Кукольник с Сенной

– Да, – сказал он. – Я Лаубе.

– У вас в витрине кукла. Девочка в синем платке с горохом.

Лаубе не повернул головы к витрине. Он смотрел на Стрешнева.

– Да, – сказал он. – Есть такая.

– Мать пропавшей девочки, Лукерьи Чижовой, утверждает, что кукла – портрет её дочери. Девочка пропала в субботу вечером. По словам свидетельницы, кукла появилась в витрине в пятницу утром.

Лаубе молчал. В печи что-то треснуло. Где-то в глубине дома мерно, тяжело тикали часы, и, прислушавшись, Стрешнев понял, что часов несколько и что идут они не совсем в лад, так что тиканье похоже на шаги нескольких людей, бредущих по коридору.

– Это правда? – спросил он.

– Что именно? – спросил кукольник.

– Что кукла – портрет девочки.

– Это правда, – сказал Лаубе.

Он сказал это просто, без вызова и без смущения, как говорят: да, сегодня туман.

– Вы знали девочку?

– Я не знаю, как её зовут. Я видел её много раз. Она носит воду мимо моего окна. Вот так, – он вдруг согнул левую руку, будто держал на ней тяжесть, и наклонился чуть вправо, уравновешивая, – ведро в левой руке, а правой она машет, чтобы не упасть. Она поёт, когда идёт. Я не слышу, но вижу, что поёт. Губы. У неё хорошее лицо. Простое и не глупое. Такие лица редки.

– Вы её рисовали.

– Да.

– Когда?

– Я не помню. В сентябре. Может быть, в августе. Много раз.

– Покажите.

Лаубе помедлил – не больше секунды, но Стрешнев эту секунду заметил. Потом кукольник повернулся к полке за прилавком, снял с неё толстый альбом в потёртом кожаном переплёте, без надписи, положил на прилавок и раскрыл.

Это были рисунки карандашом, иногда тронутые акварелью, иногда сангиной. Дети. Одни только дети. Мальчик, сидящий на тумбе и грызущий яблоко. Девочка, держащая на руках младенца, едва ли меньше себя. Два брата, дерущихся за шапку. Нищенка с протянутой ладонью, лицо которой было нарисовано так, что Стрешнев невольно отвёл взгляд, потому что в этом лице было больше правды, чем ему хотелось бы видеть. Рисунки были превосходные. Он не был знатоком, но видел картины в Академии и в Эрмитаже и понимал, что перед ним рука настоящего мастера. Быстрая, точная, ничего лишнего: две линии на щеке, тень под глазом, и вот уже живой ребёнок, голодный, хитрый, испуганный, усталый.

Лаубе перелистнул несколько страниц и остановился.

На листе была Луша. Он узнал её сразу, хотя видел только куклу: широкие скулы, вздёрнутый нос, родинка над губой. Девочка шла с ведром, накренившись, как показал кукольник. Её рот был приоткрыт – пела. Рядом, на том же листе, была ещё одна Луша, крупнее, только лицо, в платке, и под ним мелкий, аккуратный почерк: «Синий, белый горох. Коса – через прядь. Глаза серые, светлые». А ниже, ещё мельче, какие-то цифры: расстояние от глаза до глаза, ширина лба, длина носа.

– Вы измеряли её? – спросил Стрешнев.

– На глаз, – сказал Лаубе. – Я давно этим занимаюсь. Я умею на глаз.

– Зачем?

Кукольник поднял на него взгляд поверх очков.

– Чтобы сделать куклу.

– Зачем вам кукла этой девочки?

Лаубе долго молчал. Часы в глубине дома шли и шли.

– Вы не поймёте, – сказал он наконец.

– Попробуйте.

