Долг перед мёртвым братом

Ярема слушал и чувствовал, как у него внутри что-то сжимается. Он сам не знал почему.

– Если они скажут, – спросила Чаруша, – ты уйдёшь?

– Уйду, – сказал мельник. – Мне тут холодно. Мне уйти надо. Меня за Межой жена ждёт. Я ей обещал, что приду. А не пускают. Говорят: тебе должны. Пока не примут долг – держим. – Он поднял пустые глаза на толпу. – Пусть примут. Пусть скажут. Мне больше ничего не надо.

Чаруша повернулась к деревне.

– Слышали?

Толпа молчала. Ярема видел их лица в сумерках, серые, растерянные. Видел, как мужики переглядываются. И понимал – с отвращением понимал, потому что знал это по себе, – что они боятся не мертвеца. Они боятся сказать.

Потому что если скажешь «должен» – значит, должен. Значит, придётся отдавать. Двадцать мер. Онисимовой мерой. Дочке, которая живёт одна у мельницы. А зерна нет. И не будет. Скрагины опять придут.

– Он не просит отдать, – сказал Ярема громко. Все обернулись к нему. – Слышите? Он не просит отдать. Он просит сказать.

– А если скажем, а потом отдать не сможем? – крикнул тот же злой молодой голос. – Он опять придёт! Ещё хуже!

– Не придёт, – сказала Чаруша. – Долг принятый и долг отданный – разные вещи. Принятый долг отпускает мёртвого. Отданный – отпускает живого. Ему нужно только первое. Второе – ваше дело. Вашей совести.

Толпа зашумела. Ярема стоял и смотрел, как они спорят. Бабы плакали. Мужики ругались вполголоса. Староста Кузьма стоял, белый, и мял шапку. Мельник у могилы ждал, неподвижный, и вода капала с его бороды.

И тогда из толпы вышла бабка Фотинья.

Она прошла, ковыляя, между крестами, подошла к мертвецу совсем близко – ближе, чем подходила Чаруша, – и остановилась перед ним. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Посмотрела снизу вверх в его пустые глаза.

– Онисим, – сказала она. – Я Фотинья Карпова. Ты мне в Сретенье насыпал меру ржи. Своей рукой. Я этой рожью внука выкормила, Тишку. Он теперь вон стоит, у ограды, здоровый лоб. Я тебе должна. Меру ржи и Тишкину жизнь. Признаю.

Мертвец смотрел на неё. И Ярема увидел, как в пустых колодцах его глаз что-то блеснуло. Как вода на дне, когда в колодец заглядывает солнце.

– Признаёшь, – повторил мельник.

– Признаю. Отдать не смогу, у меня нету. Но Ганне твоей завтра сама отнесу полмеры. Последнее. И скажу ей в глаза: это в отцов долг.

Мельник долго молчал. Потом кивнул.

Из толпы вышел староста Кузьма. Он шёл тяжело, будто к ногам были привязаны камни. Встал рядом с бабкой. Не поднимая глаз, проговорил:

– Кузьма Лобода. Мера ячменя. Признаю.

Потом – ещё один. Мужик с вилами, тот, что стоял у ворот. «Пётр Фёдоров. Мера ржи. Признаю». Потом – баба с ребёнком на руках. «Марфа Сухая. Две меры. Признаю». Потом ещё. И ещё.

Они выходили по одному, и каждый говорил своё имя, свою меру и одно слово: «Признаю». Некоторые плакали. Некоторые говорили сквозь зубы. Тот, с злым молодым голосом, вышел последним – высокий парень, лет двадцати, с мрачным лицом. Он долго стоял молча, потом сказал:

– Тихон Карпов. Это меня бабка твоей рожью кормила. Признаю. И отдам. Сам отдам, с весны. На мельнице отработаю.

Мельник Онисим посмотрел на него. Потом на всех. На двадцать человек, стоящих перед ним среди крестов, в тумане.

– Двадцать, – сказал он. – Все двадцать дворов.

– Все, – сказала Чаруша.

