Долг перед мёртвым братом

Егор Ралович

Долг перед мёртвым братом

Глава 1. Письмо из земли

В Сухом Броду платили медью, а обманывали серебром. Ярема Бусел знал это давно и потому пересчитывал монеты дважды: сначала глазами, потом пальцами. Пальцев на левой руке у него было три, и купец Пахом Огарёв, сидевший напротив, всякий раз отводил взгляд, когда эта рука ложилась на стол.

– Тут сорок, – сказал Ярема. – Уговаривались на пятьдесят.

– Уговаривались на пятьдесят за обоз без потерь, – купец облизнул губы. – А я одну телегу оставил в Лисьем логу. С кожами.

– Телегу ты оставил, потому что ось лопнула. Я говорил тебе в Ольшанах, что ось гнилая.

– Говорил, – согласился купец. – Но телега-то осталась.

Корчма гудела. Под потолком висел жирный дым, у очага сушились чьи-то портянки, и от них пахло так, что даже собаки держались от огня подальше. За соседним столом трое обозников играли в кости и ругались на каждом броске. Хозяйка, широкая баба с лицом, похожим на печёную репу, носила пиво и не улыбалась никому.

Ярема положил на стол ладонь. Не левую – правую, целую. Положил спокойно, будто прихлопнул муху.

– Пахом, – сказал он тихо. – Ты человек торговый. Ты знаешь, что такое слово. Я тебе слово держал девятнадцать дней. В Лисьем логу нас ждали шестеро с топорами, и я положил двоих, а остальные ушли в лес. Ты в это время сидел под телегой с кожами. Той самой, которая потом осталась.

Купец покраснел пятнами, полез в пояс и вынул ещё пять монет.

– Сорок пять. Больше нету.

– Есть, – сказал Ярема. – В левом сапоге. Ты туда клал, когда думал, что я сплю.

За соседним столом засмеялись. Купец оглянулся, понял, что смеются над ним, и стал совсем красный. Потом нагнулся, долго возился с сапогом и выложил последние пять монет, тёплые и влажные.

– Грабитель, – сказал он без злобы.

– Наёмник, – поправил Ярема. – Грабители берут больше.

Он сгрёб монеты в кошель, кошель сунул за пазуху, а пазуху застегнул на крючок. Купец ушёл, сердито хлопнув дверью, и в корчму ворвался холод. Стояла поздняя осень, та пора в Марках, когда дожди уже кончились, а снег ещё не лёг, и земля по утрам звенела, как пустой котёл.

Ярема взял кружку, отпил. Пиво было кислое. Он подумал, что завтра надо найти новый найм, лучше до весны, и лучше на юг, где теплее. На юге в Боровичах собирали людей для охраны солевозов. Платили там плохо, зато кормили.

Дверь снова скрипнула. Холод вошёл ещё раз, а вместе с холодом вошёл мальчишка.

Ему было лет двенадцать, может, меньше: в Марках после Пепельной смуты дети росли кривыми и мелкими, и угадать их возраст было трудно. Мальчишка был босой, хотя на дворе стоял заморозок. На нём висела рубаха, сшитая когда-то для взрослого мужика, подпоясанная верёвкой. Волосы грязные, светлые, торчат во все стороны. И глаза – Ярема заметил это сразу – смотрели не так, как смотрят нищие. Нищий ищет, кто подаст. Этот искал кого-то одного.

Мальчишка прошёл между столами, ни на кого не глядя. Хозяйка открыла рот, чтобы выгнать его, но почему-то закрыла. Мальчишка подошёл к столу Яремы и остановился.

– Ты Бусел, – сказал он. Не спросил.

– Может быть.

– Ярема Бусел. С тремя пальцами.

Ярема поставил кружку.

– Кто тебя послал?

Мальчишка вынул из-за пазухи свёрток. Это был кусок бересты, сложенный вдвое и перевязанный жилой. Береста потемнела, будто долго лежала в земле, а жила была сухая и твёрдая, как проволока.

– Тебе, – сказал мальчишка и положил свёрток на стол.

– От кого?

– Не знаю. Вороны дали.

– Вороны, – повторил Ярема.

– Вороны, – мальчишка кивнул. – На Кривом Яру. Я там ночую иногда, в сторожке, когда сторож не гонит. Вчера вороны на кресте сидели и орали. Я подошёл, а у креста лежало. И они мне сказали: неси Буселу в Сухой Брод, он в корчме у Репихи, у него три пальца.

Он говорил спокойно, как говорят о дороге или о погоде. За соседним столом перестали играть в кости. Ярема чувствовал, как на него смотрят.

