Кукольник с Сенной

Стрешнев кивнул и записал: «Мерцалов: Лаубе в бреду с 8 до 1 ночи, опий. Не мог встать до утра».

– Значит, сам он ребёнка увести не мог.

– Сам – нет, – сказал Мерцалов.

Он сказал это просто, без нажима, но слово «сам» повисло в воздухе.

– Вы думаете, у него есть сообщник?

Доктор развёл руками.

– Я ничего не думаю, Платон Андреевич. Я врач. Я говорю только то, что видел. Видел я больного старика, который не мог встать. А мальчик, Тихон, после моего отъезда оставался в доме один. Что он делал потом – я не знаю. Я не хочу ничего сказать дурного о мальчишке. Он услужлив, хорошо воспитан, предан хозяину. Даже, пожалуй, слишком предан. – Он помолчал. – Знаете, есть такие преданные слуги, которые угадывают желания хозяина раньше, чем хозяин их выскажет. И исполняют. Даже те, которые хозяин никогда бы не высказал.

Стрешнев смотрел на него. Доктор встретил его взгляд спокойно, открыто, с лёгкой печалью.

– Это всего лишь мысль, – сказал Мерцалов. – Не более. Я, может быть, совсем не прав. Вы спросите его сами. Вы это умеете лучше меня.

– Спрошу.

– И ещё одно. – Доктор полез во внутренний карман шубы, достал сложенный лист бумаги. – Её превосходительство просила передать вам. Это список детей, которых Общество попечения взяло на учёт летом этого года, при обследовании ночлежных домов Сенной. Сироты и полусироты. Мы планировали забрать часть из них в приют, по мере освобождения мест. Здесь их имена, возраст, приметы. Может быть, вам пригодится. Если кто-то из них пропал – вы будете знать.

Стрешнев развернул лист. Это был аккуратно переписанный перечень, человек на сорок, с пометками. Алёшки-папиросника в нём не было.

– Здесь нет Алексея, мальчика из ночлежки, торговавшего папиросами.

– Нет? – Мерцалов взял лист, просмотрел, нахмурился. – Странно. Его должны были записать. Может быть, его в тот день не было в доме. Или он назвался другим именем. Они ведь часто так делают, эти мальчишки, – прячутся от всякой записи. Боятся, что их заберут в приют силой. – Он вернул лист. – Приют они считают тюрьмой. Бедные дети. Если бы они знали, как у нас хорошо.

– Я хотел бы посмотреть ваш приют, Аристарх Львович.

– Ради бога! – доктор просиял. – В любой день. Предупредите только накануне, чтобы мы успели подготовиться. У нас там образцовый порядок, но я люблю, когда гостей встречают как следует. Дети споют вам. У нас прекрасный хор.

Он поднялся, взял шапку, протянул руку.

– Не отчаивайтесь, Платон Андреевич. Вы делаете больше, чем кто-либо. И помните: если что-нибудь понадобится – я ваш.

Когда он ушёл, в комнатах ещё долго пахло его одеколоном, дорогим, с нотой бергамота, и мокрым мехом. Стрешнев открыл форточку. Потом сел за стол и долго смотрел на две записи в своей книжке, сделанные с промежутком в три часа: «Гаранин: три дня» и «Мерцалов: сам – нет».

Вечером он пошёл к Лаубе.

Лавка была закрыта. На стекле двери, треснувшем утром от кулака Фёклы, кто-то мелом нарисовал крест, а под ним – корявое слово «ИРОД». Стрешнев постучал. Открыл Тихон. Подмастерье был бледен, глаза его были красны, как будто он не спал или плакал.

– Эмиль Карлович спит, ваше благородие. Доктор велел не будить.

– Мне не нужен Эмиль Карлович. Мне нужны вы.

Тихон отступил на шаг.

– Я?

– Где вы были этой ночью после того, как доктор уехал? С часу и до пяти утра?

– Здесь, – сказал Тихон. – Спал. У себя. Наверху.

– Кто может это подтвердить?

Подмастерье молчал. Его пальцы теребили манжет.