– Господин следователь, – Лаубе снял очки, протёр их краем фартука, снова надел. Без очков его лицо было беззащитным и старым. – Куклы, которые продаются в Гостином дворе, сделаны в Нюрнберге или в Париже, на фабриках, тысячами, по одной форме. Они все одинаковые. У них лицо, которое ничего не значит. Красивое, пустое. Дети их любят, потому что дети любят всё. Но это… – он поискал слово, – это мёртвая работа. Я так не умею. Я не могу сделать лицо из ничего. Я должен его увидеть. На улице. Живое. Я вижу лицо, и оно у меня тут, – он коснулся виска, – пока я его не сделаю. Это как болезнь. Иногда месяц, иногда год. Потом я делаю куклу, и оно уходит. И я могу спать.

– Вы делаете куклы со всех детей, которых рисуете?

– Нет. Не со всех. Только с некоторых.

– С каких?

– С тех, которых нельзя не сделать.

Стрешнев перелистнул страницу. Потом ещё одну. Дети, дети, дети. Под некоторыми рисунками стояли пометки: даты, цвета, иногда слово «сделано» и номер. Под рисунком Луши такого слова не было. Он перелистнул назад, к началу альбома, и вдруг остановился на рисунке мальчика лет девяти, в картузе, сдвинутом на затылок, с веснушками и щербатой улыбкой. Под рисунком стояло: «Июль. Сделано. №214».

– Кто это?

Лаубе посмотрел.

– Не знаю, как зовут. Мальчик из ночлежки. Он торговал папиросами. Поштучно.

– Алёшка, – сказал Стрешнев. – Живший при ночлежном доме Хлудова. Пропал в июле. Записан в полицейском журнале.

Кукольник не шевельнулся. Только пальцы его, лежавшие на краю прилавка, медленно сжались.

– Я не знал, – сказал он тихо.

– Где кукла?

– Продана.

– Кому?

– Я не помню. Господину. В августе.

– Вы не записываете, кому продаёте?

– Записываю, – сказал Лаубе. – Тихон записывает. Подмастерье. Книга у него.

– Где ваш подмастерье?

– Наверху. Спит. Он работал до утра.

– Позовите.

Лаубе повернулся к занавеске и сказал громко, неожиданно громким и резким голосом:

– Тихон!

Наверху что-то упало. Заскрипели половицы, потом ступени, и через минуту из-за занавески показался молодой человек лет двадцати двух, худой, светловолосый, с узким бледным лицом и покрасневшими глазами, в мятой рубахе, на ходу застёгивающий жилет. Он увидел Стрешнева, остановился и поклонился – быстро, слишком низко.

– Тихон Зотов, – сказал Лаубе. – Мой ученик. Господин следователь хочет видеть книгу продаж.

– Сию минуту, – сказал Тихон. Голос у него был мягкий, почти девичий. Он нагнулся под прилавок, достал конторскую книгу в коленкоровом переплёте и положил перед Стрешневым, открыв на нужной странице так быстро, словно знал заранее, какая страница понадобится. – Вот, пожалуйста. Август. Номер двести четырнадцать. Мальчик в картузе. Продан двенадцатого августа. Двенадцать рублей.

– Кому?

Тихон провёл пальцем по строчке.

– Записано: «господину, наличными». Фамилии нет, ваше благородие. Господа не всегда называют себя. Особенно приезжие.

– Вы помните этого господина?

Тихон наморщил лоб.

– Кажется… Помню, был господин в сером пальто, с тростью. Средних лет. Из приезжих, по говору. Купил мальчика и ещё одну барышню, номер двести девять. Заплатил не торгуясь. Больше ничего не помню, ваше благородие. Простите. У нас в августе много покупателей. Ярмарка.

Стрешнев смотрел на него. Подмастерье выдержал взгляд секунды две, потом опустил глаза и стал поправлять манжет. Ничего в этом не было особенного: молодой человек из простых, впервые говорящий со следователем, и смущение было бы естественно. Стрешнев записал в книжку: «Тихон Зотов. 22 (?). Книга продаж. Господин в сером, трость, август».

– Девочку в синем платке, – сказал он, – вы выставили в пятницу?

– В пятницу утром, ваше благородие, – ответил Тихон, прежде чем Лаубе успел открыть рот. – Я выставлял. Эмиль Карлович закончил её в четверг ночью, а я утром поставил.