– Вороны тебе сказали, – повторил он.

– Ну да. Я их слышу. С малых лет. – Мальчишка пожал плечами. – Можно я поем? Я два дня шёл.

Ярема подвинул к нему свою миску. Там оставалось полкуска хлеба и немного каши. Мальчишка схватил хлеб обеими руками и стал есть, быстро и молча, как едят собаки.

Ярема взял бересту. Жила не развязывалась, пришлось резать ножом. Береста развернулась с сухим треском.

Буквы были выдавлены чем-то острым, может быть, костью. Неровные, наклонные вправо, с длинными хвостами у «у» и «д». Ярема знал этот почерк. Он знал его лучше, чем свой собственный, потому что сам писать почти не умел, а этот почерк видел на каждой записке, на каждом списке вещей, на каждой расписке, которую рота подписывала за двоих братьев Буселов.

«Ты мне должен. Приходи к Колодню до Мёрзлой ночи. Д.»

А внизу, под буквой, был знак. Два крючка, сцепленные друг с другом, как пальцы, когда тянут друг друга на спор. Этот знак они с братом рисовали на заборах в Кленовце, на дверях соседских сараев, на песке у реки. Он означал: «здесь были Буселы». Он означал: «я тут, я жду». Больше этого знака не знал никто. Мать знала, но мать умерла, когда Яреме было девять.

Ярема долго смотрел на бересту. Потом сложил её и положил на стол.

– Кто тебе это дал? – спросил он снова. Голос у него стал такой, что мальчишка перестал жевать.

– Я же сказал. Вороны.

– Кто тебе заплатил?

– Никто.

– Мальчик, – сказал Ярема очень тихо. – Человек, который написал это письмо, умер десять лет назад. Я его сам закопал. Сам гроб сколотил из дверей сарая, сам землю кидал. Если ты мне врёшь, я узнаю. И тогда мы с тобой поговорим по-другому.

Мальчишка посмотрел на него. В его глазах не было страха. Было что-то другое – усталость, может быть, или жалость.

– Я не вру, – сказал он. – Я никогда не вру про ворон. Про еду вру, про то, откуда пришёл, вру. А про ворон – никогда. С ними нельзя врать.

– Как тебя зовут?

– Митко.

– Чей?

– Ничей.

Ярема встал. Ноги были как чужие. Он вспомнил – не умом, а телом, как вспоминают холод, – тот день на Кривом Яру. Дождь. Мокрая глина, липнущая к лопате. Гроб, слишком лёгкий, хотя внутри лежал взрослый мужчина. Он тогда подумал: это от голода, брат совсем высох в осаде. Подумал и забыл. Десять лет не вспоминал.

– Эй, ты, – раздалось сзади.

Ярема обернулся. От двери к нему шли двое. Он их видел раньше – они сидели в дальнем углу с самого вечера, пили мало и смотрели много. Одеты как охотники: кожаные куртки, широкие пояса, на поясах ножи. У одного лицо было рябое, у другого – длинное и бледное, как редька. Длинный держал руку на рукояти.

– Мальчишка с нами пойдёт, – сказал рябой. – Он у нас украл.

– Что украл? – спросил Ярема.

– Не твоё дело.

Митко за столом перестал есть и тихо сказал:

– Они за мной от самого Яра шли. Я думал, отстали.

– Не отстали, – сказал рябой и улыбнулся. Зубы у него были жёлтые и крупные. – Пошли, малой. А ты, дядя, сиди. Пиво пей.

Ярема посмотрел на них. Он видел, как стоят их ноги, как держат руки. Рябой был опаснее, хотя казался проще. Длинный нервничал: он слишком крепко сжимал нож, и костяшки у него побелели.

– Кто вас послал? – спросил Ярема.

– Сказано тебе, не твоё дело.

– Мальчик принёс мне письмо. Значит, моё.

Рябой перестал улыбаться. Он посмотрел на бересту, которая лежала на столе, и Ярема увидел в его глазах то, чего не ожидал увидеть: не жадность, а страх. Рябой боялся этой бересты.

– Отдай письмо, – сказал рябой. – И мальчишку. Тебе заплатят. Хорошо заплатят. Больше, чем этот жирный купец.

– Кто?

Рябой ничего не ответил. Он двинулся вперёд. Быстро – быстрее, чем можно было ждать от такого грузного тела. Нож у него был уже в руке, коротким прямым хватом, лезвием вниз. Так бьют люди, которые убивали в тесноте: в переулках, в кабаках, в чужих домах.