– Никто, ваше благородие, – сказал он наконец едва слышно. – Эмиль Карлович спал. Больше никого нет.

– В субботу, когда пропала девочка, вы были у сестры в Мокрой слободке. Как зовут вашу сестру?

– Аграфена. Аграфена Зотова. Она швея. Живёт у Тимохиных, в Мокрой слободке, во втором доме от часовни.

Стрешнев записал. Тихон следил за его карандашом, как кролик за змеёй.

– Вы боитесь меня, Тихон?

– Нет, ваше благородие. – Подмастерье поднял глаза. – Я боюсь за Эмиля Карловича. Они его убьют. Те, на площади. Вы видели, что на двери написали? Это не первый раз. Ночью камень в окно бросили, наверху. Он не проснулся. Я подобрал. – Он полез в карман фартука и достал булыжник, обёрнутый бумагой. – Вот.

Стрешнев развернул бумагу. На ней печатными буквами, неумело, было выведено: «КУКОЛЬНИК ВЕРНИ ДЕТЕЙ ИЛИ СГОРИШЬ».

– Он ни в чём не виноват, ваше благородие, – прошептал Тихон. – Он только рисует. Он больше ничего не умеет.

Стрешнев сложил записку и спрятал её. Он смотрел на подмастерье – на его узкое бледное лицо, на дрожащие пальцы, на красные глаза – и не мог понять, что видит: страх преданного слуги за хозяина или страх человека, который знает больше, чем говорит. Доктор сказал: «Даже слишком предан». Гаранин сказал: «Три дня».

– Заприте дверь, Тихон, – сказал он. – И никого не впускайте до утра.

Он ушёл. На площади было темно и пусто, только в окне «Якоря» горел свет и слышалась гармонь. Он шёл, и за ним, в чёрных стёклах витрины, провожали его взглядом куклы, и ему казалось, что среди них есть пустые места – там, где раньше сидели девочка в синем платке и мальчик с морковкой, – и что пустые места тоже смотрят.

Утром он поехал в Мокрую слободку. Слободка лежала за Сумой, на низком берегу, который каждую весну заливало, и потому дома здесь стояли на сваях, а между домами вместо улиц тянулись деревянные мостки, скользкие от сырости. Часовня, о которой говорил Тихон, оказалась бревенчатой, кривой, с почерневшим крестом. Второй дом от неё принадлежал Тимохиным, и в нём, в задней комнате с одним окном, жила швея Аграфена Зотова.

Она была старше брата лет на пять, такая же светловолосая и узколицая, но без его робости: в её лице была усталая жёсткость женщины, которая рано осталась одна и привыкла рассчитывать только на свои руки. Руки эти были исколоты иглой до мозолей. На столе у окна лежало шитьё – чья-то белая кофточка с кружевом, слишком тонкая для Мокрой слободки.

– Тиша? – переспросила она, когда Стрешнев назвался и объяснил, зачем пришёл. – В субботу? Был. Пришёл после обеда.

– До какого часа он у вас был?

Аграфена помедлила, и Стрешнев увидел, что она соображает – не вспоминает, а именно соображает, что выгоднее сказать.

– До ночи, – сказала она.

– До какого часа?

– Не помню я. До ночи. Часов у меня нету.

– Аграфена, – сказал он мягко, – ваш брат, может быть, ни в чём не виноват. Но если вы мне сейчас солжёте, а потом это откроется, я буду думать, что виноват. Понимаете?

Она долго смотрела на него. Потом отвернулась к окну.

– Пришёл после обеда, – сказала она глухо. – Посидел с час. Денег просил. Я не дала. Нету у меня. Он ушёл. Злой ушёл. Часу в пятом.

– Зачем ему деньги?

– А мне почём знать? – Она резко обернулась. – Вы думаете, он мне говорит? Он с весны сам не свой. Связался с кем-то в «Якоре». Играют они там, в задней комнате, по ночам. В банчок. Я его просила: Тиша, брось, ведь у тебя ремесло в руках, хозяин хороший, чего тебе. А он: «Ты не понимаешь, Груша, я скоро всё отыграю, я скоро сам лавку открою». Лавку! – она горько засмеялась. – Он мне в сентябре сказал, что должен. Много. Я спросила сколько – не сказал. Сказал: «Не бойся, Груша, мне помогут. Есть добрые люди».