– Кто решает, что выставить в витрину?

– Эмиль Карлович.

Стрешнев посмотрел на кукольника.

– Почему именно её, именно в пятницу?

– Потому что она была готова, – сказал Лаубе. – Я ставлю то, что готово.

– Вы знали, что девочка пропадёт?

Он спросил это ровно, не повышая голоса, и сам удивился, как легко и холодно прозвучал вопрос. Тихон вздрогнул. Лаубе медленно снял очки снова и на этот раз не стал их протирать. Он смотрел на Стрешнева голыми глазами, светло-серыми, выцветшими, с красными прожилками, и в этих глазах впервые за весь разговор что-то шевельнулось. Не страх. Скорее – усталое, давнее презрение, к которому примешивалась жалость, непонятно к кому.

– Если бы я знал, господин следователь, – сказал он, – я бы не делал куклу. Я бы вышел на улицу и взял её за руку и отвёл к матери.

Наступила тишина. Марионетки под потолком медленно поворачивались на нитях.

– Где вы были в субботу вечером, около шести часов? – спросил Стрешнев.

– Здесь. Я всегда здесь.

– Кто может это подтвердить?

– Тихон.

– Тихон?

– Я был у сестры, ваше благородие, – сказал подмастерье тихо. – В Мокрой слободке. С обеда и до ночи. Эмиль Карлович отпустил.

– Значит, никто, – сказал Лаубе. – Значит, я был один. Я обычно один.

Стрешнев закрыл альбом. Не торопясь, положил на него ладонь.

– Я заберу альбом на время.

Это был не вопрос, но Лаубе ответил так, будто его спросили.

– Нет.

– Простите?

– Нет. – Кукольник протянул руку и положил свою длинную худую ладонь поверх альбома, рядом с ладонью Стрешнева, не касаясь её. – Это моя работа. Двадцать лет работы. Вы можете смотреть здесь сколько угодно. Можете приходить каждый день. Но вы не унесёте его.

– Я могу его изъять по закону, Эмиль Карлович.

– Тогда изымайте по закону. С бумагой. С понятыми.

Они смотрели друг на друга над прилавком. Стрешнев понимал, что кукольник прав, что для изъятия нужно постановление, понятые, протокол, и что он, только вчера приехавший в город, не имеет ещё даже печати. Он понимал и другое: что если альбом важен, то за ночь из него могут исчезнуть страницы. И третье: что если он сейчас надавит, то навсегда потеряет возможность говорить с этим человеком.

– Хорошо, – сказал он и убрал руку. – Я приду завтра, с бумагой. А пока, Эмиль Карлович, я прошу вас никуда не уезжать из города.

– Я не уезжал из города двадцать три года, – сказал кукольник. – Я не начну теперь.

– И снять куклу девочки с витрины.

Лаубе покачал головой.

– Это не поможет. Мать будет приходить всё равно. Она будет стоять у пустого окна. Пусть лучше стоит у куклы.

Стрешнев не нашёлся, что ответить. Он кивнул, повернулся к двери, и тут его взгляд упал на лестницу, уходившую вверх, за занавеску, туда, откуда спустился Тихон. На площадке второго этажа, в полутьме, виднелась дверь – не простая, а обитая железными полосами и запертая на висячий замок, большой, амбарный, тёмный, неуместный в доме, где всё остальное было так тонко сделано.

– Что там? – спросил он.

Лаубе проследил его взгляд. Его лицо не изменилось, но голос, когда он ответил, стал глуше.

– Моя комната.

– Вы держите свою комнату на замке?

– Да.

– Почему?

– Потому что она моя.

Тихон смотрел в пол. Часы в глубине дома тикали вразнобой.

Стрешнев не стал спрашивать дальше. Он вышел, и колокольчик над дверью опять прозвонил свою тонкую, чистую ноту, и звук её почему-то долго не отпускал его, пока он шёл через площадь.

Устинья всё так же сидела на ступеньке соседнего дома. Она поднялась ему навстречу, и он покачал головой прежде, чем она спросила.