– Тогда ладно, – сказал мельник. И улыбнулся. Улыбка была совсем живая, добрая, с морщинками у глаз. – Тогда я пойду. Ганне скажите... – Он замолчал. – А что сказать? Я забыл. Я ведь ей писал. Письмо. Через ворон. Год назад. А она не ответила.

Чаруша вздрогнула.

– Ты писал ей письмо?

– Писал. Пять слов. «Не держи зла, дочка». – Мельник нахмурился, будто вспоминал что-то трудное. – А потом забыл её лицо. Совсем. Помню, что есть дочь. Помню, что Ганна. А лица не помню. Говорят, такая цена. За письмо.

– Она получила? – спросил Ярема.

– Не знаю. Вороны отнесли. А она молчит. – Мертвец посмотрел на него. – Ты передай ей, чужой человек. Скажи, что я её лицо отдал за пять слов. Пусть знает, что не зря.

Туман вокруг мельника стал редеть. Сквозь него проступали звёзды. Фигура мертвеца становилась прозрачнее, как отражение в воде, когда по ней проходит рябь.

– Онисим, – сказала Чаруша. – Иди. Жена ждёт.

– Иду, – сказал мельник. И исчез.

Свеча на кресте догорела и погасла сама.

Долго никто не двигался. Потом бабка Фотинья перекрестилась, села прямо на холодную землю у могилы и заплакала. Тихо, по-старушечьи. Внук Тишка подошёл, поднял её, повёл домой. За ними потянулись остальные.

Ярема стоял у ямы с хлебом и смотрел на крест. «Онисим Гречко, мельник. Кормил».

– Ганна знала, – сказала Чаруша рядом. – Про письмо. Не могла не знать. Вороны всегда приносят.

– Почему не ответила?

– Потому что мёртвым не отвечают письмами. Им отвечают делом. – Отпевальщица посмотрела на него. – Ей нечего было сделать. Деревня молчала, а одна она долг не примет. Чужой долг. Не её.

Ярема молчал. Он думал о бересте за пазухой – о сгоревшей половине и о том, что осталось. «Ты мне должен». Пять слов было у мельника. У Данко – девять. Чем Данко заплатил за девять слов?

– Чаруша, – сказал он. – Брат сказал: должник должен сам вспомнить долг. Или увидеть записанным. Мельник сказал: пусть примут. А что, если долг вспомнить нельзя? Если он отрезан?

Отпевальщица долго смотрела на погасшую свечу.

– Тогда придётся найти, где он записан, – сказала она.

Наутро, перед тем как уйти на гать, Ярема зашёл в избу у мельницы. Ганна Гречко оказалась худенькой бледной девушкой с большими серыми глазами. Он сказал ей то, что велел передать отец. Слово в слово. Она слушала молча, не перебивая. А когда он договорил, она не заплакала. Она подошла к божнице, достала оттуда кусок бересты и протянула ему.

«Не держи зла, дочка».

Почерк был кривой, неумелый, выдавленный костью.

– Я не держала, – сказала Ганна. – Я просто не знала, как ему это сказать.

Ярема вышел от неё и долго стоял у мельничного колеса, глядя, как ленивая болотная вода течёт сквозь лопасти. Митко и Чаруша ждали у гати. Он подумал, что за десять лет ни разу не сказал вслух ни одного слова брату. Ни на могиле, ни во сне, ни пьяный. Он думал, что так легче. Теперь он не был в этом уверен.

Глава 9. Мокша

Гать начиналась сразу за огородами Сычей и уходила в туман, как мост в никуда. Брёвна, уложенные поперёк, связанные лыком, придавленные жердями. Местами они были новые, ещё жёлтые, местами – чёрные, сгнившие, проваленные, и тогда через провал приходилось перебираться по положенной сверху доске. Справа и слева от гати лежала Мокша.

Ярема слышал про Мокшу всю жизнь, но никогда здесь не был. Рота обходила эти болота стороной: здесь не воевали, здесь не было ни городов, ни дорог, ни добычи. Только топь на сорок вёрст во все стороны, от Сычей до самой Колоди, и посреди топи – протоки, острова, старые торфяные карьеры, затопленные леса. Говорили, что в Мокше живут люди, которые никогда не видели воеводы и не платили податей. Говорили, что тут прятались беглые от всех войн, от смуты, от мора. Говорили, что в топях есть деревни, построенные на сваях, и что туда не доходят ни сборщики, ни попы.

