Долг перед мёртвым братом

Ярема смотрел в пол. На досках у его сапог застыли красные бусины – кровь Чаруши, замёрзшая на лету.

– Он сказал, Скрага держит его запись.

– Слышала.

– Что это может значить?

– Что воевода знает про Торг больше, чем положено живому. – Чаруша посмотрела на него. – Слухи давно ходят. Что Скрага в смуту поднялся слишком быстро. Был мелкий воеводишка с тремя деревнями, а за пять лет взял Вежин, Заколодье и половину Мокши. Ни одной битвы не проиграл. Ни одного покушения на него не удалось, а их было много. Говорят, ему везёт так, как живым не везёт.

– Говорят, – повторил Ярема. – А ты что думаешь?

– Я думаю, что везение тоже покупают, – сказала Чаруша. – Как всё остальное. И что твой брат, может быть, часть цены.

Ярема поднял голову. Он вспомнил вдову Кулиху у калитки и её слова: «А на что воеводе свои же долги скупать?» И ту мысль, что ускользнула от него в слободе, как рыба. Теперь она вернулась, но он опять не мог её ухватить. Только край: если долг – это запись, то тот, кто держит все записи, держит и всех, кто в них.

– Бусел, – сказала Чаруша. – Не думай сейчас. Голова лопнет. Потом подумаешь.

– Когда потом?

– Когда выберемся. – Она откинулась к стене и закрыла глаза. – Если выберемся. Я ещё никогда не держала дверь так долго. У меня внутри всё звенит, как пустое ведро.

Митко подошёл к ней и молча положил ей на колени краюху хлеба – остаток того, что дала вдова Кулиха. Чаруша приоткрыла один глаз, посмотрела на хлеб, потом на мальчишку.

– Это мне?

– Тебе. Ты бледная.

– Сам ешь. Ты тощий.

– Я уже ел, – соврал Митко. Он врал про еду, Ярема это уже знал. Чаруша, видно, тоже поняла: отломила половину и вернула ему. Они жевали молча, и Ярема смотрел на них и думал, что ещё три дня назад у него не было никого, а теперь их трое.

– Он сказал, двадцать дней, – произнёс он. – Или двадцать пять. До Мёрзлой ночи. До Колодня отсюда – неделя пешком, если по прямой. Но по прямой – через Скрагины земли.

– Через Мокшу, – сказала Чаруша.

– Что?

– Через Мокшу. Болота. Там, где перевоз. Скрагины туда не суются: топко, конным не пройти. – Она снова закашлялась и сплюнула на пол красное. – Это дольше. Дней двенадцать. Но живыми дойдём.

Ярема посмотрел на неё.

– Дойдём?

Чаруша ничего не ответила. Она встала из-за стола, пошатнулась, схватилась за стену. Митко подскочил и подставил плечо. Она хотела оттолкнуть его, но передумала, оперлась.

– Ты слышал, что он сказал, – произнесла она, не глядя на Ярему. – Тебе вниз одному не пройти. Ты глухой. Тебе нужна отпевальщица.

– Слышал. Но ты не обязана.

– Не обязана, – согласилась Чаруша. – Ты мне заплатил за то, чтобы послушать. Я послушала. Мы в расчёте.

– Тогда почему?

Она долго молчала. Митко держал её под руку и смотрел снизу вверх.

– У меня там тоже дело, – сказала она наконец.

– На Торге?

– На Торге.

– Какое?

– Не твоё, – отрезала Чаруша. Но голос у неё дрогнул, и Ярема это заметил. – Ты мне не друг, Бусел. Ты наёмник. Я отпевальщица. Мы с тобой идём в одну сторону. Этого хватит.

– Хватит, – сказал Ярема. – Только условие.

– Какое ещё условие?

– Ты мне не врёшь. Ни про Торг, ни про свечи, ни про мёртвых. Чего не хочешь говорить – не говори. Но не ври.

Чаруша посмотрела на него с удивлением.

– А ты мне?

– И я тебе.

– Наёмники всегда врут.

– Я не всегда, – сказал Ярема. – Я дорого стою. Враньё снижает цену.