– Он рисовал её, – сказал он. – Как и многих детей. Это ещё ничего не значит. Я буду искать, Устинья. Обещаю вам.

Она ничего не сказала. Только посмотрела на него долгим взглядом, в котором не было надежды, и отвернулась к витрине.

На краю площади, у водоразборной будки, Стрешнева догнал мальчишка. Тот самый, с хворостом, только теперь без хвороста. Ему было лет одиннадцать, может быть, двенадцать, он был мал ростом, жилист, в куртке, перешитой из солдатской шинели, и в огромных сапогах, явно с чужой ноги. Лицо узкое, острое, с вздёрнутым носом и быстрыми тёмными глазами, а волосы торчали надо лбом вихром, точь-в-точь хохолок у птицы.

– Барин, – сказал мальчишка, пристраиваясь сбоку и подстраиваясь под его шаг. – Барин, а барин. Вы следователь?

– Допустим.

– Новый? Из Питера?

– Допустим.

– Вам человек нужен.

Стрешнев остановился и посмотрел на него сверху вниз.

– Какой человек?

– Который всё знает. Который куда хошь пролезет. На Сенной, у Хлудова, на пристани, в «Якоре», в Мокрой слободке. Который скажет, кто с кем пьёт и кто кому должен. Фрол Ильич, он хороший, только его все знают, при нём молчат. А при мне не молчат. Я маленький.

– И кто же этот человек?

Мальчишка ударил себя кулаком в грудь.

– Клёст. Гришка Клёст. Меня тут всякая собака знает. Спросите хоть Фрола Ильича.

– Почему Клёст?

– А нос, – мальчишка показал на свой нос, острый и чуть кривой. – И ещё я клюю, где плохо лежит. Только я теперь не клюю. Я теперь по чести. Ну, почти.

Стрешнев против воли улыбнулся.

– И сколько стоит твоя честь, Гришка Клёст?

– Гривенник в день, – быстро сказал мальчишка. – И харчи. Ну, ежели харчей нет, то пятиалтынный.

– А если я скажу, что мне не нужен человек?

Гришка пожал плечами с видом бывалого торговца.

– Тогда я сам по себе искать стану. Только без гривенника.

– Искать кого?

Мальчишка вдруг перестал улыбаться. Его острое лицо стало серьёзным и неожиданно взрослым.

– Лушку. И Марфутку. И Алёшку-папиросника. Я Алёшку знал. Мы с ним вместе у Хлудова в подвале спали, прошлой зимой. Он не убёг к артистам. Брехня это. Он бы мне сказал. Он мне всё говорил. Он мне пятак был должен, а он долги отдавал.

Стрешнев молчал.

– Вы немца подозреваете? – спросил Гришка.

– Я никого не подозреваю.

– Брешете, – беззлобно сказал мальчишка. – Все подозревают. Только вы зря. То есть, может, и не зря. Я не знаю. Он чудной, это да. Он меня рисовал раз. Я ему позировал, на тумбе сидел, полчаса. Он мне за это пряник дал. Медовый. И сказал: «Ты похож на птицу». Чудной. Но не злой. Злые – они не так смотрят.

– А как смотрят злые?

Гришка подумал.

– Ласково, – сказал он.

Стрешнев достал кошелёк, вынул монету и протянул мальчишке.

– Это задаток. Пятиалтынный. Харчей у меня нет.

Гришка взял монету, попробовал её на зуб, сунул за щеку и расплылся в щербатой улыбке.

– Чего узнавать, барин?

– Всё, что сможешь, о детях, которые пропали за лето и осень. Кто, когда, где видели в последний раз. С кем были. Кто к ним подходил. И ещё: кто у немца в лавке бывает, кроме покупателей. Кто к его подмастерью ходит. Понял?

– Понял. А где вас искать?

– В части. Наверху. Или на Почтовой, в доме шорника.

– Знаю шорника, – сказал Гришка. – Он злой. Он меня раз вожжами.