Говорили и другое. Что в Мокше по ночам горят огни, и кто пойдёт на них, не вернётся. Что здесь водятся кикиморы и болотники. Что топь сама выбирает, кого пропустить.

Утро было серое, тихое. Туман лежал над водой низко, по пояс, и сквозь него торчали верхушки кочек, обросшие рыжей осокой. Вода между кочками была чёрная, неподвижная, с радужной плёнкой. Пахло тиной, гнилым деревом и ещё чем-то сладковатым, болотным, от чего клонило в сон.

Чаруша шла посередине, между Яремой и Митко. Она не смотрела по сторонам. Она смотрела только себе под ноги, на брёвна, и шла медленно, осторожно, ставя ногу точно в середину каждого бревна. Ярема видел, как напряжена её спина, как сжаты кулаки.

– Не так страшно, – сказал он. – Тут мелко. Вон, видишь, кочки. Если оступишься – по колено, не глубже.

– Не говори мне, где мелко, – сквозь зубы ответила Чаруша. – Любава тоже думала, что мелко. А её на середину вывезли в лодке.

Ярема замолчал.

Митко шёл впереди, лёгкий, ловкий в новых сапогах Саввиного сына. Он то и дело останавливался, прислушивался, вертел головой. Вороны здесь были – Ярема видел, как они перелетают с кочки на кочку, чёрные, мокрые, нахохлившиеся. Ворона с белым пером летела над самой гатью, чуть впереди мальчишки.

– Что они говорят? – спросил Ярема.

– Говорят – идти прямо. Не сворачивать. Там, где гать раздваивается, – налево. Направо – к огням.

– А что там, у огней?

Митко помолчал.

– Не говорят. Говорят: не ходи.

К полудню туман поднялся, и стало видно дальше. Болото лежало вокруг огромное, бескрайнее, рыжее и серое, с редкими островками чахлых берёзок. Над ним кружили чибисы. Где-то далеко кричала выпь – глухо, протяжно, будто дули в пустую бочку. Гать петляла между кочками, иногда уходила под воду – тогда шли по колено в ледяной жиже, нащупывая брёвна ногами. Чаруша в такие минуты не дышала совсем.

На одном из таких мест она поскользнулась.

Это случилось быстро. Бревно под её ногой провернулось, и она упала – не в воду, а на колени, на соседнее бревно, но вода плеснула ей в лицо. Чаруша закричала. Не громко, а коротко, страшно, как кричит заяц, когда его хватает лиса. И замерла, стоя на четвереньках, не двигаясь, с закрытыми глазами.

Ярема подошёл, поднял её за плечи. Она была лёгкая и деревянная, как кукла.

– Всё, – сказал он. – Всё. Ты на гати. Ты не в воде.

– Я в воде, – прошептала она. – Я всегда в воде.

– Нет. Посмотри. Открой глаза.

Она открыла. Посмотрела на него. Потом на воду. Потом снова на него.

– Отпусти, – сказала она. – Я сама.

Он отпустил. Она поднялась, отряхнула колени, мокрые насквозь, и пошла дальше. Но теперь она шла, держась одной рукой за конец его пояса. Ярема ничего не сказал. Митко, обернувшись, тоже ничего не сказал, только посмотрел на них и быстро отвернулся.

Остановились поесть на сухом пятачке, где гать расширялась и кто-то когда-то сложил из камней очаг. Огня разводить не стали – Ярема не хотел, чтобы дым видели издалека. Ели холодную солонину Саввы и хлеб. Чаруша почти не ела. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на свои мокрые ноги.

– Отпевальщица, – сказал Ярема. – Почему ты пошла? По-честному. Ты могла остаться в Вежине. С деньгами. Купила бы место на струге до Порубежья.

– Я сказала. У меня дело.

– Ты сказала, что у тебя дело на Торге. Но до Торга идти через воду. Много воды. Ты знала. Ты сама сказала про Мокшу.