Митко хихикнул. Чаруша покосилась на мальчишку, потом снова на Ярему. И вдруг усмехнулась – не злой своей усмешкой, а как-то иначе, по-человечески, устало.

– Ладно, Бусел. Не вру. – Она протянула ему руку. Порезанную, перевязанную грязной тряпицей. – По рукам.

Ярема пожал её руку своей, тоже порезанной. Кровь их снова смешалась, и он почувствовал, как по ладони пробежал холодок – слабый, мимолётный, как память об инее на блюдце.

– Ещё одно, – сказала Чаруша, прежде чем он успел заговорить. – Ты должен знать, с кем идёшь. Отпевальщица на Торге – не гостья. Там нас знают. Не любят и не ненавидят. Мы для них как лодочники для рыбы: возим туда-сюда слова. Но если отпевальщица спускается сама, живая, – это значит, что она пришла за своим. И за ней будут смотреть.

– Кто?

– Все. Мытари. Взымщица. Те, кому она когда-то не так передала слово. – Она криво усмехнулась. – У каждой отпевальщицы там есть недовольные. Как у тебя – у тех, кому ты не дал дойти до дома с топором.

– Я никого не убивал, кто не шёл на меня первым.

– Это ты так считаешь. – Чаруша пожала плечами. – Там считают по-другому. Там считают всё. Даже то, о чём ты сам забыл.

Ярема подумал о двоих в Лисьем логу. О рябом в корчме, которого ударил об угол стола. О тысяче тех, кого не помнил по лицам. Он никогда не считал их. Он считал только монеты.

– И что, – спросил он, – мне за них тоже платить?

– Не знаю, – сказала Чаруша. – Это не мне решать. Я только знаю, что там всё записано. А что из записанного спросят – это как повезёт.

– Когда выходим? – спросил он.

– Сейчас, – сказала Чаруша. – Если твой брат так сильно толкнул, то это слышали не только мы.

– Кто ещё?

– Те, кто нюхает мёртвых. – Она кивнула на дверь. – Ловчий Скраги держит собак, у которых нет теней. Они чуют, когда открывается дверь. Я сегодня открыла её так широко, что они, наверное, уже воют.

И будто в ответ на её слова, где-то за живодёрней, со стороны города, протяжно и тоскливо завыла собака.

Потом вторая.

Потом третья.

Митко побелел.

– Они, – прошептал он. – Вороны кричат. Они идут сюда.

Чаруша выругалась так, что Ярема даже в роте не слышал. Она бросилась к лежанке, выдернула из-под неё глиняный горшок с монетами и сунула его в холщовую суму. Потом стала сгребать со стола свечи – не все, только серые, неровные, лепленные руками. Потом сорвала со стены несколько пучков травы.

– Бусел, – сказала она, не оборачиваясь. – Ты бегать умеешь?

– Умею.

– А плавать?

– Умею.

– Хорошо. – Она закинула суму на плечо. Лицо у неё было белое, как полотно, и Ярема понял, что вопрос про плавание она задала не ради него. – А то я не умею.

Вой приближался. Он шёл с трёх сторон: от города, от слободы и с реки. Ярема вынул меч, откинул занавеску и выглянул наружу.

Над живодёрней стоял туман. Не такой, как на Кривом Яру – не белый, а желтоватый, мутный, будто из выгребной ямы. И в этом тумане, у загона, Ярема увидел силуэт всадника на высоком коне. Всадник был в длинном плаще. Цвет плаща в тумане было не разобрать, но Ярема и так знал, какой он.

Рыжий.

Как ржавчина.

Глава 6. Ловчий

Собаки вышли из тумана первыми.

Их было шесть. Ярема видел много собак в своей жизни: волкодавов на хуторах, гончих у панов, бродячих псов, жрущих мертвечину на полях после боя. Эти были другие. Высокие, поджарые, с длинными узкими мордами и острыми ушами, серые, как пепел. Шерсть на них лежала гладко, будто облитая водой. Они шли не бегом и не шагом, а какой-то плавной рысью, бесшумно, не касаясь земли брюхом. Глаза у них светились жёлтым.