– Какие добрые люди?

– Не сказал.

Стрешнев записал: «Тихон. Ушёл от сестры в 5-м часу в субботу (не до ночи). Играет в «Якоре». Долг, крупный. «Добрые люди помогут»».

– Аграфена, вы шьёте для господ?

Она кивнула на кофточку.

– Шью. Кто даст.

– Для кого эта?

– Для приюта. Для докторского. На Монастырской. Для девочек, на праздник. Мне сестра оттуда заказ носит. Двенадцать штук, по сорок копеек.

– Какая сестра?

– Ну, сестра. Милосердия. Из приюта. Пожилая такая, в сером. Строгая. Секлетея её зовут.

Стрешнев медленно закрыл книжку.

– Давно вы для них шьёте?

– С лета. Это Тиша меня свёл. Он там кого-то знает.

Когда он вышел на мостки, над слободкой висел туман, и река за домами была не видна, только слышна – тяжёлое, медленное течение, плеск у свай, далёкий гудок буксира. Он стоял на скользких досках и думал о том, что за одну ночь, за одно утро нить, которую он держал, раздвоилась, расплелась на несколько, и каждая тянула в свою сторону. Кукольник, который рисует. Подмастерье, который должен. Доктор, который лечит. Сестра в сером, которая носит заказы. «Есть добрые люди». И три дня, из которых один уже прошёл.

Он пошёл назад, к перевозу, не торопясь, хотя торопиться было надо. На середине мостков он остановился и обернулся. В окне задней комнаты дома Тимохиных стояла Аграфена Зотова и смотрела ему вслед, прижимая к груди белую кофточку с кружевом, как прижимают к себе ребёнка.

Глава 7. Обыск

На третий день, как и было обещано, из Управления пришла бумага. Её принёс курьер в шинели с иголочки, положил на стол перед Стрешневым и встал у двери навытяжку, ожидая ответа. Бумага была короткая. Полицмейстер Ковыльска «во исполнение долга по охранению общественного спокойствия» доводил до сведения судебного следователя второго участка, что в полицейское управление поступили сведения от «заслуживающего доверия лица» о том, что в доме мещанина Лаубе, в подвальном помещении, хранятся вещи, принадлежащие пропавшим малолетним. И просил безотлагательно произвести обыск. Внизу, другим почерком, была приписка: «Буду лично. Гаранин».

– Какое лицо? – спросил Стрешнев у курьера.

– Не могу знать, ваше благородие.

– Письменный донос есть?

– Не могу знать. Велено передать, что его высокоблагородие будет у лавки в одиннадцать.

Стрешнев посмотрел на часы. Было без четверти десять. Он мог отказаться. Формально обыск назначал он, а не полицмейстер, и никакой донос «заслуживающего доверия лица», не представленный следствию, не обязывал его ни к чему. Он мог отказаться, и тогда завтра дело передали бы другому следователю, и тот провёл бы обыск без него, и он никогда не узнал бы, что там, в подвале, нашли и как.

– Передайте, что я буду, – сказал он.

Он послал за Гуськом и за понятыми. Понятых Гусёк привёл через двадцать минут: дворника из соседнего дома, пожилого татарина с невозмутимым лицом, и отставного писаря консистории, тощего старика в порыжевшем сюртуке, который, как выяснилось, промышлял тем, что за гривенник был понятым при любых полицейских действиях на Сенной и знал процедуру лучше любого пристава. Гришку Стрешнев с собой не взял, но знал, что мальчишка всё равно будет где-то рядом.

К одиннадцати у лавки уже стояла толпа. Не такая, как три дня назад, – тише, плотнее, злее. Люди не кричали. Они ждали. Карета полицмейстера, чёрная, с фонарями, стояла у края площади, и сам Гаранин, в шинели с бобровым воротником, прохаживался перед витриной, заложив руки за спину. Рядом с ним стоял пристав Верхней части, молодой, с щёгольскими усиками, и четверо городовых, не Гуськовых, чужих, рослых, в новой форме.

