Кукольник с Сенной

– Я думаю, что он единственный человек на Сенной, кроме меня и Фрола Ильича, который смотрит на этих детей, – сказала она медленно. – Смотрит по-настоящему. Видит их лица. Я видела его рисунки. Он показывал мне однажды, когда я приводила детей смотреть на кукол перед Рождеством. Он рисует их, как… как будто они важны. Как будто они кто-то. Понимаете? Не «сенные дети», не «голытьба», а кто-то. Каждый. Я не знаю, хороший он человек или плохой. Он странный. Он почти ни с кем не говорит. Говорят, у него в доме есть комната, куда он никого не пускает, и что он там разговаривает сам с собой. Может быть. Но я не верю, что он крадёт детей. Не верю.

– Почему?

– Потому что если бы он их крал, – сказала она, – он не стал бы делать их кукол и ставить в окно. Это же… это же глупо. Это всё равно что написать на двери: «Я украл». Он не глупый.

– Может быть, он не может удержаться, – сказал Стрешнев. – Бывают люди, которые хотят, чтобы их поймали. Или которые не понимают, что делают что-то дурное.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Вы так думаете?

– Я не знаю, что я думаю, – сказал он честно. – Я думаю, что пока не знаю ничего. Я стараюсь не думать раньше времени.

– Это из-за Петербурга?

Он помедлил.

– Да.

Она кивнула, будто это что-то решило, и в её лице впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Мелькнуло – и исчезло.

– Есть ещё кое-что, – сказала она, понизив голос. – Я никому не говорила, потому что это, наверное, ничего не значит. Но раз уж вы спрашиваете. Луша… Луша в последний раз была на уроке за неделю до того, как пропала. Мы рисовали. Я иногда даю им рисовать, это их успокаивает, и я вижу по рисункам, кому плохо дома. Я дала им тему: «Мой дом». Луша нарисовала странное.

– Что именно?

– Дом. Большой дом. С окнами. А в окнах – кровати. Много кроватей, в ряд. И на кроватях дети. Все лежат. Я спросила, что это, она сказала: «Это дом, где все спят». Я спросила, где это. Она сказала: «Марфутка там». Я спросила, откуда она знает. Она сказала, что ей сказала «тётя». Какая тётя, не сказала. Засмущалась и убежала.

Стрешнев стоял неподвижно. Хор за дверью затих, и было слышно, как скрипят по доскам грифели.

– Где этот рисунок?

– Не знаю. Я собрала листы и… Я их не выбрасываю. Они у меня дома, в коробке. Я поищу.

– Поищите. Пожалуйста. Это может быть важно.

– Вы думаете?

– Я не знаю, – сказал он снова. – Но девочка, которая знала пропавшую подругу, нарисовала место, где та будто бы находится, и сказала, что ей рассказала об этом некая тётя. А через неделю девочка пропала тоже. И другую девочку, Груню, увела в услужение барыня в сером. Я не знаю, что это. Но я хочу видеть рисунок.

Ксения Никитична побледнела. Он видел, как до неё доходит то, о чём он не сказал вслух.

– Господи, – сказала она тихо. – Я ведь подумала тогда, что это она так, придумывает. Дети же придумывают. Я ведь… я ведь не спросила толком.

– Вы не могли знать.

– Могла, – сказала она с ожесточением. – Должна была.

Она отвернулась к двери, постояла так, а потом резко выпрямилась, как человек, которому некогда.

– Я поищу сегодня же. Принесу вам в часть. Или вы зайдите ко мне. Я живу на Вознесенской, дом Лапиной, во флигеле. Вечером.

– Я зайду.

Она кивнула и ушла в класс, не попрощавшись. Через закрытую дверь он услышал её голос, снова ровный, учительский:

– Так. Кто написал «молоко» десять раз? Покажите. Федька, ты написал «малоко». Это лучше, чем «малако», но баранка всё равно вторая.

Стрешнев постоял в сенях ещё минуту, глядя на клеёнчатую тетрадь в своих руках. Потом раскрыл её снова на странице с красными пометками и долго смотрел на имена. Марфа. Алексей. Степан. Аграфена. Лукерья. Пятеро. Пятеро только из тех, кого считала одна упрямая учительница, ходившая ради этого в цирк к медведю.