И у них не было теней.

Ярема заметил это не сразу. Солнце стояло низко, за рекой, и всё во дворе живодёрни отбрасывало длинные тени: загон, куча костей, шест с лошадиным черепом, сам он. А собаки шли по двору – и под ними ничего не было. Будто их нарисовали на воздухе.

– Не смотри им в глаза, – сказала Чаруша за его спиной. – Они берут через взгляд.

– Что берут?

– Тень. Твою. – Она дёрнула его за рукав. – Сзади окно. Через камыши к реке. Быстро.

Ярема отступил внутрь лачуги и задёрнул занавеску. Это было глупо – занавеска из мешковины не остановила бы и курицу, – но так он хотя бы не видел собак. Митко уже был у задней стены и разгребал руками глиняную обмазку у самого пола. Там действительно было окно, вернее, дыра, заткнутая пуком соломы.

– Я её сама прорезала, – бросила Чаруша. – На случай, если опять придут вешать.

Митко выдернул солому и нырнул в дыру первым. Чаруша – за ним, протиснувшись боком, с сумой на плече. Ярема полез последним. Дыра была узкой для его плеч, и он застрял. Глина посыпалась за ворот. Снаружи, со стороны двора, послышался голос – ровный, спокойный, почти ласковый.

– Бусел. Не лезь в дыры, ты не мышь. Выходи. Поговорим.

Ярема рванулся. Глина треснула, кусок стены отвалился, и он вывалился наружу, в мокрые камыши. Чаруша схватила его за ворот и потянула вперёд.

– Не слушай его. Он говорит, а собаки обходят.

Они побежали через камыши. Земля под ногами была топкая, сапоги проваливались по щиколотку, вода холодила ноги. Митко бежал впереди, лёгкий, как кулик, и указывал путь: туда, где под водой был твёрдый грунт. Справа шумела река. Слева, за стеной камыша, мелькали серые спины.

Собаки не лаяли. Это было страшнее всего. Обычная собака, когда гонит, лает и рычит, и по этому звуку знаешь, где она. Эти шли молча. Только камыш шелестел, и иногда Ярема видел жёлтые глаза в просветах между стеблями.

– Куда? – выдохнул он.

– К плотине, – сказала Чаруша. – Мельничная, вверх по реке. Там перейдём на ту сторону.

– Через реку?

– По плотине. По верху. – Голос у неё дрогнул. – Там узко, но я ходила. Один раз.

Камыши кончились. Они выскочили на сухой берег, на тропу, вытоптанную скотом. Впереди, в полуверсте, виднелась мельница – большая, двухъярусная, с огромным колесом, – и плотина, перегораживающая реку. Плотина была старая, из брёвен и камня, а поверху шла узкая дорожка для мельника, без перил.

Ярема оглянулся. Из камышей одна за другой выходили собаки. Они не торопились. Они выстраивались полукругом, отрезая путь назад к слободе и к городу. А позади них, на тропе, шагом ехал всадник в рыжем плаще.

Теперь Ярема видел его хорошо. Высокий, худой, длинноногий, в седле сидел прямо, как кол проглотил. Лицо узкое, с запавшими щеками, бритое, бледное, как у покойника. Глаза светлые, почти бесцветные. Волосы седые, хотя на вид ему было не больше сорока. Плащ длинный, до стремян, цвета ржавого железа. На поясе – ни меча, ни сабли. Только кнут, свёрнутый кольцом, и длинный нож в узких ножнах.

– Бусел, – сказал всадник. Он не кричал, но голос его был слышен отчётливо, будто он стоял рядом. – Я Кирей Ржа. Ловчий воеводы Лютобора Скраги. Ты, наверное, слышал обо мне.

– Слышал, – сказал Ярема. Он держал меч опущенным, но крепко.

– Тогда ты знаешь, что я не промахиваюсь. – Ржа остановил коня в двадцати шагах. Собаки сели вокруг, как по команде. – Не бегай. Тебе не нужно бегать. Я пришёл не убивать.

– Знаю. Двадцать серебром за живого.