Чаруша долго молчала.

– Знала, – сказала она наконец. – Я подумала: если не пойду сейчас, то не пойду никогда. Буду сидеть в лачуге у живодёрни до старости, слушать чужих мёртвых и тонуть каждую ночь. А так – может, утону по-настоящему. Один раз. Это лучше, чем каждую ночь.

Митко, который делал вид, что не слушает, перестал жевать.

– Не утонешь, – сказал он. – Вороны говорят, ты не в воде умрёшь.

Чаруша посмотрела на него.

– А где?

Мальчишка пожал плечами и снова откусил хлеба.

– Не говорят. Говорят только, не в воде. И не скоро.

Развилка показалась после полудня. Гать раздваивалась у сухого бугра, на котором стоял старый идол – резной столб из почерневшего дуба, с вырезанным лицом. Лицо было стёртое временем, почти без черт, только глаза глубокие, как дыры. У подножия идола лежали подношения: черепки, бусины, сгнившие ленты, птичьи перья.

Левая гать уходила к северу, в сторону далёкого леса. Правая – на восток, к широкой полосе тростника, за которой, как сказал Митко, текла какая-то вода.

– Налево, – сказал мальчишка.

– Подожди, – сказала Чаруша. Она смотрела на идола. – Ты слышишь?

Ярема прислушался. Ничего. Только выпь вдалеке и плеск воды.

– Что?

– Не ты. Мальчик.

Митко замер. Повернул голову к правой гати, к тростнику.

– Поёт кто-то, – сказал он тихо. – Там. Баба поёт.

Ярема теперь тоже услышал. Тонко, издалека, на самой грани слуха – голос. Женский, высокий, протяжный. Слов было не разобрать, но мотив был знакомый – колыбельная, какую поют во всех деревнях Марок. «Спи, моё дитятко, спи, не тужи...»

Чаруша побелела.

– Это не баба, – сказала она. – Это то, что на огнях. Оно поёт голосами тех, кого ты помнишь. Мальчик, кого ты слышишь?

Митко не ответил. Он стоял, не двигаясь, повернувшись к тростнику, и лицо у него было такое, какое Ярема ещё не видел. Открытое, детское, беззащитное.

– Мамка, – прошептал он. – Это мамка поёт.

Он сделал шаг на правую гать.

Ярема схватил его за шиворот. Мальчишка рванулся, сильно, неожиданно сильно для такого щуплого тела. Он не кричал – он молча вырывался, царапался, лягался, и всё смотрел туда, на тростник, откуда шла колыбельная.

– Митко! – крикнул Ярема. – Это не она!

– Она! Она! Я знаю, как она поёт! Пусти!

– Твоя мать умерла. Под Пустошкой. Ты сам сказал. Это не она.

– Пусти!

Чаруша шагнула к мальчишке, схватила его обеими руками за лицо и повернула к себе.

– Митко. Посмотри на меня. Что тебе вороны говорят?

Мальчишка дёрнулся, но не вырвался.

– Слушай ворон. Не её. Ворон. Что они говорят?

Митко замер. Глаза у него были мутные, затуманенные. Но постепенно взгляд его прояснялся. Ворона с белым пером слетела с идола и села ему на плечо – Ярема никогда не видел, чтобы она садилась на человека, – и громко, хрипло каркнула прямо в ухо.

Митко вздрогнул всем телом. И заплакал.

– Говорят – не мамка, – выдавил он сквозь слёзы. – Говорят – это огонь поёт. Он берёт голоса. Мамка за Межой. Она давно ушла. Она меня не держит.

– Не держит, – повторила Чаруша. – Слышишь? Не держит. Она ушла. Ей там хорошо.

– Тогда почему она мне снится?

Чаруша не ответила. Она обняла его – неловко, одной рукой, как обнимают люди, которые давно никого не обнимали, – и прижала к себе. Митко ткнулся ей в плечо и плакал. Ворона сидела на его плече и молчала.

Колыбельная в тростнике оборвалась. Ярема видел, как там, над тростником, на мгновение вспыхнул огонёк – маленький, синеватый, похожий на пламя свечи, – и погас.