– Платон Андреевич, – сказал Гаранин, увидев его. – Точность – вежливость королей. Начинайте.

Дверь открыл Тихон. Увидев полицмейстера, городовых и толпу, он побелел так, что Стрешнев подумал, не упадёт ли он в обморок.

– Где хозяин? – спросил Стрешнев.

– Наверху, ваше благородие. Он встал сегодня. Первый раз. Сидит.

– Позовите. И принесите ключи от всех помещений. От подвала. И от комнаты на втором этаже.

Тихон исчез за занавеской. Было слышно, как он поднимается по лестнице, как что-то говорит, торопливо, тихо. Потом – шаги, медленные, тяжёлые. Лаубе спустился, держась за перила. Он был одет, в сюртуке, в чистой рубашке, даже в галстуке, будто собрался в гости. Лицо его было серое, осунувшееся, но очки сидели ровно, а глаза за ними смотрели спокойно.

– Господин следователь, – сказал он. – Вы пришли с бумагой. И с понятыми. Как я просил.

– Эмиль Карлович, у меня постановление об обыске вашего дома. Вам будет предложено присутствовать.

– Я присутствую, – сказал Лаубе. Он посмотрел на Гаранина. – Господин полицмейстер. Давно не виделись. Вы покупали у меня солдатиков. Для сына. Лет десять тому.

Гаранин чуть дёрнул щекой.

– Не отвлекайтесь, Лаубе.

– Я не отвлекаюсь, – сказал кукольник. – Я помню всех, кто у меня покупал.

Обыск начали с лавки. Стрешнев делал всё сам, медленно, тщательно, по порядку: полка за полкой, ящик за ящиком. Писарь консистории диктовал вслух, что найдено, и Стрешнев записывал в протокол. Куклы. Головы. Ткани. Краски. Банки с клеем, с воском, с лаком. Инструменты – ножички, резцы, кисти, крохотные пинцеты, щипчики. Книги – немецкие, по анатомии, по живописи, по механике. Ничего. Гаранин стоял у двери и смотрел, и с каждой минутой его лицо становилось всё нетерпеливее.

– Подвал, – сказал он наконец. – Платон Андреевич, подвал.

Вход в подвал был в задней комнате, в мастерской, под полом, – дощатая крышка с кольцом. Тихон поднял её. Вниз вела деревянная лестница, крутая, почти отвесная. Оттуда пахнуло сыростью, землёй и чем-то кислым, похожим на квашеную капусту. Гусёк зажёг фонарь и спустился первым, кряхтя. Стрешнев – за ним. Понятые остались наверху, у люка, заглядывая вниз. Гаранин, к удивлению Стрешнева, спустился тоже, придерживая полы шинели.

Подвал был невелик: сажени три на четыре, низкий, с кирпичным сводом. По стенам – полки, на полках – банки с соленьями, ящики, мешки. В углу – бочка с капустой. Дальше – дрова, сложенные поленницей до потолка. Пол земляной, утоптанный, и на нём, у поленницы, – слой пыли и древесной трухи.

– Ищите, – сказал Гаранин.

Городовые полезли в ящики. Гусёк светил фонарём. Стрешнев стоял посредине и смотрел. Ничего не трогал. Смотрел.

– Здесь! – крикнул вдруг один из чужих городовых, рослый, рыжеусый. Он стоял у поленницы, и из-за поленницы, из щели между дровами и стеной, тащил что-то, звякающее, жестяное.

Это было ведро. Небольшое, жестяное, с гнутой ручкой.

Наверху, у люка, понятой-писарь ахнул. Гаранин шагнул вперёд и взял ведро из рук городового. Поднял его к фонарю. Посмотрел внутрь.

– Платон Андреевич, – сказал он негромко. – Взгляните.

На дне ведра лежал платок. Синий, с белым горохом.