Ярема не стал отступать. Он взял со стола кружку и плеснул пивом рябому в лицо. Тот моргнул, на долю мгновения. Этого хватило. Ярема шагнул в сторону, перехватил руку с ножом за запястье и крутанул. Тело рябого повернулось вслед за рукой, и Ярема ударил его лбом об угол стола. Звук был глухой, как от полена.

Длинный заорал и бросился. Он был моложе и злее, но не умел. Он махнул ножом широко, наотмашь, и Ярема пропустил клинок мимо груди, а потом ударил длинного в горло ребром левой ладони – той самой, где не хватало двух пальцев. Удар вышел неполный, но длинный захрипел, выронил нож и сел на пол, держась за шею.

В корчме стало тихо. Хозяйка стояла у очага с черпаком в руке, будто собиралась защищаться им от всего мира. Обозники за соседним столом сидели неподвижно.

Рябой застонал и попытался подняться. Ярема наступил ему на кисть, вынул из его пальцев нож и бросил в очаг.

– Кто вас послал? – спросил он в третий раз.

– Пошёл ты, – выдохнул рябой.

Ярема присел рядом на корточки. Он не любил бить лежачих. Не потому что был добрый – просто от этого мало толку. Человек, которого бьют лёжа, начинает ненавидеть, а ненавидящий плохо говорит.

– Слушай, – сказал он. – Я в этих местах восемнадцать лет. Меня знают в Боровичах, в Ольшанах, в Сухом Броду. Я тебя найду, если захочу. Но я не хочу. Я хочу только знать, кто платит тебе за мальчишку, который спит на кладбище.

Рябой посмотрел на него. Кровь текла у него со лба и заливала глаз. Он долго молчал. Потом сказал:

– Ловчий.

– Какой ловчий?

– Воеводин. – Рябой сплюнул кровь. – Кирей Ржа. Он сказал, если кто с Кривого Яра принесёт бересту, бересту отнять, а того, кто нёс, привести. Живого. За живого пять серебром.

– Пять серебром за мальчишку, – повторил Ярема. – Щедро. А за меня?

Рябой улыбнулся окровавленным ртом.

– А про тебя ловчий сказал, что ты сам придёшь.

Ярема встал. Ему стало холодно, хотя от очага шло тепло. Воевода. Воеводы в Марках было три, но ловчий по имени Кирей Ржа служил одному – Лютобору Скраге, хозяину Вежина и Заколодья. Тому самому, который десять лет назад нанял Серую роту держать Колодень.

Он обернулся к хозяйке.

– Сколько за погром?

– Стол целый, – сказала Репиха. – Кружка твоя. Этих двоих уберёшь – ничего.

– Они сами уйдут.

– Пусть уходят быстро. – Хозяйка опустила черпак. – И ты уходи, Бусел. Мне воеводины люди в корчме не нужны. Ни живые, ни побитые.

Ярема кивнул. Он и сам не собирался оставаться. Он взял со стола бересту, сунул за пазуху, рядом с кошелём, и повернулся к Митко. Мальчишка уже доел кашу и вылизывал миску пальцем.

– Ты идёшь со мной, – сказал Ярема.

– Куда?

– На Кривой Яр.

Митко положил миску.

– Зачем? Там ничего нет. Только вороны.

– Хочу посмотреть на могилу.

Мальчишка помолчал. Потом сказал:

– Я видел твою могилу. То есть не твою. Ту, у которой письмо лежало.

– И что?

– Ничего, – сказал Митко. – Просто ты, наверное, не захочешь смотреть.

Ярема ничего не ответил. Он снял с гвоздя у двери свой плащ – серый, суконный, протёртый на плечах от лямок мешка, – и подобрал мешок, который стоял у скамьи. В мешке было всё, что у него было: смена белья, точильный камень, огниво, моток верёвки, кусок сала, завёрнутый в тряпку, и короткий топорик. Меч висел на поясе. Меч был хороший, старый, рукоять обмотана заново в прошлом году. Меч остался от Данко. Свой Ярема потерял под Колоднем.

На крыльце его догнал один из обозников, тот, что проигрывал в кости весь вечер. Мужик был немолодой, с бородой, в которой застряли крошки.

– Бусел, – сказал он вполголоса. – Слышь. Я не лезу. Но ты про Мёрзлую ночь там на бересте прочитал?

Ярема остановился.

– Ты читать умеешь?

– Я видел через плечо. Не читать, а видел слово. «Мёрзлая». Мне бабка говорила: в Мёрзлую ночь мёртвые счёт сводят. Кому должны, к тому и приходят. А кто им должен – к тем зовут. – Обозник поёжился. – Ты не ходи, Бусел. Брось это. Мёртвый должок – он не как живой. Его не отдашь медью.