Они пошли налево. Митко шёл, держась за руку Чаруши. Ярема шёл позади и думал о том, что Данко сказал про мальчишку: «Ему уже не стать ребёнком». Брат ошибался. Мальчишка был ребёнком. Просто он был ребёнком, которому некуда было прятаться.

Через версту Митко сам отпустил руку Чаруши, вытер лицо рукавом и пошёл впереди, как раньше. Только теперь он то и дело оглядывался, будто проверял, идут ли они следом. Ярема каждый раз кивал ему. Он помнил, как сам оглядывался на Данко, когда шёл первым по тонкому весеннему льду на Свисле, и как брат кивал ему с берега: иди, младший, иди, я смотрю. Он тогда провалился на середине, и Данко вытащил его за ворот. Это был седьмой раз. Или восьмой. Они так и не договорились, как считать.

Чёрная протока показалась к вечеру. Гать вывела их на высокий песчаный берег, поросший соснами, – первую настоящую сушу с самого утра. Внизу текла вода: широкая, медленная, тёмная, как дёготь, с бурыми водоворотами. На другой стороне протоки виднелся такой же сосновый берег, а дальше – снова болото, и где-то за ним, на самом горизонте, синела гряда холмов. Колодь, понял Ярема. Холмы над Колодью.

На этом берегу, у самой воды, стояла изба. Низкая, крепкая, на высоком подклете, с маленькими окнами. Рядом – сарай, загон с козой, поленница. На воде у мостков покачивался паром – большой плот из брёвен с перилами, привязанный к канату, натянутому через протоку. Канат уходил на ту сторону к столбу.

Из избы вышла собака – лохматая, рыжая, хромая на заднюю ногу – и залаяла. За собакой вышел человек.

Ярема узнал его сразу, хотя девять лет – долгий срок. Гнат Стрижак всегда был невысокий и полный, теперь стал ещё полнее. Борода, раньше чёрная, поседела клочьями. На голове – войлочная шапка, натянутая до бровей. Он хромал так же, как собака, на правую ногу, и опирался на суковатую палку. Под Колоднем у него хромоты не было.

Гнат увидел гостей, остановился. Прищурился. Потом его лицо изменилось. Ярема видел, как оно поползло вниз, будто растаяло, – глаза расширились, рот приоткрылся, щёки побелели.

– Нет, – сказал Гнат. – Нет. Только не ты.

– Здравствуй, Гнат.

– Уходи. – Обозный попятился к двери. – Уходи, Бусел. Я тебя не видел. Ты сюда не приходил.

– Меня Савва Полторак прислал. С «Трёх верб».

– Савва дурак. Одноглазый дурак. – Гнат махнул палкой. – Уходи. Скрага за тобой охотится. Ловчий его. Все знают. Если тебя тут найдут – меня вздёрнут. И собаку вздёрнут. И козу.

– Мне нужно на ту сторону. И дальше. К Колодню.

Гнат перестал пятиться.

– К Колодню? – переспросил он. – Зачем тебе к Колодню?

Ярема вынул из-за пазухи обгоревшую бересту и протянул ему. Гнат не умел читать. Ярема это знал. Но Гнат посмотрел на бересту – на знак крючков внизу, – и Ярема увидел, как обозный узнал его. Узнал так же сразу, как узнал Ярему. Потому что этот знак Данко рисовал на всех обозных телегах роты, на всех ящиках, на всех мешках с припасами. «Здесь были Буселы». Гнат видел его сотни раз.

Обозный сел на ступеньку крыльца. Палка выпала у него из рук.

– Он написал, – сказал Гнат. – Он, значит, правда написал.

– Ты знал, что напишет?

Гнат не ответил. Он сидел на ступеньке, тяжёлый, сгорбленный, старый, и смотрел на бересту в руке Яремы.

– Пойдёмте в избу, – сказал он наконец. Голос у него был глухой. – Холодно. Девка твоя вон синяя вся. И малой. Пойдёмте. Поедите. А потом я тебя перевезу и забуду, что видел.

– А рассказать?

Гнат поднял на него глаза. Глаза у него были влажные, красные, как у человека, который давно пьёт по ночам один.

