёкла.

– Фёкла!

Стрешнев снова посмотрел на куклу в синем платке. Ему пришло в голову, что кукольник, если он рисует детей у окна, мог нарисовать девочку, которая носит мимо его лавки воду, и сделать с рисунка куклу, и выставить её в пятницу, а в субботу девочка могла уйти к реке за водой и оступиться на мостках. Это объяснение было простое, будничное и, наверное, верное. Ему пришло в голову и другое: что Устинья могла дорисовать в кукле то, чего там нет, как дорисовывают матери в каждой встречной девочке черты потерянной. Но родинка была. Он видел её своими глазами. И ведёрко.

«Не торопись, – сказал он себе. – Ради бога, не торопись».

Это был его петербургский голос. Он знал этот голос, знал, что тот появился слишком поздно, когда часовщика Сизова уже увели по Шпалерной в серый дом, и что с тех пор этот голос твердит одно и то же над каждой бумагой. Иногда Стрешнев думал, что этот голос спас его от новых ошибок. Иногда – что голос этот сделал его негодным для службы, потому что следователь, который боится потянуть за нить, ничем не лучше того, кто тянет за всякую.

– Устинья, – сказал он, повернувшись к прачке, – вы говорите, Луша ушла за водой. Куда? К колодцу или к реке?

– К колонке, барин. У нас во дворе колонка. А на улице, у Хлудова, вторая. Она к хлудовской ходила, там вода чище.

– Это далеко?

– Да нет. Вон за углом. Минута, две.

– И её никто не видел?

– Видели, как пошла. Соседка видела. А назад не видела.

– А ведро?

Устинья растерянно моргнула.

– Ведро?

– Ведро нашлось?

Она помолчала, и он увидел, как меняется её лицо, словно она впервые об этом подумала.

– Нет, – сказала она медленно. – Ведра нету. Я и не подумала. Нету ведра. Ведро-то наше, жестяное, с ручкой гнутой. Нету.

Если ребёнок оступается на мостках у реки, ведро остаётся на мостках или плывёт по реке, и его находят перевозчики. Если ребёнок убегает к бродячим артистам, он не тащит с собой жестяное ведро с гнутой ручкой. Если ребёнка уводят за руку, то ведро либо бросают тут же, либо берут с собой, чтобы не осталось следа.

Он записал в книжку: «Ведро. Жестяное, ручка гнутая. Нет». И ещё: «Кукла выставлена в пятницу (старуха, ходит к ранней). Девочка пропала в субботу вечером». И ещё, после паузы: «Родинка».

– Фрол Ильич, – сказал он, – мне нужно, чтобы ваши люди обошли все дворы вокруг хлудовской колонки и спросили всех, кто был там в субботу вечером. Всех. Торговок, извозчиков, нищих, мальчишек. Кто что видел. Кто проходил. Чужие экипажи, чужие люди. И ведро: может, кто нашёл или продал.

– Ваше благородие, у меня шесть человек.

– Тогда возьмите четверых.

Гусёк посмотрел на него с выражением, которое Стрешнев не сразу сумел прочесть, а потом понял: это было что-то похожее на удивление, и даже, может быть, на тень уважения, хотя скорее на подозрение, что столичный господин сам не понимает, во что лезет.

– Слушаюсь, – сказал надзиратель.

– И ещё. Когда эта лавка открывается?

– Немец открывает в десять. Ежели открывает. Иной раз и в полдень.

Стрешнев достал часы. Было без двадцати девять. Треснувшее стекло делило циферблат надвое, и стрелки, казалось, существовали в двух разных временах сразу.

– Я подожду, – сказал он.

Торговки разошлись. Старуха в салопе ещё постояла у витрины, пошептала что-то и ушла. Мальчишка с хворостом исчез, будто его и не было. Устинья осталась. Она стояла у стекла, прислонившись к нему плечом, и смотрела на куклу, и время от времени шевелила губами, будто рассказывала ей что-то. Стрешнев отвёл её к крыльцу соседнего дома и усадил на ступеньку. Она не сопротивлялась.

– Расскажите мне про Лушу, – сказал он.

– Чего рассказывать, барин?

– Всё. Какая она. С кем дружит. Куда ходит. Чего боится.

Устинья посмотрела на него с недоверием, потом, кажется, решила, что барин спрашивает всерьёз, и заговорила. Говорила она сперва неохотно, рублеными фразами, а потом всё свободнее, и Стрешнев слушал, не перебивая и только изредка записывая. Луша была тихая, но не робкая. Она пела, когда полоскала бельё. Она умела считать до ста, потому что ходила по воскресеньям в школу при церкви, к учительнице, «барышня там такая, Ксения Никитична, строгая, а дети к ней сами бегут». Она боялась собак и пьяных. Она любила смотреть на кукол в немецком окне. «Все наши любят, барин. Там тепло светится вечером. Встанут и смотрят». Она дружила с Ванькой, сыном торговки Фёклы, той самой, что ругала немца, и с девочкой Марфуткой, которая летом пропала. «Плакала тогда Луша. Всё спрашивала, куда Марфутка ушла». Отец Луши был грузчик на пристани и утонул пять лет назад, по пьяному делу. Других детей у Устиньи не было. «Было двое ещё. Померли махонькими».

– Вы сказали, что она любила смотреть на кукол, – сказал Стрешнев. – А сам кукольник? Он с ней говорил? Подзывал её? Давал что-нибудь?

Устинья задумалась.

– Не знаю, барин. Он ни с кем не говорит. Иной раз выйдет, постоит на крыльце, трубку покурит и уйдёт. На детей посмотрит так… – она поискала слово. – Как будто ищет кого. А чтоб говорил – нет. Нет, не видала.

– Как будто ищет кого, – повторил Стрешнев.