Он вышел на крыльцо. Небо было низкое и серое, сыпал мелкий, колючий дождь. Внизу, за оградой, лежала Сенная: крыши, трубы, дымы, торговые ряды, и над всем этим, как надгробие, высилась тёмная громада ночлежного дома Хлудова, в пять этажей, с бесчисленными окнами, половина которых была заколочена. Где-то там, в этих переулках, дворах, подвалах, ходила «тётя», которая знала, где «дом, где все спят». Где-то там ходила «барыня в сером», которая искала девочку в няньки.

Он спустился по скрипучим ступеням и пошёл обратно в часть, переписывать тетрадь. По дороге он заставил себя пройти мимо лавки Лаубе и не остановиться. Но, проходя, всё же скосил глаза на витрину. Кукла в синем платочке сидела на прежнем месте. А перед стеклом, сгорбившись под дождём, стояла Устинья Чижова и что-то ей рассказывала, неслышно шевеля губами.

В части было пусто и сонно, как бывает по воскресеньям. Писарь ушёл к обедне и не вернулся, дежурный городовой дремал на лавке у печи. Стрешнев поднялся к себе, зажёг лампу, хотя был ещё день, и сел переписывать. Он переписывал медленно, всё подряд, не только пропавших, но и тех, кто ходил: имена, прозвища, дворы, родителей. Почерк у Ксении Никитичны был быстрый, с наклоном, и кое-где ему приходилось угадывать слова. Иногда на полях попадались пометки, не относившиеся к отчёту: «Кашляет. Сказать матери». «Отец бьёт. Говорила с отцом Василием, без толку». «Голодный. Дала хлеба на неделю». Он переписал и эти пометки тоже, хотя не мог бы объяснить зачем.

Около четырёх на лестнице затопали тяжёлые шаги, и в дверь, не постучав, вошёл Гусёк. Шинель на нём была мокрая, с фуражки капало.

– Был у Хлудова, ваше благородие, – сказал он, снимая фуражку и стряхивая её прямо на пол. – Опять ничего. Как в воду. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Там народ такой: увидит – не скажет, а скажет – так соврёт.

Он заметил тетрадь, подошёл, наклонился, сопя.

– Затеевская, – сказал он. – Барышня ко мне с ней тоже ходила. Два раза.

– Знаю. Она говорила.

Надзиратель помолчал. Потом тяжело опустился на стул напротив, и стул заскрипел под ним.

– Вы, ваше благородие, небось думаете, что Гусёк лентяй и пьяница, – сказал он. – И что барышня приходила, а Гусёк ей от ворот поворот.

– Я так не думаю.

– А и правильно думаете, – сказал Гусёк неожиданно. – Только не совсем. Я тогда ходил. Сам ходил, после неё. По дворам. К тётке Груниной ходил. К Акулине ходил, она пьяная лежала, ничего не сказала. Рапорт писал по начальству. Полицмейстеру. Что на Сенной, мол, пропадают дети, числом не менее трёх, прошу людей. – Он полез за пазуху, достал кисет, повертел в пальцах и не стал развязывать. – Мне ответили. Знаете что? Что Сенная часть сама должна управляться, а ежели не управляется, то, может, надзиратель там нужен другой. Помоложе. Мне до пенсиона три года, ваше благородие. Три года. У меня жена хворая и дочь на выданье.

Стрешнев молчал.

– Вот я и записывал, – сказал Гусёк. – Записывал и не лез. Виноват. – Он поднял на Стрешнева свои маленькие глазки, в которых не было ни хитрости, ни пьяной мути, а была одна только тяжёлая честность. – А теперь вы приехали. И я так думаю: вам-то терять уж нечего, раз вас сюда сослали. Так, может, и мне хватит бояться. Чем могу, помогу. Только вы меня не сдавайте, ежели что.

– Не сдам, – сказал Стрешнев.

Гусёк кивнул, сунул кисет обратно за пазуху, встал и надел мокрую фуражку.