Стрешнев не взял ведро. Он подошёл к поленнице и посмотрел на щель, откуда его вытащили. Потом на пол перед поленницей. Потом снова на ведро в руках полицмейстера. Гусёк поднял фонарь повыше, и в его свете стало видно то, что Стрешнев заметил с первого взгляда: на полу у поленницы лежала пыль. Ровным, нетронутым слоем, мягким, как бархат, с мелкой трухой. Никто не подходил к этой поленнице неделями. Может быть, месяцами. А ведро было чистое. Не новое – помятое, с облупившейся местами краской, – но чистое, без единой пылинки. И платок на дне был сухой, свежий, сложенный аккуратным квадратом, будто его только что вынули из комода.

– Фрол Ильич, – сказал Стрешнев. – Посветите на пол. Вот сюда. Ближе.

Гусёк посветил. Пыль. Ни следа.

– Кирилл Фомич, – сказал Стрешнев, – прошу вас обратить внимание. Пол перед поленницей не тронут. Если бы ведро положили сюда неделю назад, остались бы следы. Ведро чистое, а в подвале всё покрыто пылью. Платок сухой, а здесь сыро так, что соль в банках отсырела. Его положили недавно. Очень недавно. Может быть, сегодня.

– Кто? – спросил Гаранин.

– Не знаю. Тот, кто знал, что вы придёте с обыском и будете искать именно в подвале. «Заслуживающее доверия лицо».

Полицмейстер смотрел на него долго, не мигая. Потом медленно опустил ведро.

– Вы хотите сказать, Платон Андреевич, что я подбросил это ведро?

– Я хочу сказать, что его подбросили. И что «заслуживающее доверия лицо» знало, где его найти. Я требую сообщить мне имя этого лица.

– Требуете?

– Как следователь, ведущий дело. Да.

Наверху, у люка, понятые затаили дыхание. Гусёк опустил фонарь. В подвале стало сумрачно, и лица всех троих ушли в тень.

– Это ведро девочки, – сказал Гаранин наконец, ровно, очень спокойно. – Мать опознает. Это платок девочки. Мать опознает. Они найдены в подвале дома Лаубе в присутствии понятых, судебного следователя и полицмейстера. Это факт. Ваши рассуждения о пыли – это рассуждения. Пыль не попадёт в протокол, Платон Андреевич, если вы её туда не впишете. А если впишете, суд решит, что вы выгораживаете немца. И прокурор спросит, почему следователь, однажды уже ошибившийся, теперь отказывается видеть очевидное.

– Я впишу пыль, – сказал Стрешнев.

– Вписывайте. – Гаранин повернулся к лестнице. – А теперь поднимемся и посмотрим ту комнату наверху, которую ваш кукольник держит под замком.

Лаубе стоял в мастерской, у верстака, опираясь на него обеими руками. Когда из люка показался Гаранин с ведром, кукольник посмотрел на ведро, и Стрешнев, поднявшийся следом, увидел его лицо. В нём не было ни страха, ни вины. Было недоумение – чистое, детское, как у человека, которому показали фокус и он не может понять, как это сделано.

– Это не моё, – сказал Лаубе.

– Разумеется, – сказал Гаранин. – Ключ от верхней комнаты.

Лаубе не двинулся.

– Эмиль Карлович, – сказал Стрешнев. – Я прошу вас. Лучше, если вы откроете сами. Иначе дверь сломают.

Кукольник посмотрел на него. Долго. Потом снял с шеи шнурок, на котором висел ключ, большой, кованый, тёмный, и протянул Стрешневу. Не Гаранину – Стрешневу.

– Только вы, – сказал он тихо. – Пожалуйста. Только вы и ещё кто нужно по закону. Не все.

– Это невозможно, – сказал Гаранин.

– Это возможно, – сказал Стрешнев. – Понятые, Фрол Ильич и я. Остальные подождут внизу. Кирилл Фомич, вы, разумеется, как пожелаете.

Гаранин пожелал. Они поднялись вшестером: Стрешнев, Гаранин, Гусёк, двое понятых и сам Лаубе, которого Гусёк поддерживал под локоть. Тихон остался внизу, белый, как стена.