– Двадцать – это для дураков на воротах. – Ржа чуть улыбнулся. Улыбка была тонкая и ничего не значила. – Воевода готов заплатить тебе двести. Двести серебром, Бусел. Дом в Вежине. Сотня под твою руку. Ты ведь был десятником, а мог бы быть сотником. Все это знали.

– За что?

– За то, что ты пойдёшь со мной. Добровольно. И скажешь воеводе одно слово.

– Какое?

– «Принимаю». – Ржа наклонил голову. – Только одно слово. Ничего больше.

– Что принимаю?

– Расчёт. – Ловчий пожал плечами. – Воевода тебе всё объяснит. Он хороший рассказчик. Тебе понравится.

Ярема молчал. Он думал. Он считал до пяти, как всегда, а потом ещё до пяти. Двести серебром. Он никогда не видел таких денег сразу. С ними можно было уехать на юг навсегда. Купить двор, землю, жить спокойно.

И он знал: тот, кто предлагает двести серебром за одно слово, знает, что слово стоит дороже.

– Мне брат велел не попадаться, – сказал он.

Ржа перестал улыбаться.

– Твой брат мёртв, Бусел. Десять лет. Ты сам его хоронил.

– Хоронил. А он вылез.

– Мёртвые много чего делают. – Ловчий тронул коня, и тот сделал шаг вперёд. Собаки поднялись. – Они врут, например. Ты думаешь, он тебя зовёт, чтобы обнять? Ему нужна твоя жизнь, Бусел. Он хочет её забрать. Мёртвые всегда хотят одного – снова жить. А воевода может тебя защитить.

– От брата?

– От долга, – сказал Ржа. – Брат – это только запись.

Ярема посмотрел на Чарушу. Она стояла бледная, вцепившись в лямку сумы, и смотрела на собак – нет, не на собак, а под них, туда, где не было теней.

– Он врёт? – спросил Ярема тихо.

– Не знаю, – так же тихо ответила она. – Может, нет. Мёртвые и правда хотят жить. Но воевода не защищает. Воевода покупает.

– Решай, Бусел, – сказал Ржа. – Я терпеливый, но собаки нет.

Ярема поднял меч.

– Я решил.

Ловчий вздохнул. Почти сочувственно.

– Жаль. Взять.

Собаки сорвались с места все разом.

Ярема не стал ждать. Он схватил Митко за шиворот, толкнул вперёд, к плотине, и сам побежал следом. Чаруша рванула рядом. До плотины было шагов триста. Ярема знал, что собаки быстрее. Он знал это так же точно, как знал, сколько монет у него в кошеле. Но других дорог не было.

Первая собака догнала его у самой мельницы. Он почувствовал её – не услышал, а почувствовал: холод ударил в спину, такой же, как от прикосновения мытаря, только острее, как укол. Ярема развернулся на бегу и рубанул наотмашь, не глядя.

Меч вошёл во что-то твёрдое. Собака взвизгнула – первый звук, который он от них услышал, – и отлетела в сторону. Ярема увидел, что клинок рассёк ей морду от уха до носа. Крови не было. Из раны шёл серый дым, как от тлеющего торфа.

– Не смотри! – крикнула Чаруша.

Поздно. Ярема посмотрел собаке в глаза. Жёлтые, круглые, как плошки с маслом. И почувствовал, как под ногами у него что-то дёрнулось. Он опустил взгляд. Его тень – длинная, вечерняя, тянувшаяся от сапог к реке – дрожала, будто кто-то тянул её за край, как тянут скатерть со стола.

Собака с рассечённой мордой поднялась. Рана на ней затягивалась. Она открыла пасть, и Ярема увидел, что зубов у неё нет – только чёрная пустота, и в эту пустоту, медленно, как вода в воронку, утекал край его тени.

Он ударил снова. Не мечом – ногой, сапогом в эту пустую пасть. Собака отлетела. Тень под ним дёрнулась обратно и легла на место. Ярема почувствовал слабость, будто только что отдал кровь.

– Бусел! – крикнула Чаруша уже с плотины.