– Завтра с утра у Хлудова обход, – сказал он. – Пойдёте? Там вам надо самому глянуть. Словами не расскажешь.

– Пойду.

Надзиратель ушёл, и его шаги долго ещё стучали по лестнице. Стрешнев дописал последнюю страницу, закрыл тетрадь и сидел, глядя на огонь лампы, пока за окном не стемнело. Вечером он отнёс тетрадь на Вознесенскую, во флигель дома Лапиной. Ксении Никитичны не было дома. Квартирная хозяйка, глухая старуха, взяла тетрадь, долго разглядывала его и наконец сказала: «Барышня по дворам пошла. Она всегда по воскресеньям ходит. Вы ей кто будете?» Он сказал, что никто, и ушёл, и всю дорогу до Почтовой думал о девочке, которая нарисовала дом, где все спят.

Глава 4. Ночлежка Хлудова

Дом Хлудова строился когда-то как казённый провиантский склад, потом был ткацкой фабрикой, потом сгорел наполовину, потом его купил за бесценок купец второй гильдии Харитон Хлудов, надстроил два этажа из брёвен поверх каменных трёх, разгородил всё внутри досками и стал пускать ночлежников по пятаку за ночь. Купец давно помер, наследники жили в Москве и в Ковыльск не заглядывали, а дом стоял, гнил, оседал на один угол и вмещал, по подсчётам Гуська, от шестисот до тысячи душ, смотря по времени года. Зимой – больше. Летом многие уходили на баржи, на сплав, на покос, и в доме становилось просторнее. На Сенной его звали Хлудовской крепостью.

Они пришли туда в семь утра, когда ночлежников выгоняли на улицу: по уставу ночлежного дома днём оставаться внутри было нельзя. Из всех дверей, а их было семь, валил народ – серый, мятый, кашляющий, ругающийся, в лохмотьях и в остатках прежней приличной одежды, которая на них выглядела страшнее лохмотьев. Мужики с испитыми лицами. Бабы с младенцами, завёрнутыми в платки. Старики, которых вели под руки. Какой-то человек в студенческой фуражке без кокарды и в рваном пледе на плечах, с книгой под мышкой. Девица с подведёнными сажей глазами, в шляпке с облезлым пером, остановилась, оглядела Стрешнева и громко сказала: «Ишь, какой чистенький», и пошла дальше, покачивая бёдрами. И дети. Опять дети. Они вылезали откуда-то из-под ног взрослых, из подвальных окон, из щелей, как мыши, и тут же рассыпались по площади.

– Пойдёмте, – сказал Гусёк. – Сейчас, пока пусто.

Внутри стоял запах, к которому нельзя было подготовиться. Стрешнев бывал в петербургских ночлежках, на Обводном, на Сенной – той, другой, столичной Сенной, – и думал, что знает, что это такое. Он ошибался. Здесь было хуже, потому что здесь было сыро. Каменные стены первых этажей сочились водой, доски перегородок почернели и прогнили, и всё это – камень, доски, тряпьё на нарах, сами люди – пропиталось за годы одним и тем же тяжёлым, кислым, сладковатым духом, в котором смешались пот, гниль, махорка, сивуха и что-то ещё, чему он не знал названия.

Коридоры были узкие и тёмные. По сторонам тянулись двери, а за дверями – клетушки, разгороженные досками до половины роста, так что сверху можно было заглянуть в соседнюю. В каждой клетушке – нары в два яруса. На нарах – тряпьё. Кое-где на нарах ещё лежали люди: больные, или пьяные, или те, кто дал смотрителю гривенник, чтобы остаться на день.

– Тут, ваше благородие, своя жизнь, – говорил Гусёк, протискиваясь по коридору боком. – Свой закон. Тут староста есть, по этажу. Тут суд свой. Украл у своего – бьют. Донёс – убьют. Детей тут рожают, крестят, хоронят, а в метрики никто не пишет. Сколько их тут, никто не знает. Я пробовал считать. Бросил.

– А смотритель?