И исчез. Именно исчез: только что стоял рядом, а через мгновение Стрешнев увидел мелькнувший вихор уже далеко, между телегами, а потом не видел ничего.

Туман поднимался. Над Сенной проступило низкое белёсое небо, и где-то в Верхнем городе ударили к поздней обедне. Стрешнев обернулся и ещё раз посмотрел на тёмный дом на углу. Отсюда кукол в витрине было не разобрать, только смутное мерцание стёкол. Но на втором этаже, в крайнем правом окне, занавеска снова была отодвинута на палец, и он был теперь уверен, что за ней кто-то стоит и смотрит ему вслед.

Он пошёл в часть, поднялся по скрипучей лестнице в свои две комнаты, где пахло пылью и чужим табаком, и сел писать первую в Ковыльске бумагу: постановление о производстве дознания по делу об исчезновении малолетней Лукерьи Чижовой. Написав, он долго сидел над ней и не подписывал. Потом достал из ящика чистый лист и, сам не зная зачем, вывел на нём столбиком имена из полицейского журнала: Алёшка. Марфутка. Степан Гуляев. Луша. А под ними поставил вопросительный знак, потому что что-то подсказывало ему, что список не кончен.

Глава 3. Воскресная школа

Церковь Вознесения стояла на границе двух городов, как пограничная застава: фасадом к Верхнему, задами к Нижнему. Фасад был белый, с колоннами, недавно подновлённый на пожертвования купеческого общества. Зады были серые, с облупленной штукатуркой и пристройкой из тёмных брёвен, у которой крыльцо покосилось, а над крыльцом висела доска с надписью: «Бесплатная воскресная школа для детей обоего пола. Занятия по воскресеньям после поздней обедни. Принимаются все».

Последнее слово было подчёркнуто дважды, и Стрешнев подумал, что подчёркивал его кто-то, кому приходилось отстаивать это слово.

Он пришёл в воскресенье, через три дня после разговора с Лаубе. За эти три дня он успел получить печать, подписать постановление, съездить к товарищу прокурора, выслушать от него, что «дело ваше, Платон Андреевич, конечно, нужное, но вы сами понимаете, Сенная», получить бумагу на изъятие альбома и, придя с ней и с понятыми в лавку, обнаружить, что альбом на месте, все листы целы, а Лаубе подписывает протокол молча и только в самом конце просит вернуть альбом «до зимы, потому что зимой я работаю по нему». За эти же три дня Гусёк со своими людьми обошёл Сенную и ничего не нашёл. И ни одна новая кукла не появилась в витрине. И ни одна девочка не вернулась.

Гришка Клёст пропадал, а потом являлся в часть со сведениями, которые были то бесценны, то бессмысленны, и Стрешнев не всегда мог отличить одно от другого. Именно Гришка сказал ему про школу.

– Вам к Ксении Никитичне надо, – сказал мальчишка, жуя выданную ему булку. – Она всех знает. Она нас всех в книжку пишет, кто ходит. И кто перестал ходить – тоже пишет. Она дотошная. Она меня раз за ухо оттаскала, что я у ней мел стащил.

– А ты стащил?

– Так я ж вернул. Половину.

В пристройке было шумно. Стрешнев услышал детские голоса ещё с крыльца и, открыв дверь, остановился на пороге. Комната была низкая, с бревенчатыми стенами, с печью, которую топили явно не жалея дров, и с длинными столами, за которыми сидели дети. Человек тридцать, может, больше. Мальчики и девочки, от шести лет до тринадцати, в чём попало, многие босиком, несмотря на октябрь. Одни писали мелом на грифельных досках, высунув от старания языки. Другие читали вслух по складам, хором, нараспев: «Ба-ба, ма-ма, ры-ба». Третьи просто сидели, грелись у печи и смотрели по сторонам, и Стрешнев понял, что для многих главное в этой школе – тепло и хлеб, который раздают после урока.

У доски, спиной к нему, стояла молодая женщина в тёмно-сером платье без всяких украшений. Она писала на доске крупными буквами: «КОРОВА ДАЁТ МОЛОКО». Рука у неё была твёрдая, буквы ровные.