Он побежал. Остальные собаки были уже рядом, серые, бесшумные. Митко стоял на плотине, на узкой дорожке, раскинув руки для равновесия. Чаруша была за ним, в трёх шагах, и не двигалась.

Ярема вбежал на плотину и понял почему.

Дорожка была шириной в две ладони. Брёвна мокрые, скользкие, обросшие зелёной тиной. Справа – тихая, тёмная вода мельничного пруда, глубокая, неподвижная. Слева – обрыв, сажени три, и внизу, в пене, река, ревущая у колеса. Брызги летели вверх, оседали на брёвнах, на лицах.

Чаруша стояла на этой дорожке, вцепившись руками в воздух, и смотрела вниз, на пену. Губы у неё были синие.

– Иди, – сказал Ярема.

– Не могу.

– Иди. Собаки.

– Не могу! – Она не кричала, она шептала, и от этого было хуже. – Я тону. Каждую ночь тону. Во сне. С тех пор, как меня вешали. Если упаду – всё.

Ярема оглянулся. Собаки остановились у начала плотины. Они не шли дальше. Сидели в ряд, шесть серых силуэтов, и смотрели. Вода, понял Ярема. Они не любят текучую воду. Может, не могут её перейти. Но долго они ждать не будут: за ними, на тропе, Ржа слезал с коня, разматывая кнут.

– Чаруша. Смотри на меня.

Она не смотрела.

– Смотри на меня, отпевальщица. Не вниз. На меня.

Она медленно повернула голову. Глаза у неё были огромные, светлые, полные ужаса.

– Ты сказала – по рукам. Не врать. Так я не вру: я тебя не уроню. – Ярема шагнул к ней по скользким брёвнам, протянул левую руку, трёхпалую, порезанную. – Держись. Не за воздух. За меня.

Она смотрела на его руку.

– Ты сказала, на ней больше памяти, – сказал Ярема. – Вот и держись за память.

Чаруша вцепилась в его руку. Пальцы у неё были ледяные и сжимали так, что порез на его ладони снова открылся. Он не обратил внимания.

– Шаг, – сказал он.

Она шагнула.

– Ещё.

Ещё шаг. Митко впереди уже дошёл до середины плотины, до того места, где над водосбросом стоял деревянный ворот затвора, и обернулся.

– Ярема! Он идёт!

Ярема не оглянулся. Он слышал. Шаги на брёвнах – лёгкие, уверенные. Ловчий не боялся воды. Ловчий шёл по плотине, как по мостовой.

– Шаг, – сказал Ярема. – Ещё. Не смотри вниз. Ещё.

Они дошли до ворота. Чаруша обхватила столб обеими руками и прижалась к нему. Её трясло.

Ярема наконец обернулся.

Кирей Ржа стоял на плотине шагах в пятнадцати. Кнут свисал у него из руки, длинный, тонкий, с чем-то блестящим на конце – не узел, а крючок, железный, зазубренный.

– Красиво, – сказал ловчий. – Я почти растрогался. Но ты зря, Бусел. Тебе некуда. На той стороне мои люди, у брода. Я их ещё утром поставил.

– Врёшь.

– Может, и вру. – Ржа шевельнул кистью, и кнут развернулся по брёвнам, как змея. – Проверишь?

Ярема посмотрел на ворот затвора. Тяжёлое дубовое колесо с рукоятями, на оси – цепь, уходящая вниз, к щиту водосброса. Мельник поднимал этот щит весной, в половодье, чтобы спустить лишнюю воду из пруда. Сейчас щит был опущен. Пруд за плотиной стоял полный, тёмный, неподвижный.

Он вспомнил – откуда-то из самой глубины памяти, из детства, – как они с Данко однажды подняли щит на мельнице в Кленовце. Просто так, из озорства. Вода хлынула, смыла мостки, утопила мельниковых гусей, и отец порол их обоих неделю. Данко тогда сказал: «Зато красиво было». Ярема тогда сказал: «Ты мне должен за порку. Это ты придумал».

– Митко, – сказал он, не сводя глаз с ловчего. – Беги на тот берег. Сейчас. Не оглядывайся.

– А ты?

– Беги.