– А чем?

– Не знаю. Бабка не говорила. Бабка говорила: не ходи.

Ярема посмотрел на него. Потом достал из кошеля одну медную монету и положил обознику в руку.

– За совет.

– Так ты же не послушаешь.

– Не послушаю, – сказал Ярема. – Но совет хороший.

Он спустился с крыльца. Митко уже стоял внизу, во дворе, босыми ногами на мёрзлой земле, и смотрел на крышу корчмы. Ярема тоже посмотрел. На коньке сидела ворона. Большая, взъерошенная, чёрная, как сажа в трубе. Она смотрела на них и молчала.

– Это она, – сказал Митко. – С Яра.

– Откуда знаешь?

– У неё перо на крыле белое. Видишь?

Ярема видел. Одно перо в крыле было белым, как седой волос.

– Что она говорит?

Митко прислушался. Ворона не издала ни звука, но мальчишка кивал, будто разговаривал с кем-то.

– Говорит, что ты долго думал, – сказал он наконец. – Говорит: десять лет думал. Говорит: времени мало.

Ворона снялась с конька и полетела на север, туда, где за пустыми полями, за Ольшанами, за выгоревшими деревнями лежал Кривой Яр. Ярема посмотрел ей вслед. Потом снял с себя плащ и накинул на плечи мальчишке. Плащ доставал Митко до пят.

– Сапоги найдём в Ольшанах, – сказал Ярема. – До Ольшан дойдёшь?

– Я до Сухого Брода дошёл, – сказал Митко. – А ты мне плащ отдал. Ты сам замёрзнешь.

– Не замёрзну.

– Почему?

– Потому что злой, – сказал Ярема и пошёл со двора. Митко подобрал полы плаща и побежал за ним.

Ночь была ясная, со звёздами. Дорога белела под луной. Позади, в корчме, кто-то ругался, и кто-то стонал, и хозяйка Репиха кричала на всех сразу. Впереди было пусто и тихо. Ярема шёл быстро, не оглядываясь, и чувствовал под рубахой бересту, будто она грела ему грудь, хотя это было невозможно: береста была холодная, как земля, из которой пришла.

Он думал о брате. Он старался не думать, но не получалось.

Данко Бусел был старше на три года и всегда был впереди. Первым залез на колокольню в Кленовце, первым поцеловал девку, первым ушёл в роту, когда сгорела их деревня и некуда стало идти. Ярема пошёл за ним, потому что больше идти было не за кем. В роте Данко любили. Он умел петь, умел смешить, умел занять у капитана денег и не отдавать так, что капитан не обижался. Ярема умел считать и молчать. Говорили: Данко у Буселов голова, а Ярема – руки. Ярема не спорил.

Под Колоднем всё кончилось. Ярема мало что помнил о тех последних днях. Помнил голод. Помнил, как ели кожаные ремни, вымоченные в воде. Помнил рану в боку – копьё вошло под рёбра, когда враг ворвался во внутренний двор. Помнил темноту соляных выработок под крепостью, куда они уходили, чтобы вывести хоть кого-то через старый лаз. И потом – ничего. Лихорадка. Чьи-то руки. Свет.

Очнулся он через неделю, на телеге, в двух днях пути от Колодня. Телегу вёл обозный Гнат Стрижак. Гнат сказал: рота легла вся, ворота открыли изнутри. Гнат сказал: брат твой вынес тебя через лаз на себе, а потом вернулся за другими, и больше его не видели. Гнат сказал: тело нашли потом, у входа в выработки. Ярема тогда не мог стоять, а когда смог, поехал за телом сам и сам похоронил его на Кривом Яру, на ближайшем погосте, потому что везти дальше было нечем.

Гроб был лёгкий. Слишком лёгкий.

Он никогда об этом не думал. Он вообще старался не думать о Колодне. Он стал работать один, без роты, без товарищей, без долгов. Он брал плату вперёд и держал слово. Он никому не был должен и никого не просил быть должным ему. Так было проще. Так было честно. Так было десять лет.

А теперь мёртвый брат написал ему, что он должен.

– Ярема, – сказал Митко за спиной. Он запыхался.

– Чего?

– А правда, что ты его сам хоронил?

– Правда.

– А он был хороший?

Ярема долго молчал. Дорога шла под горку, между голыми ивами, и где-то впереди журчала невидимая речка.

– Он был мне брат, – сказал наконец Ярема. – Это не про хороший или плохой.

– А про что?