– А рассказать, – сказал он, – я тебе девять лет назад всё рассказал.

– Ты мне сказал, что тело нашли у входа в выработки.

– Сказал.

– Я похоронил это тело на Кривом Яру. Месяц назад гроб выбили изнутри. Он пустой. Там нет костей, Гнат. Там ничего нет. Даже моих сапог.

Обозный молчал долго. Собака подошла к нему, ткнулась мордой в колени. Он рассеянно погладил её.

– Сапоги, – сказал Гнат. – Твои сапоги. С подковками. Ты их снял тогда с себя. Я помню. – Он закрыл лицо руками. – Пойдёмте в избу, Бусел. Я расскажу. Только не здесь. Здесь вороны слушают.

Ярема посмотрел наверх. На ближней сосне, на нижней ветке, сидела ворона с белым пером и смотрела на обозного. А Чаруша, стоявшая рядом, тихо сказала, глядя не на Гната, а на землю у крыльца:

– Он не врёт, что боится. Но он что-то прячет.

– Все что-то прячут, – так же тихо ответил Ярема и пошёл к крыльцу.

В избе было чисто, чище, чем Ярема ожидал от одинокого мужика на болоте. Пол выметен, на лавках – полосатые дорожки, на полке – глиняные миски, перевёрнутые донцем вверх, как ставят в хороших домах. В красном углу висела иконка, тёмная, старая, а под ней горела лампадка. Печь была большая, белёная, с лежанкой. На лежанке сидел рыжий кот и смотрел на гостей с презрением.

– Жена была, – сказал Гнат, перехватив взгляд Яремы. – Акулина. Из здешних, болотных. Три года как померла. Порядок от неё остался. Я его держу. Для неё.

Он поставил на стол чугунок с кашей, достал из подпола солёных грибов, вяленой рыбы, кувшин клюквенного морса. Потом, подумав, достал ещё одну бутыль – зелёную, мутную – и две кружки. Чаруша посмотрела на бутыль, но ничего не сказала.

Ели молча. Гнат почти не ел, только пил, и пил быстро, будто торопился. Ярема пил мало. Митко ел за двоих, а потом, отвалившись от стола, ушёл к печи гладить кота. Кот снизошёл и позволил.

– Ты похудел, Бусел, – сказал Гнат после третьей кружки. – И постарел. Седина вон в бороде.

– Ты тоже не помолодел. Что с ногой?

– Это? – Гнат постучал по колену. – Болото. Провалился в первый год, зимой, в полынью. Пока выбрался, ногу отморозил. Акулина выходила. Пальцы отрезала сама, ножом, когда почернели. – Он отпил. – Мы теперь с тобой пара, а? У тебя на руке, у меня на ноге. Колодень всем что-то оставил.

– Не всем, – сказал Ярема. – Остальным он оставил могилу.

Гнат поставил кружку.

– Не надо так, – сказал он тихо. – Не надо, Бусел. Я каждую ночь их вижу. Капитана. Кулика рыжего. Ваньку Гуся. Брата твоего. Я каждую ночь вижу. Я поэтому и пью.

Ярема ничего не ответил. Он смотрел на старого обозного и вспоминал его другим – шумным, хлопотливым, вечно ругающимся с маркитантами из-за цены на овёс. Гнат был в роте как наседка: считал каждый мешок, прятал лучшие куски для раненых, ворчал на всех и всех кормил. Данко звал его «мамка Гнат», и Гнат делал вид, что обижается.

Митко у печи вдруг затих. Ярема краем глаза увидел, как мальчишка что-то поднял с пола у лежанки – маленькое, блестящее – и быстро зажал в кулак. Потом поднял глаза, встретился взглядом с Чарушей и едва заметно мотнул головой. Чаруша чуть опустила веки. Ярема не понял, что это значит, но решил не спрашивать при Гнате.

– Ложитесь на полатях, – сказал обозный, поднимаясь. Его качнуло. – Девка пусть на печи, там тепло. Малой с котом. А ты, Бусел, со мной посиди. Я тебе расскажу. Раз уж он написал. Раз уж всё равно.