Мальчишка побежал. Ржа даже не посмотрел ему вслед.

– Отпевальщица, – сказал Ярема. – Держись за столб. Крепко. Обеими руками. Что бы ни было – держись.

– Что ты задумал? – прошептала Чаруша.

Ярема не ответил. Он вложил меч в ножны, взялся обеими руками за рукоять ворота и рванул.

Ворот не поддался. Ржавая ось заскрипела, но не сдвинулась. Ярема упёрся ногами в брёвна, напряг спину. Кнут свистнул в воздухе. Ярема почувствовал удар в плечо – железный крючок впился в безрукавку, пробил стёганку и рванул кожу. Боль была острая, яркая. Он не отпустил ворот.

– Брось, Бусел, – сказал Ржа. – Глупо.

Ворот провернулся на четверть. Цепь лязгнула. Где-то внизу, под плотиной, что-то хрустнуло.

Ржа понял. Он перестал улыбаться и бросился вперёд.

Ярема рванул ещё раз. Ворот провернулся до конца. Цепь пошла вверх, сматываясь на ось, и щит водосброса, тяжёлый, дубовый, обросший тиной, поднялся из воды.

Пруд рухнул.

Это было как удар грома. Вся масса тёмной неподвижной воды, накопленная за осень, разом нашла выход и ринулась в проём под плотиной. Плотина вздрогнула. Брёвна заходили ходуном. Над водосбросом встала стена брызг, белая, ревущая, выше человеческого роста.

Кирей Ржа был в пяти шагах. Ярема увидел его лицо – впервые живое, искажённое злостью. А потом дорожка под ловчим просела. Бревно, на котором он стоял, сдвинулось, крякнуло и ушло вниз, в ревущую пену.

Ржа не упал. Он успел хлестнуть кнутом, и крючок зацепился за соседнее бревно. Он повис над пеной, держась за рукоять, и вода била в него, рвала плащ.

Ярема не стал ждать. Он схватил Чарушу за пояс, оторвал от столба – она закричала, – закинул на плечо, как мешок, и побежал по трясущимся брёвнам на другую сторону. Плотина ходила под ногами. Одно бревно ушло у него из-под сапога, и он чуть не упал, но удержался. Брызги заливали глаза. Чаруша на его плече не кричала больше – она молчала, сжавшись в комок, вцепившись в его рубаху.

Он добежал. Земля под ногами была твёрдой. Он скинул Чарушу на траву и сам упал рядом.

Митко подбежал к ним. Лицо у него было мокрое – от брызг или от слёз, не разобрать.

– Живые?

– Живые, – прохрипел Ярема.

Он обернулся. Плотина держалась, но в середине её зиял пролом, и через него хлестала вода. На том берегу собаки бегали вдоль кромки, беззвучно, и не решались подойти. Ловчего не было видно.

– Утонул? – спросил Митко.

– Такие не тонут, – сказала Чаруша. Она сидела на траве, обхватив колени, и её колотило так, что стучали зубы. – Такие выплывают. Всегда.

И точно: ниже по течению, у камышей, из пены показалась голова. Ржа выбрался на свой берег, медленно, тяжело. Плащ его, мокрый, тёмный, висел, как шкура утопленника. Он встал во весь рост и посмотрел через реку – прямо на Ярему. Расстояние было большое, лица не разобрать. Но Ярема почувствовал его взгляд, как чувствовал холод от собак.

Ловчий поднял руку и что-то сказал. Ярема не слышал слов. Но Митко вдруг вздрогнул.

– Вороны передают, – прошептал мальчишка. – Он сказал: «Твой брат был моей добычей десять лет. Ты будешь моей до Мёрзлой ночи».

Ярема поднялся. Плечо горело. Он нащупал рану – глубокая, рваная, крючок вырвал кусок мяса вместе со стёганкой. Кровь текла по спине.

– Где его люди у брода? – спросил он. – Он сказал, на этом берегу.

Митко прислушался.

– Вороны говорят, нет никого. Он соврал.

– Хорошо. – Ярема поднял с травы Чарушу. Она не сопротивлялась. – Идти можешь?