– Смотритель Пантелей Мохнаткин. Пьёт. Деньги собирает и в Москву наследникам отсылает, сколько не пропил. Ему что? Ему лишь бы платили.

Они поднялись на третий этаж. Здесь было теплее – топили, кажется, единственную на весь дом большую печь, – и людей было больше. В одной из клетушек на нарах сидела старуха и вязала чулок, и спицы в её руках мелькали так быстро, что сливались в блестящий веер. Гусёк остановился.

– Здорово, бабка Ульяна.

– Здорово, Фрол Ильич. – Старуха не подняла головы. – Кого привёл?

– Следователя. Из Питера. Насчёт ребят.

Спицы на мгновение замерли. Потом снова замелькали.

– Насчёт ребят, – повторила старуха. – Насчёт ребят теперь поздно.

– Это почему же? – спросил Стрешнев.

Старуха наконец подняла голову. Лицо у неё было тёмное, изрезанное морщинами, как кора, а глаза мутно-белые, слепые, с бельмами.

– Потому что кукольник их забрал, – сказала она. – Кто ж не знает.

– Кукольник?

– А то. Немец с угла. – Она снова опустила голову к вязанью, будто могла его видеть. – Он, говорят, рисует ребёнка. А в рисунке-то – голос. Голос он забирает в рисунок, понял? Нарисует – и голос уже у него. А потом делает куклу и голос в куклу вкладывает. А ребёнок без голоса ходит-ходит, а потом и уходит. Куда без голоса? Без голоса человек не человек. Тень.

– Кто вам это сказал, бабушка?

– А все говорят. – Спицы мелькали. – Алёшка-папиросник, говорят, позировал ему. И пропал. Марфутка, Акулинина, ему позировала. И пропала. А куклы-то у него стоят, глядят. Голосами нашими глядят.

Гусёк кашлянул.

– Брехня это, бабка.

– Брехня так брехня. – Старуха пожала плечами. – А только ты, Фрол Ильич, у немца в окне-то посчитай, сколько наших. Посчитай. Я-то не вижу, а ты посчитай.

Они пошли дальше. Стрешнев молчал. Гусёк сопел.

– Народ тёмный, – сказал наконец надзиратель, не оборачиваясь. – Чего не понимает, то объясняет чертовщиной. Немец рисует – значит, колдун. Куклы глядят – значит, души в них.

– Сколько детей Лаубе рисовал, как вы думаете?

– А бог его знает. Сотню? Больше? Он двадцать лет сидит у окна.

– А сколько из них пропало?

Гусёк остановился и обернулся.

– Вы что ж, ваше благородие, тоже думаете, что голос в рисунке?

– Нет, – сказал Стрешнев. – Я думаю, что кто-то может верить, будто думаю я. А ещё думаю, что если двадцать лет рисовать всех детей Сенной, то среди нарисованных обязательно окажутся и пропавшие. Это ничего не доказывает. Ни в ту, ни в другую сторону.

– Вот и я говорю, – сказал Гусёк с облегчением.

Они поднялись на четвёртый этаж, потом на пятый, бревенчатый, где сквозь щели в стенах сквозило и где на верёвках сушилось чьё-то бельё. Здесь жили «семейные» – те, кто снимал клетушку не на ночь, а на месяц, и кого смотритель не выгонял днём. В одной клетушке женщина кормила грудью младенца и одновременно помешивала варево в чугунке на крошечной железной печурке. В другой мужик чинил сапог. В третьей двое детей, мальчик и девочка лет пяти, сидели на нарах и играли в тряпичную куклу, разрывая её пополам, каждый к себе.

У крайней клетушки толпились люди. Человек десять, в основном бабы, некоторые с детьми на руках. Они стояли тихо, почти благоговейно, и Стрешнев не сразу понял, что они – очередь.

– Доктор приехал, – сказал Гусёк, понижая голос. – Повезло. Он по субботам ездит, а сегодня, значит, на неделе. Мерцалов. Аристарх Львович.

– Тот самый, что лечит бесплатно?