– Кто прочтёт? – спросила она, не оборачиваясь.

– Ко-ро-ва! – закричал хор.

– Дальше.

– Да-ёт!

– Дальше.

– Мо-ло-ко!

– А откуда я знаю, что вы читаете, а не угадываете? – Она обернулась, и Стрешнев увидел её лицо. Ей было лет двадцать семь, может быть, меньше. Лицо было не красивое, а скорее живое: острый подбородок, тёмные брови вразлёт, серьёзный рот и внимательные карие глаза, в которых, однако, прыгало что-то насмешливое. Тёмные волосы были гладко зачёсаны и убраны в тугой узел. – Федька Сычов. Прочти мне одно слово. Вот это.

Она ткнула мелом в слово «ДАЁТ».

Вихрастый мальчишка лет восьми встал, покраснел, засопел.

– Ко… – начал он.

Хохот.

– Ну? – сказала учительница. – Буква первая какая?

– Дэ, – сказал Федька, подумав.

– Дальше?

– А.

– Вместе?

– Да.

– Ещё?

– Ё… Ёт.

– Вместе?

– Да-ёт! – закричал Федька с торжеством. – Корова даёт!

– Корова даёт, – согласилась учительница. – А Федька Сычов в следующее воскресенье прочтёт мне всё сам. Садись.

Она заметила Стрешнева. Её взгляд скользнул по нему, по пальто, по ботинкам, задержался на лице, и брови её чуть приподнялись.

– Вы ко мне?

– Если вы Ксения Никитична Затеева.

– Я. – Она вытерла руки тряпкой. – Дети, пишите на досках слово «молоко». Десять раз. Кто напишет чисто, получит баранку. Кто напишет «малако», получит баранку тоже, но вторым. Анисья, присмотри.

Девочка лет двенадцати, рыжая, серьёзная, тут же встала и пошла между столами, а учительница подошла к Стрешневу.

– Здесь не поговоришь, – сказала она. – Пойдёмте в сени.

В сенях было холодно и пахло дровами. Через щель в двери долетал хор: «Мо-ло-ко. Мо-ло-ко».

– Вы следователь, – сказала она. Это был не вопрос. – Тот, что приехал из Петербурга. Про вас уже говорят.

– Что говорят?

– Что вы в первый же день пошли к немцу. Что вы хотите его посадить. Что вы будто бы в Петербурге посадили человека, а он оказался невиновен. – Она смотрела прямо, без смущения. – Это правда?

Стрешнев почувствовал, как у него холодеет лицо. Он не ожидал, что это дойдёт сюда так быстро. Он вообще не ожидал, что это дойдёт сюда.

– Кто вам это сказал?

– Все. Ковыльск маленький город, Платон Андреевич. Здесь всё знают раньше, чем случится. Так это правда?

– Да, – сказал он.

Она чуть наклонила голову, будто ожидала, что он станет отпираться, и теперь не знала, что делать с его ответом.

– И теперь вы хотите посадить Лаубе.

– Я хочу найти детей, – сказал Стрешнев. – Лаубе я никуда пока не сажаю. Я пришёл спросить вас о тех, кто пропал.

– Пропал, – повторила она, и что-то в её голосе изменилось. Насмешка ушла, осталась какая-то тяжёлая, едва сдерживаемая злость. – Пропал. Вы знаете, что вы первый, кто об этом спрашивает? Первый. За всю осень. Я ходила в часть дважды. В августе и в сентябре. Фрол Ильич записал и пообещал. Я писала письмо полицмейстеру. Мне ответили, что «приняты меры». Я ходила к отцу Василию, настоятелю, он сказал, что на всё воля божья и что я слишком близко принимаю к сердцу. Я ходила в Общество попечения о бедных детях, к самой губернаторше, к Ангелине Сергеевне. Меня приняли очень любезно, напоили чаем и сказали, что Общество сделает всё, что в его силах. И ничего. Ничего! А теперь пропала Луша, и вы пришли.