Он вышел в сени за водой. Чаруша сразу пересела к Яреме и наклонилась к самому уху.

– Мальчишка нашёл монету, – шепнула она. – Под лежанкой. Серебряную. На ней ворона с ключом.

Ярема медленно повернул голову к печи. Митко сидел, прижав к себе кота, и смотрел на него. Потом разжал кулак – на ладони тускло блеснуло серебро – и снова сжал.

– Скрагина чеканка, – сказал Ярема так же тихо. – Вежинская. Такие в Мокше не ходят. Тут медь да мена.

– Я сказала, он что-то прячет.

– Слышал.

– Что будешь делать?

Ярема долго молчал. Из сеней доносилось, как Гнат гремит ведром и вполголоса ругает кого-то – то ли кота, то ли себя.

– Слушать, – сказал Ярема. – Сначала слушать. Потом считать. Он девять лет назад вёз меня неделю на телеге, когда я гнил заживо. Он мог бросить меня на берегу. Не бросил. Это тоже надо посчитать.

– А если он продал тебя Скраге?

– Тогда он продал меня не сегодня, – сказал Ярема. – И я хочу знать, когда.

Гнат вернулся с полным ведром, поставил его на лавку, сел напротив Яремы и налил себе четвёртую кружку. Посмотрел на неё. Потом отодвинул в сторону, не выпив.

– Ну, слушай, Бусел, – сказал он. – Только не перебивай. Я сбиться боюсь. Я эту историю девять лет никому не рассказывал. Даже Акулине.

Глава 10. Что помнит обозный

– Ты не помнишь, кто открыл ворота, – начал Гнат. – А я знаю. Я видел.

Он сидел, положив тяжёлые руки на стол, и смотрел не на Ярему, а на огонёк лампадки в красном углу. Голос у него стал ровный, почти без хмеля, будто он читал по памяти молитву, выученную давно.

– Вышата Лис. Помнишь его?

Ярема помнил. Невысокий, рыжеватый, с острым лисьим лицом и вечной улыбочкой. Воеводин человек. Скрага дал его роте «для связи», как он сказал, – чтобы через Вышату передавать приказы и вести. Капитан Кос его не любил, но терпел. Вышата держался особняком, ел отдельно, спал отдельно, и когда кончилась еда, почему-то не худел.

– Помню.

– Это он. На сорок третью ночь. Я тогда не спал – я никогда не спал, я ж обозный, у меня мешки, у меня раненые в копях. Я вышел во двор по нужде. Луна была. Вижу – у ворот Вышата. С ним двое из караула, из новых, кого он в последние дни угощал чем-то. Они сняли засов. Я хотел крикнуть – а Вышата повернулся и посмотрел на меня. И улыбнулся. И я не крикнул, Бусел. – Гнат сжал кулаки на столе. – Я не крикнул. Я испугался. Я побежал в копи, к раненым. Я думал – спрячусь. А потом уже кричали все. Брячиславовы вошли.

– Ты не крикнул, – повторил Ярема.

– Не крикнул. Можешь меня убить. Я этого девять лет жду.

Ярема молчал. Он смотрел на обозного и думал, что должен сейчас что-то почувствовать – злость, ненависть, желание ударить. Но он ничего не чувствовал. Только пустоту, как тогда, в разрытой могиле.

– Дальше, – сказал он.

Гнат перевёл дух.

– Дальше ты знаешь. Резня во дворе. Капитан собрал кого мог, увёл вниз. Тебя Данко притащил. Ты был весь в крови, белый. Я посмотрел на рану – а там... – Он махнул рукой. – Я в роте пятнадцать лет. Я раненых видел больше, чем ты живых. Такие не живут, Бусел. Копьё вошло под рёбра и вышло сбоку. Кишки было видно. Я Данко так и сказал: оставь, не дотащишь, он к утру отойдёт. Данко мне в морду дал. Первый раз за пятнадцать лет. Чуть зуб не выбил.

Ярема провёл рукой по левому боку, по старому шраму под рубахой. Широкому, звездой. Он десять лет думал, что это был просто тяжёлый удар, что ему повезло, что копьё прошло вскользь.