Долг перед мёртвым братом

– Капитан повёл нас к лазу, – продолжал Гнат. – Там ходы – сам леший ногу сломит. Соль, соль, соль, всё белое, блестит. Капитан знал дорогу, у него был план, старый, ещё от строителей крепости. Но за нами шли. Брячиславовы. С факелами. Капитан остался с десятком держать проход у Кривой галереи. Сказал нам: идите. Данко нёс тебя. Я шёл рядом, нёс факел и мешок. Ещё трое с нами было – Кулик-младший, брат рыжего, и двое из третьего десятка. Они отстали где-то. Я не знаю, где. Я больше их не видел.

Он замолчал. Огонёк лампадки дрогнул.

– Дальше, – сказал Ярема.

– Дальше было то, что я тебе не сказал. – Гнат посмотрел наконец ему в глаза. – Мы пришли в большую палату. Круглую, высокую, со сводом. Там соль была не белая, а серая, тёмная, и в ней блестело что-то, как слюда. Посередине стоял камень, большой, плоский, вроде стола. Данко положил тебя на этот камень. Ты уже не дышал почти. Хрипел. И Данко сказал мне: «Иди вперёд, Гнат. Найди лаз. Посмотри, свободен ли. Потом вернись за нами». Я пошёл. Мне было страшно, но я пошёл. Лаз нашёл быстро, в полуверсте. Свободный. Вода в нём по колено, и через него видно реку и звёзды. Я вернулся.

– И?

– И увидел, что Данко не один.

Чаруша, сидевшая на печи, тихо выдохнула. Митко у неё под боком перестал гладить кота.

– С ним был кто-то, – сказал Гнат. Голос его упал до шёпота. – Высокий. Выше человека, выше двух. Серый, весь серый, будто из пыли. Я не видел лица. Не знаю, было ли у него лицо. У него в руках была книга. Большая, как церковная, в железном окладе. И он в неё что-то писал. Без пера. Пальцем. Палец у него светился, как гнилушка в лесу.

– Мытарь, – тихо сказала Чаруша.

– Не знаю, как его звать. – Гнат помотал головой. – Я встал за выступом и смотрел. Данко стоял перед ним на коленях. Над тобой. И говорил. Быстро, тихо, как он говорил с маркитантами, когда торговался за овёс. Я слышал только обрывки. «Десять лет». «Его память тоже». «Да, я понимаю». «Да, если не придёт». И ещё одно. Он сказал: «Он придёт. Он всегда за мной ходит».

Ярема сидел неподвижно. Ему казалось, что стены избы медленно сдвигаются вокруг него.

– Потом серый закрыл книгу, – сказал Гнат. – Положил руку тебе на бок. Вот так, плашмя. И ты закричал. Громко, страшно, на всю палату. Я думал – всё, отошёл. А ты перестал хрипеть. Задышал ровно. Серый убрал руку и ушёл. Не ушёл даже – растаял. Как туман. А Данко сидел рядом с тобой, на полу, и держался за голову.

– Ты подошёл?

– Подошёл. Он увидел меня, встал. Лицо у него было... – Гнат долго подбирал слово. – Как у человека, который проиграл в кости всё, что у него было, и ещё сверху. Пустое. А потом он улыбнулся. Как всегда. Своей улыбкой. И сказал: «Забирай его, мамка Гнат. Вывези. Рана закрылась, видишь? Он будет жить».

Гнат замолчал. Ярема ждал.

– Я спросил: а ты? – сказал обозный. – А он ответил: «А я останусь. У меня тут дело». Я спросил какое. Он сказал: «Не твоё». Я сказал, Брячиславовы идут, они тебя убьют. А он засмеялся и сказал: «Меня уже не убьют, Гнат. Меня уже купили». И потом он схватил меня за ворот, вот так, близко, и сказал: «Не говори ему. Никогда. Ни про серого, ни про книгу. Ни слова. Скажешь – всё пропадёт. Понял? Если он сам вспомнит – значит, так и надо. А от тебя – ни слова». И я поклялся.

– Поклялся, – повторил Ярема.

– На сапогах твоих поклялся. – Гнат криво усмехнулся. – Он снял с тебя сапоги, с подковками, и надел на себя. Свои у него совсем развалились, подошвы отвалились, он в обмотках шёл. Сказал: «Мне долго ходить, ему пока лежать. Пусть мне будут его сапоги. Как залог». И отдал мне свой меч. Тот, что у тебя сейчас на поясе. Сказал: «Отдай младшему, когда очнётся. Его меч во дворе остался».

Ярема опустил взгляд на рукоять меча. Обмотка, которую он сам менял в прошлом году. Под обмоткой – старое, потемневшее дерево, где Данко когда-то вырезал два крючка. Ярема знал, что они там, хотя не видел их десять лет.