– Я пришёл, – сказал он. – Расскажите мне. Пожалуйста.

Она смотрела на него ещё несколько секунд, будто проверяла на прочность, потом коротко кивнула.

– Подождите.

Она вернулась в класс, и через минуту вышла с тетрадью в клеёнчатой обложке, толстой, потрёпанной, исписанной до половины.

– Я записываю всех, кто приходит, – сказала она. – Имя, возраст, где живёт, кто родители. Отмечаю, кто был в какое воскресенье. Это для отчёта. Попечительский совет требует отчёта о посещаемости. – Она скривилась на слове «попечительский». – Но мне и самой нужно. Я хочу знать, кто перестал ходить. Обычно перестают, потому что пошли работать, или заболели, или семья переехала. Я узнаю. Хожу по дворам. А в этом году…

Она раскрыла тетрадь. Стрешнев увидел столбцы, аккуратно разлинованные карандашом, имена, крестики и нолики, и на полях – красные пометки, сделанные чернилами. Вопросительные знаки.

– Вот, – сказала она. – Июнь. Марфа, по прозвищу Марфутка, семь лет. Мать нищенка, Акулина Косая. Ходила с весны. Очень способная, читала уже лучше всех в своём столе. Пропала в конце июня, после Петрова дня. Мать говорит – ушла на базар и не вернулась. Мать пьёт. Ей никто не поверил.

Палец её двинулся вниз.

– Июль. Алексей, Алёшка, десять лет, без родных, живёт при ночлежке у Хлудова. Ходил нерегулярно, но ходил. Торговал папиросами. Пропал в середине июля. Говорят, убежал к бродячему цирку, который тогда стоял на выгоне. Я ходила в цирк. Его там никто не видел.

– Вы ходили в цирк? – переспросил Стрешнев.

– Ходила. Директор чуть не спустил на меня медведя. – Она не улыбнулась. – Август. Степан Гуляев, девять лет, сын солдатки. Пропал на Ильин день. Мать говорит – с утра ушёл на реку купаться. Тела не нашли. Перевозчики, говорят, не видели. Мать ждёт до сих пор.

Её палец снова двинулся.

– Сентябрь. Аграфена, Груня, одиннадцать лет. Сирота, жила у тётки, тётка торгует пирогами. Пропала двадцатого сентября. Тётка говорит, что Груня нанялась в услужение в Верхний город, к господам, ушла и не вернулась. В какой дом – не знает. «Барыня такая приятная приходила, в сером, сказала, что ищет девочку в няньки». Тётка ей Груню и отдала, за три рубля задатку. И больше ни барыни, ни Груни.

– Барыня в сером, – повторил Стрешнев и записал.

– Октябрь, – сказала Ксения. – Луша Чижова. Вы знаете.

Она закрыла тетрадь.

– Пятеро, – сказала она. – Это только те, кто ходил ко мне. А на Сенной детей вдесятеро больше, чем ходит ко мне. Сколько пропало из тех, кого я не знаю, я не могу вам сказать. Никто не может. Их никто не считает. Их рожают, и они живут, и умирают, и пропадают, и никто их не считает. Понимаете?

– Понимаю.

– Нет, – сказала она. – Не понимаете. Простите. Вы приехали неделю назад.

– Пять дней, – сказал он.

Она коротко, невесело засмеялась.

– Пять дней.

Из класса донёсся грохот и визг. Ксения Никитична обернулась к двери, крикнула: «Анисья!», и визг стих.

– Мне нужно вернуться, – сказала она. – Если вы хотите, возьмите тетрадь. Только верните, мне по ней отчитываться.

– Я перепишу и верну сегодня же.

Она протянула ему тетрадь. Он взял, и их пальцы на мгновение соприкоснулись: её были холодные и шершавые от мела.

– Ксения Никитична, – сказал он, – можно ещё вопрос?

– Спрашивайте.

– Что вы думаете о Лаубе?

Она посмотрела на него с удивлением, будто не ожидала, что её мнение может кого-то интересовать.