– Могу, – сказала она. Голос её был тихий, сиплый. – Бусел.

– Что?

– Ты меня нёс. Как мешок.

– Нёс.

– Через воду.

– Через воду.

Чаруша посмотрела на него. Потом отвернулась и пошла вперёд, к лесу, не оглядываясь, спотыкаясь на кочках.

– Спасибо не скажу, – бросила она через плечо. – Не жди.

– Не жду, – сказал Ярема.

Ярема смотрел ей вслед. Она шла, обхватив себя руками, мокрая, маленькая, и спина у неё была прямая, как жердь. Он подумал, что за всю жизнь не видел, чтобы человек так боялся – и всё равно шёл. В роте трусов не держали, но и таких не было. В роте боялись смерти, ран, голода. А она боялась воды так, как боятся только того, что уже однажды убило. И всё-таки прошла по плотине. Держась за его трёхпалую руку.

Он подумал ещё, что ни разу в жизни никого так не нёс. Брат носил его – и в детстве, с разбитой коленкой, и под Колоднем. А он никого. Он всегда был тем, кого несут, или тем, кто идёт один. Плечо от этой мысли заболело сильнее.

Митко шёл рядом с ним и косился на рану на плече.

– Тебе зашить надо.

– Зашьём. Вечером.

– А она умеет? Отпевальщица?

– Спроси её.

Митко побежал вперёд, догонять Чарушу. Ярема шёл позади и думал. Он думал о двухстах серебром, от которых отказался не моргнув. О слове «принимаю». О том, что сказал Ржа: «Мёртвые всегда хотят одного – снова жить».

И о том, что ловчий, возможно, не соврал.

Позади, над рекой, над разбитой плотиной, поднимался туман – жёлтый, мутный. Собаки выли в нём. Не все шесть – пять. Одна, та, которой Ярема рассёк морду, молчала.

Он остановился на опушке и оглянулся. И увидел то, от чего у него похолодело внутри сильнее, чем от взгляда собак.

Его собственная тень, длинная, вечерняя, лежавшая на траве перед ним, была короче, чем должна быть. Совсем немного. На ладонь. Как будто кто-то откусил от неё край.

Глава 7. Корчма на перекрёстке

Корчма «Три вербы» стояла там, где старая Вежинская дорога пересекалась с просёлком на Мокшу. Вербы и правда были – три, огромные, дуплистые, с обрубленными ветками, похожие на старух, воздевших руки к небу. Под ними – длинный бревенчатый дом с низкой крышей, конюшня, колодец с журавлём. Дым из трубы шёл густой, сытый. На дворе стояли две телеги с бочками и коновязь, у которой дремала пегая кобыла.

Ярема дошёл до неё в темноте, когда плечо уже не болело, а горело ровным, тупым жаром. Рубаха прилипла к спине. Чаруша шла молча весь путь, только раз остановилась, когда они переходили ручей, и стояла перед ним, пока Митко не взял её за руку и не повёл по камням, как маленькую.

– Сюда можно? – спросил Митко у ворот. – Тут скрагиных нет?

– Скрагины везде есть, – сказал Ярема. – Но тут их меньше. Это уже не его земля. Это Мокшанская волость, ничейная. Тут каждый сам за себя.

– А тебя тут знают?

– Знают. Это и хорошо, и плохо.

Он толкнул дверь. Внутри было жарко, людно и шумно. За длинным столом сидели возчики с тех двух телег – шестеро здоровых мужиков в армяках, – ели щи из общего котла и спорили о цене на соль. У печи грелся старик-странник с посохом. В углу, отдельно, сидели двое в добротных кафтанах, похожие на купеческих приказчиков, и пили мёд. Все обернулись на дверь.

Хозяин стоял за стойкой. Ярема помнил его: Савва Полторак, одноглазый, бывший пушкарь, ушедший из войска после того, как у него на глазах разорвало пищаль. Пустую глазницу он закрывал кожаной нашлёпкой. Савва посмотрел на Ярему своим единственным глазом, на кровь на плече, на Чарушу, на Митко в волочащемся до пят плаще, и сказал:

– Бусел. Опять с дырой.