– Тот самый. Святой человек, ваше благородие. Без шуток. Сюда ведь никто из докторов не ходит. Городовой врач – тот раз в год, по предписанию, с платком у носа. А этот каждую неделю. И лекарства даёт. И денег иной раз. Пойдёмте, познакомлю.

Очередь расступилась перед мундиром Гуська. За дощатой перегородкой, в клетушке чуть просторнее прочих, у маленького окна, затянутого вместо стекла бычьим пузырём, сидел на табурете человек лет пятидесяти и выслушивал младенца, приложив к его груди деревянную трубку.

Он был крупен, но не толст, в хорошем тёмном сюртуке, поверх которого был надет белый полотняный халат, уже чем-то запачканный. Лицо у него было крупное, правильное, полное, с аккуратно подстриженной бородой, в которой пробивалась седина, и с высоким лбом, переходящим в лысину. Глаза – тёмные, тёплые, чуть навыкате, с тяжёлыми веками. Вокруг глаз лучились морщины, какие бывают у людей, которые много улыбаются. Сейчас он не улыбался – он слушал, сосредоточенно, наклонив голову, и мать младенца, совсем молоденькая, почти девочка, смотрела на него, затаив дыхание.

– Ну вот, – сказал доктор наконец, распрямляясь. Голос у него был низкий, бархатный, очень спокойный. – Ничего страшного, голубушка. Хрипы есть, но в верхушках, это простуда. Не воспаление. Держи его в тепле. Грудью корми почаще. А это, – он полез в саквояж, стоявший у ног, достал пузырёк тёмного стекла, – это давай по три капли в тёплой воде на ночь. Чтобы спал хорошо. Когда младенец спит, он выздоравливает. Поняла? Три капли. Не больше.

– Поняла, батюшка, – прошептала мать. – Спаси вас бог.

– Бог спасёт, – сказал доктор, и тут заметил Гуська и Стрешнева, и лицо его осветилось широкой, искренней, обезоруживающей улыбкой. – Фрол Ильич! А я уж думал, вы меня совсем забыли. А это, если не ошибаюсь… – он поднялся, вытирая руки полотенцем, – это наш новый судебный следователь? Господин Стрешнев? Наслышан. Весь Верхний город наслышан. Мерцалов. Аристарх Львович. Рад, очень рад.

Он протянул руку. Рукопожатие у него было крепкое, сухое, тёплое.

– Взаимно, – сказал Стрешнев.

– Вы по делу о пропавших детях, – сказал Мерцалов. Это не было вопросом. – Ужасная история. Ужасная. Я слышал про девочку прачки. Её мать приходила ко мне в субботу, плакала. Я ничем не мог помочь, конечно. Только каплями. – Он покачал головой. – Знаете, Платон Андреевич, я двадцать лет лечу на Сенной. И двадцать лет вижу одно и то же. Дети здесь рождаются, чтобы умереть. Половина не доживает до пяти лет. Из тех, кто доживает, половина не доживает до пятнадцати. Холера, тиф, скарлатина, голод, водка, побои, река. Я не знаю, что страшнее – смерть или та жизнь, которая их ждёт, если они не умрут.

– Вы хотите сказать, что исчезновения – это обычная смертность?

Доктор посмотрел на него внимательно, с лёгкой грустью.

– Я хочу сказать, что здесь, внизу, исчезновение ребёнка – не чрезвычайное событие. Это горе, да. Но это горе, которое здесь случается каждый день. Я не говорю, что не нужно искать. Ищите, ради бога. Ищите. Но не ждите, что найдёте злодея с топором. Чаще всего злодей тут – сама Сенная.

– А кукольник? – спросил Стрешнев.

Мерцалов поднял брови.

– Лаубе? – Он вдруг тихо рассмеялся. – Вы уже слышали эту легенду. Про голоса в рисунках. Бабка Ульяна? – Он покачал головой. – Нет, Платон Андреевич. Эмиль Карлович – мой пациент. Давний. У него больное сердце и нервы, тоже больные, после того, что случилось с его дочерью. Он чудак. Он затворник. Он одержимый, если хотите, своим искусством. Но он не злодей. Я в этом уверен. – Доктор помолчал, потом добавил тише, словно нехотя: – Хотя, конечно, кто может знать наверное, что творится в душе человека, который двенадцать лет разговаривает с куклами?