Ключ повернулся в замке туго, с хрустом. Дверь открылась внутрь, медленно, тяжело.

Комната была большая, светлая – единственная светлая комната в этом тёмном доме. Окна выходили на реку, и занавески на них были белые, кисейные, чистые. Пол – крашеный, натёртый воском. Стены оклеены обоями в мелкий голубой цветочек. У одной стены стояла детская кровать с резными спинками, застеленная кружевным покрывалом. У другой – комод, на комоде – зеркало в овальной раме, щётка для волос, ленты, шкатулка. В углу – маленький столик, накрытый на двоих: две чашки тонкого фарфора, сахарница, вазочка с засохшими цветами. У окна – кресло-качалка, и на нём – раскрытая книга, немецкая, с картинками. Сказки.

И девочки.

Их было двенадцать. Они сидели вдоль стены на длинной скамье, обитой синим бархатом, одна возле другой, по росту. Первая – маленькая, лет семи, в голубом платьице с передником, с белокурыми косичками, с куклой в руках – кукла держала куклу. Вторая – чуть выше, лет восьми. Третья – девяти. И так далее, и так далее, по одной на каждый год, и каждая следующая была чуть выше, чуть взрослее, чуть иначе одета: вот уже не передник, а форменное платье гимназистки; вот уже косы уложены вокруг головы; вот уже длинное платье барышни, с турнюром; вот уже последняя, двенадцатая, совсем взрослая, лет девятнадцати, в светло-сером шёлковом платье, с гладкой причёской и с медальоном на шее. У всех было одно лицо. Одно и то же лицо – широко расставленные светлые глаза, мягкий подбородок, родинка на левой щеке, чуть приподнятые уголки губ – только у первой оно было детским, круглым, а у последней – тонким, повзрослевшим, почти женским. Одна девочка, выросшая на глазах, от семи до девятнадцати лет, за двенадцать лет, которых у неё не было.

Понятой-писарь перекрестился. Татарин-дворник что-то пробормотал на своём языке. Гусёк снял фуражку.

Гаранин стоял на пороге и молчал.

– Это Минна, – сказал Лаубе.

Он прошёл мимо них, медленно, держась за стену, и встал перед скамьёй. Протянул руку и поправил локон у самой маленькой.

– Моя дочь, – сказал он. – Ей было семь лет, когда она упала в реку. С мостков, у пристани. В апреле. Мы ходили смотреть на ледоход. Я держал её за руку. А потом отпустил, чтобы раскурить трубку. На одну минуту. – Он помолчал. – Её нашли через три дня, ниже по течению. Я её похоронил. Жена умерла через год. От горя, сказал доктор. Я остался.

Никто не говорил. Через открытое окно доносился плеск реки.

– Каждый год, – сказал Лаубе, – в апреле, в тот день, я делаю её снова. На год старше. Какой она была бы. Я смотрю на девочек на улице, её лет, и думаю: она была бы такая. Нет, не такая, вот такая. Я рисую. Потом делаю. Двенадцать лет. Двенадцать раз. – Он повернулся к ним, и за стёклами очков его глаза были сухие. – Я знаю, что это безумие. Доктор говорит, что это безумие. Я знаю. Но если я не буду этого делать, она останется семилетней навсегда. А я этого не хочу. Я хочу, чтобы она росла. Хотя бы здесь.

Стрешнев посмотрел на столик у окна. Две чашки. На одной – тонкий слой засохшего чая. На другой – ничего.

– Вы сидите здесь с ней, – сказал он.

– По воскресеньям, – сказал Лаубе. – Пьём чай. Я читаю ей вслух. Ей нравятся сказки братьев Гримм. Хотя ей уже девятнадцать. – Он вдруг улыбнулся, впервые за всё время, криво и страшно. – Но для меня она всё равно маленькая. Как для всех отцов.

Гаранин шагнул в комнату. Его сапоги громко скрипнули по натёртому полу. Он прошёлся вдоль скамьи, разглядывая кукол, потом остановился у кровати, откинул кружевное покрывало, заглянул под кровать. Открыл комод. Выдвинул ящики. Там лежало детское бельё, ленты, носовые платки с вышитой буквой «М». Он задвинул ящик и обернулся.