– Так.

В девять сорок вернулся один из городовых Гуська, молодой, рябой, мокрый от тумана, и доложил, что у хлудовской колонки в субботу вечером было, как всегда, людно, что все видели «девчонку Устиньину» и никто не видел, куда она делась, что какая-то торговка будто бы слышала, как проехала карета, «хорошая, на резиновом ходу, тихо так», но торговка была выпивши и за свои слова не ручается. И что ведра никто не находил.

– Карета, – сказал Стрешнев. – На Сенной часто ездят кареты?

Городовой ухмыльнулся.

– Никак нет, ваше благородие. Господа к нам в каретах не ездют. Разве доктор.

– Какой доктор?

– Да доктор Мерцалов. Аристарх Львович. Он по субботам к Хлудову ездит, бедных лечит бесплатно. Святой человек. У него карета с гербом. Только он в субботу-то, кажись, не был, захворал будто. А может, и был. Не знаю.

Стрешнев записал и это.

В десять ноль три, ровно, как будто кто-то стоял за дверью с часами в руке, табличку «Закрыто» за стеклом перевернули. Звякнул засов. Дверь кукольной лавки приоткрылась на ладонь, и из щели потянуло теплом, запахом клея, воска, льняного масла и ещё чего-то сладкого, похожего на ладан.

Никто не вышел.

Стрешнев поднялся со ступеньки, оправил пальто и посмотрел на Устинью.

– Посидите здесь, – сказал он. – Я поговорю с ним.

– Барин, – она схватила его за рукав. Пальцы у неё были жёсткие, как корни. – Барин, вы только спросите его. Спросите, откуда у него моя Луша. Он знает. Он знает, я вижу. Он её рисовал.

Он мягко высвободил рукав.

– Я спрошу.

Он подошёл к двери. Над ней, на железном пруте, висел колокольчик, медный, тёмный от времени, с вырезанной на нём фигуркой, которую Стрешнев не сразу разглядел, а разглядев, остановился. Это был крошечный человечек с длинными руками, и руки эти держали нити, а нити уходили вниз, к колокольчику, будто это человечек звонил, а не ветер и не дверь.

Он толкнул дверь, и колокольчик зазвонил, тонко и чисто, совсем не так, как звонят лавочные колокольчики, а как звонит что-то очень старое и очень хорошо сделанное. Звук ещё стоял в воздухе, когда Стрешнев шагнул через порог, и ему показалось, что вместе со звуком в тёмной лавке повернулись к нему сотни крошечных голов.

Туман за его спиной сомкнулся над Сенной, как вода.

Глава 2. Лавка кукольника

Внутри было темнее, чем казалось с улицы, и теплее, чем следовало быть в лавке, где хозяин, по словам Гуська, не тратил лишнего. В глубине, за прилавком, гудела изразцовая печь, и от неё шёл ровный, сухой жар, какой бывает в оранжереях. Свет падал только из витрины, сзади, мутный, рассеянный туманом, и в этом свете Стрешнев сперва различил лишь очертания: высокий прилавок тёмного дерева, полки до потолка, лестницу на колёсиках, приставленную к полкам, и бесчисленные маленькие фигуры, сидевшие, стоявшие, лежавшие повсюду, куда ни глянь.

Глаза привыкли, и фигуры стали куклами.

Они были везде. На полках вдоль стен сидели рядами, плечом к плечу, как ученики на скамьях. На прилавке стояли под стеклянными колпаками – самые дорогие, должно быть, в шелках и кружевах. С потолка на тонких нитях свисали марионетки: шут, чёрт, солдат, смерть с косой, ангел с облезлыми крыльями. Нити тихо покачивались от сквозняка, впущенного дверью, и марионетки шевелились, будто готовились к представлению. В углу на сундуке громоздились безрукие и безногие тела, сваленные кучей, а рядом, в плетёной корзине, лежали головы – десятки фарфоровых и восковых головок без волос, без глаз, с пустыми глазницами, обращёнными вверх.

Колокольчик над дверью ещё дрожал. Стрешнев закрыл за собой дверь, и звон оборвался.

– Сейчас, – сказал кто-то из глубины лавки. Голос был негромкий, глуховатый, с той едва заметной твёрдостью на согласных, по которой узнают людей, выучивших русский язык взрослыми и выучивших его хорошо. – Одну минуту. Клей стынет.

За прилавком, в проёме, ведущем во внутренние комнаты, висела тяжёлая суконная занавеска. Она шевельнулась, и вышел человек.

Он был высок и сутул, так сутул, будто всю жизнь провёл, склонившись над чем-то маленьким. Лет ему было около шестидесяти. Длинное лицо, впалые щёки, седые волосы, остриженные коротко, по-солдатски, и аккуратная седая бородка. На носу сидели очки в стальной оправе с одним треснувшим стеклом, и Стрешнев, к своему удивлению, ощутил при виде этой трещины что-то похожее на сочувствие. На кукольнике был серый суконный жилет, белая рубаха с закатанными рукавами и кожаный фартук, покрытый пятнами краски, клея и воска. Руки у него были длинные, худые, с узловатыми пальцами, и в правой руке он держал тонкую кисточку.

Он посмотрел на Стрешнева поверх очков, потом сквозь них, и в этом взгляде не было ни испуга, ни любопытства. Он смотрел, как смотрят на заготовку: оценивая пропорции.

– Вы не покупатель, – сказал он.

– Нет.

– И не починка. У вас ничего нет в руках.

– Судебный следователь Стрешнев, – сказал Стрешнев. – Вы Эмиль Карлович Лаубе?

Кукольник положил кисточку на прилавок, аккуратно, на край фарфорового блюдца, чтобы не запачкать дерево. Вытер руки о фартук.