– Он разговаривает с куклами?

– Это фигура речи, – сказал Мерцалов мягко. – Я врач, а не следователь. Я не должен был этого говорить. Простите. Он мой пациент, а я болтаю. Забудьте. – Он улыбнулся снова, и улыбка была такой тёплой и виноватой, что Стрешнев невольно улыбнулся в ответ. – Если вам понадобится помощь, любая помощь, – обращайтесь. Я знаю здесь многих. Мне доверяют. Я, может быть, смогу узнать то, чего не скажут полиции.

– Благодарю вас.

– Не за что. – Доктор повернулся к очереди. – Следующий! Кто следующий? Ты, Дарья? Опять спина? Иди сюда, голубушка, сядь.

Стрешнев с Гуськом вышли из клетушки. Очередь сомкнулась за ними. Уже в коридоре, у лестницы, Стрешнев обернулся. Из-за перегородки выглядывала женщина, которой он раньше не заметил. Она, должно быть, стояла всё это время в углу клетушки, в тени, за спиной доктора, и держала его саквояж или подавала пузырьки. Женщина была средних лет, плотная, с широким бледным лицом, в сером шерстяном платье и сером платке, повязанном по-монашески, низко на лоб. Она смотрела им вслед. Встретив взгляд Стрешнева, она не отвернулась, а только чуть наклонила голову, с каким-то бесстрастным, почти кукольным спокойствием, и скрылась за перегородкой.

– Кто это? – спросил Стрешнев.

– Где?

– Женщина. В сером. С доктором.

Гусёк оглянулся, но женщины уже не было видно.

– А, это, должно быть, его сестра милосердия. Из приюта. У доктора приют для сирот, на Монастырской, «Дом призрения малолетних». Образцовый. Губернаторша его опекает. Он оттуда иной раз сестёр берёт в помощь. Я их не различаю, ваше благородие. Они все в сером.

Все в сером. Стрешнев ничего не сказал. Он вспомнил тётку Груни, которая отдала девочку «приятной барыне в сером» за три рубля задатку. Он вспомнил это и тут же заставил себя отложить: на Сенной половина женщин ходила в сером, потому что серое дёшево и не марко. Он записал в книжку: «Сестра милосердия при Мерцалове. Серое. Узнать имя». И ещё, подумав: «Капли. Что за капли».

Спускаясь, они завернули в подвал. Гусёк сказал, что надо показать «нижнее царство», и Стрешнев понял, почему надзиратель говорил, что словами не расскажешь. Подвал Хлудовской крепости тянулся под всем домом, низкий, сводчатый, с земляным полом, на котором лежали доски, а на досках – солома. Сюда пускали тех, у кого не было и пятака: за копейку, а то и даром, если смотритель был пьян и добр. Здесь спали вповалку, вперемешку, взрослые и дети. Сейчас подвал был почти пуст, только в дальнем углу, у тусклой коптилки, сидел на перевёрнутом ящике обрюзгший человек в жилете поверх ночной рубахи и пересчитывал медяки на ладони.

– Пантелей Савельич, – сказал Гусёк. – Смотритель.

Мохнаткин поднял на них мутные глаза и попытался встать, но передумал.

– Фрол Ильич, – сказал он сипло. – Я всё внёс. За октябрь всё внёс.

– Не о деньгах, – сказал Гусёк. – Его благородие насчёт Алёшки-папиросника.

– А чего Алёшка? Убёг Алёшка.

– Где он спал? – спросил Стрешнев.

Смотритель ткнул пальцем в угол у печной трубы, проходившей через подвал. Там, в нише между кирпичами, было устроено что-то вроде гнезда: солома, рваный мешок, деревянный ящик вместо подушки.

– Вон. Тёплое место. За него дрались. Алёшка его отбил. Бойкий был.