– Это всё, Лаубе?

– Это всё, господин полицмейстер.

– Здесь не были дети? Живые дети?

Лаубе посмотрел на него так, будто тот сказал что-то непристойное.

– Здесь никого не было, – сказал он. – Двенадцать лет. Только я и она. И теперь вы.

Гаранин повернулся к Стрешневу.

– Платон Андреевич, – сказал он, – прошу вас занести в протокол обнаруженное. Всё. В подробностях. А затем, на основании найденного в подвале, произвести задержание мещанина Лаубе по подозрению в похищении малолетних Лукерьи Чижовой и Ивана Ершова. – Он сделал паузу. – Если вы откажетесь, я произведу задержание властью полиции и сегодня же напишу прокурору.

Стрешнев смотрел на скамью. На двенадцать одинаковых лиц, повзрослевших в воске. На старика, стоящего перед ними с опущенной головой. Он знал, что ведро подбросили. Он знал это так же твёрдо, как знал, что пыль не лжёт. И он знал, что если откажется сейчас, то через час Лаубе всё равно поведут через площадь, через толпу, которая ждёт внизу, но уже без него, и некому будет записать в протокол пыль и сухой платок, и некому будет потом, в тюрьме, сидеть напротив кукольника и спрашивать.

– Я задерживаю вас, Эмиль Карлович, – сказал он. – По подозрению. И в протокол будет занесено всё. Всё, что я видел.

Лаубе кивнул, будто ждал этого.

– Можно мне взять её? – спросил он. – Самую маленькую. Ненадолго.

– Нельзя, – сказал Гаранин.

– Можно, – сказал Стрешнев.

Кукольник взял с края скамьи семилетнюю девочку в голубом платьице, прижал к груди, как прижимают спящего ребёнка, и пошёл к двери. На пороге он обернулся и посмотрел на оставшихся одиннадцать. Губы его шевельнулись. Он что-то сказал по-немецки, очень тихо. Стрешнев не знал немецкого так, чтобы разобрать, но потом, много позже, Лаубе скажет ему, что это было. «Я скоро вернусь. Не скучайте».

Его вели через площадь. Стрешнев шёл рядом, Гусёк – с другой стороны, впереди и сзади – чужие городовые Гаранина. Толпа расступилась, но не разошлась. Она шла следом, молча, как идут за гробом. Кто-то плюнул. Плевок попал на сюртук кукольника, на плечо. Лаубе не обернулся. Он шёл медленно, тяжело, прижимая к груди куклу в голубом платье, и толпа, увидев эту куклу, загудела: «Гляди, гляди… ребёнка несёт… куклу несёт… душу несёт…». Кто-то из баб завыл. Кто-то бросил камень, и камень ударил в спину рыжеусому городовому, и тот выругался и обернулся, хватаясь за шашку, но Гусёк рявкнул на него, и он отвернулся.

У ворот части стояла Устинья Чижова. Ей уже сказали про ведро. Она стояла у столба, в своём сером платке, и смотрела на Лаубе, и когда его подвели ближе, она шагнула вперёд и встала у него на дороге.

Все остановились.

– Где она? – спросила Устинья. Тихо. Почти шёпотом.

Лаубе посмотрел на неё. Потом медленно покачал головой.

– Я не знаю, – сказал он. – Я её не брал. Я только смотрел, как она носит воду. Простите меня.

– За что? – спросила Устинья. – За что простить, раз не брал?

Кукольник помолчал.

– За то, что смотрел и не уберёг, – сказал он. – Я видел, что на неё кто-то ещё смотрит. Я не понял тогда. Я думал, мне кажется.

Стрешнев замер.

– Кто? – спросил он. – Кто ещё смотрел, Эмиль Карлович?

Но Гаранин уже махнул рукой, и городовые подтолкнули кукольника в спину, к воротам, и Устинья отступила, и Лаубе прошёл мимо неё, не ответив. Ворота части захлопнулись за ними. Над площадью снова пошёл мелкий дождь.