– А тело? – спросил он. – Ты сказал – тело нашли у входа в выработки.

– Нашли. Я нашёл. – Гнат опустил голову. – Я вывез тебя через лаз, уложил на берегу, в кустах. Потом нашёл телегу брошенную, с конём – в деревне за рекой все разбежались. Погрузил тебя. Хотел уехать сразу. А не смог. Вернулся на другой день. Брячиславовы ушли уже, крепость пожгли и ушли. Я пошёл к входу в копи, со двора. Хотел посмотреть, может, кто живой вышел.

– И?

– Он лежал у входа. На спине. В твоих сапогах. Лицо спокойное, будто спит. Ни одной раны. Ни царапины. И весь в инее. Весь, с головы до ног, хотя была ещё не зима, а только осень, и днём было тепло. Иней на ресницах. На бороде. – Гнат сглотнул. – Я его тронул. Он был лёгкий, Бусел. Как сухая ветка. Будто внутри у него ничего не было.

Тишина в избе стояла такая, что слышно было, как потрескивает фитилёк лампадки.

– Я его в рогожу завернул и тоже на телегу, – сказал Гнат. – К тебе рядом. И повёз. Неделю вёз. Ты в бреду всё звал его. «Данко, Данко, ты где». А он лежал рядом в рогоже. Я тебе не говорил. Потом, когда ты очнулся, сказал – тело нашли. И всё. Остальное – не сказал. Я клялся.

– А Вышата? – спросил Ярема. Голос у него был чужой, как у мытаря. – Что с ним?

Гнат поднял голову и усмехнулся без всякой радости.

– А Вышата живой. Через год я его видел в Заколодье, на ярмарке. В шубе. С серебряной цепью на шее. Он теперь у Скраги ключник, всю казну держит. Мимо меня прошёл и не узнал. Или сделал вид. – Обозный помолчал. – А может, и узнал. Он всегда всё помнил, Лис. Каждую монету, каждое слово. Он мне тогда, у ворот, улыбнулся так, будто записал меня куда-то.

– Скрага ему заплатил за ворота.

– Скрага ему заплатил за роту, – поправил Гнат. – Брячиславу ворота были нужны, а Скраге – чтобы рота легла. Вся. До последнего. Я это потом понял, когда воевода через месяц пришёл с войском и разбил Брячислава у Колоди, уставшего, с добычей. И взял его земли. И Вежин взял. А роте не заплатил ни медяка. Некому было платить.

Ярема вспомнил вдову Кулиху в слободе и её грамоту за божницей. Восемь серебром. Продана за две медных.

Ярема поднялся из-за стола. Ноги у него были как деревянные. Он подошёл к двери, открыл её. Холодный воздух ударил в лицо. Снаружи было темно, только на протоке, на воде, отражались звёзды.

– Бусел, – позвал Гнат из-за стола. – Бусел, не уходи. Ударь меня, если хочешь. Только не уходи так.

Ярема не ответил. Он вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь.

Он спустился к воде. Песок под сапогами был холодный и сырой. Протока текла тихо, тёмная, широкая, и в ней плыли звёзды, медленно поворачиваясь в водоворотах. Паром покачивался у мостков, скрипел канатом.

Ярема сел на мостки, свесив ноги. Как в детстве, в Кленовце, на реке. Только тогда рядом сидел Данко.

Он вспомнил – ясно, как будто это было вчера, – последний вечер в Кленовце перед пожаром. Им было семнадцать и четырнадцать. Они сидели на мостках, и Данко бросал в воду камешки, а Ярема считал круги. Данко сказал тогда: «Когда я уйду в роту, ты останешься с отцом». Ярема сказал: «Нет. Я пойду с тобой». Данко засмеялся и сказал: «Ты мне только мешать будешь». А Ярема сказал: «Ну и пусть».

Через неделю деревню сожгли. Отец погиб на пороге собственного дома, с вилами в руках. И Ярема пошёл за братом в роту, потому что больше идти было некуда. Данко никогда не говорил, что он ему мешает. Ни разу за тринадцать лет. Даже когда Ярема мешал.

А Ярема, оказывается, ни разу не сказал ему спасибо. Ни за реку, ни за роту, ни за Колодень. Он не умел. В их доме таких слов не говорили. Отец считал, что слова – это для попов и баб. Данко над этим смеялся, а Ярема – нет. Ярема просто молчал. Он думал, что брат и так знает.

Он думал. Он пытался считать, как всегда, до пяти, потом до десяти, и не мог. Цифры рассыпались. Слова рассыпались. Оставалось только одно – картинка, которую нарисовал Гнат и которая не уходила из головы. Брат на коленях над ним, в серой соляной палате. Брат, который торгуется. Быстро, тихо, как с маркитантами за овёс. За что? За него. За младшего, у которого кишки видно.