Стрешнев подошёл, присел на корточки. Ничего. Солома, сор, огарок свечи. Он поднял ящик. Под ним, вдавленная в земляной пол, лежала жестяная коробочка из-под монпансье, помятая, с облезлой картинкой – дама с зонтиком. Он открыл её. Внутри было три копейки, пуговица с орлом, огрызок карандаша и сложенная вчетверо бумажка. Он развернул её. Это была обёртка от леденца, розовая, с отпечатанной надписью: «Кондитерская Пеклера. Дворянская ул.».

– Дворянская, – сказал он. – Это наверху?

– Наверху, – подтвердил Гусёк. – Самая дорогая кондитерская в городе. Там фунт леденцов – полтина. Алёшке такого и во сне не видать.

– Если только кто-то не угостил, – сказал Стрешнев.

Мохнаткин вдруг хихикнул.

– Угощали, – сказал он. – Как же. Летом угощали. Из этих, из благотворительных. Из Общества. Ходили по подвалу, записывали сирот. Кто без родных, кто сколько лет, здоров ли. Для приюта, мол. Леденцы раздавали. Барыня в сером с ними ходила, раздавала. Ласковая такая.

– Кто записывал? – Стрешнев выпрямился. – Когда?

– А я почём знаю, кто. Господа. В июне это было. Или в июле. Бумагу мне показали, с печатью. Я и пустил. Мне-то что? Ежели кого в приют заберут, мне же легче. Меньше народу.

– Забрали кого-нибудь?

– Не знаю. Не помню. – Смотритель снова уставился на свои медяки. – Тут каждую ночь кто-то приходит, кто-то уходит. Кто их считает.

Никто их не считает. Стрешнев слышал эти слова уже второй раз за два дня. Он завернул обёртку и коробочку в платок, положил в карман и вышел из подвала вслед за Гуськом, на холодный воздух, в котором после подвала даже вонь Сенной казалась свежей.

Внизу, у выхода, их ждал Гришка Клёст. Мальчишка сидел на корточках у стены, грыз семечки и сплёвывал шелуху в лужу.

– Барин, – сказал он, вскакивая. – Есть дело.

– Говори.

Гришка покосился на Гуська, и надзиратель хмыкнул и отошёл в сторону, закуривать.

– У немца в окне, – сказал Гришка тихо, – с утра новая кукла. Мальчишка. В картузе с заломом, в жилетке с одной пуговицей. Веснушчатый.

У Стрешнева похолодело в груди.

– Ты его знаешь?

– Ваньку-то? – Гришка сплюнул шелуху. – Кто ж Ваньку не знает. Это Ванька Ершов. Фёклин. Торговки, что картошкой торгует. Та, что немца ругала. Вылитый он, барин. Хоть сейчас на базар выпускай.

Стрешнев посмотрел на часы. Треснувшее стекло, стрелки в двух временах. Половина девятого.

– Где сейчас Ванька?

– Да на базаре, где ж ему быть. Мамке помогает. Я его только видел.

– Фрол Ильич! – позвал Стрешнев.

Гусёк обернулся, вынул изо рта трубку, и Стрешнев увидел по его лицу, что надзиратель понял всё прежде, чем он успел сказать.

Они почти бежали через площадь, насколько можно бежать по Сенной в рыночный час, и Гусёк, тяжело дыша, расталкивал телеги и людей уже без всякой деликатности. Картофельный ряд был в дальнем конце, у коновязи. Фёкла Ершова сидела на перевёрнутой корзине, подоткнув юбку, и ссыпала картошку в мешок покупателю, ругаясь на весь ряд из-за копейки. А рядом с ней, на мешках, болтая ногами в драных опорках, сидел мальчишка лет девяти, в картузе с заломом и в жилетке с одной пуговицей, и грыз морковку.

Стрешнев остановился так резко, что Гришка налетел на него сзади.

Мальчишка был цел. Мальчишка был жив, конопат и чумаз, и смотрел на подошедших с весёлым любопытством.

– Чего вам? – спросила Фёкла, увидев мундир Гуська, и лицо её мгновенно стало враждебным. – Я за место заплатила.

– Фёкла, – сказал Гусёк, отдуваясь, – ты сходи-ка глянь на немецкое окошко.