– Про то, что я за ним ходил всю жизнь. Куда он, туда и я.

– А под Колоднем? – спросил Митко.

Ярема остановился. Мальчишка чуть не налетел на него.

– Откуда ты знаешь про Колодень?

Митко моргнул.

– Ворона сказала. Пока ты в корчме дрался. Она сказала: он с братом был под Колоднем, и брат его вынес, а сам остался. – Мальчишка помолчал. – Она ещё сказала: он не помнит.

– Чего не помню?

– Не знаю. Она не сказала. Она сказала только: не помнит. И что это не его вина.

Ярема постоял. Ночь была очень тихая. Даже речка, казалось, притихла. Потом он пошёл дальше, и мальчишка пошёл за ним.

Они шли до самого рассвета. Ярема не чувствовал холода, хотя был в одной рубахе и стёганой безрукавке. Он чувствовал только бересту на груди и знак, выдавленный на ней костью: два крючка, сцепленные навсегда.

«Ты мне должен».

Он не знал, что должен. Но впервые за десять лет понял, что не сможет уйти на юг, к солевозам, пока не узнает.

Глава 2. Кривой Яр

В Ольшанах сапог для Митко не нашлось. Деревня стояла полупустая: из сорока дворов жили в девяти, остальные смотрели на дорогу чёрными окнами без ставен. Старуха у колодца сказала, что сапожник ушёл к Скраге в ополчение ещё летом и не вернулся, а сапоги его забрали воеводины люди вместе с кожей и колодками. Ярема купил у неё за две медные монеты пару старых лаптей и онучи. Митко обулся, прошёл по двору и сказал, что лапти лучше сапог, потому что не жмут.

– Ты сапог-то когда в последний раз носил? – спросил Ярема.

– Никогда, – честно ответил мальчишка.

Они поели у старухи похлёбки из репы и сушёных грибов. Старуха смотрела на Ярему, на его меч, на его руку и ничего не спрашивала. Только когда они уходили, сказала:

– На Кривой Яр идёте?

– Откуда знаешь?

– Больше тут некуда, – сказала старуха. – Дорога одна. Вперёд – Яр, назад – Сухой Брод. Только на Яру нынче нехорошо.

– Что нехорошо?

– Туман. Каждую ночь с Покрова. Встаёт от погоста и стоит до утра. Наши туда не ходят. Пастух ходил, корову искал, вернулся седой. Корову не нашёл.

– Что видел?

– Не говорит. Молчит и крестится. – Старуха вытерла руки о передник. – А вороны орут. С Покрова орут, как на пожар.

Ярема поблагодарил и пошёл. Митко шёл рядом, шаркая лаптями, и молчал до самого леса. Потом сказал:

– Я туман видел. Когда письмо брал.

– И что?

– Ничего. Он стоял, а я прошёл. Вороны сказали – можно.

– А пастуху не сказали?

– Пастух их не слышит, – просто ответил Митко.

Дорога шла через смешанный лес, потом через выгоревшее поле, потом опять через лес. Здесь, к северу от Ольшан, Пепельная смута прошлась особенно густо. Ярема помнил эти места другими: здесь были хутора, пасеки, мельница на ручье. Теперь от мельницы остался только каменный фундамент, обросший мхом, и ржавое колесо, торчащее из воды, как рёбра утопленника. Хутора сгорели. Пасеки разорили. Кто-то из жителей ушёл на юг, кто-то лёг в эту землю.

Ярема шёл и вспоминал Кленовец. Деревню, где они родились. Она стояла далеко отсюда, на западе, за рекой Свислой, и её тоже давно не было. Но здесь, в этих пустых полях, было что-то похожее.

Он вспомнил, как Данко учил его плавать. Брату было одиннадцать, ему – восемь. Данко завёл его на глубину по шею и сказал: «Плыви». Ярема заорал, нахлебался воды и пошёл ко дну. Данко вытащил его за волосы, отругал, отвёл на берег. А на следующий день снова завёл на глубину. И так неделю. К концу недели Ярема плавал.

«Ты мне потом должен будешь, – сказал тогда Данко. – Я тебя от реки спас семь раз».

«Шесть, – сказал Ярема. – В среду я сам выплыл».

«В среду ты за меня держался».

«Держался, но выплыл сам».

Они поспорили и подрались. Данко был сильнее, но Ярема упрямее. Кончилось тем, что мать разняла их и оттаскала обоих за уши. А вечером Данко нарисовал на заборе два крючка и сказал: «Это мы. Сцепились и не расцепимся». Ярема спросил: «А если расцепимся?» Данко подумал и сказал: «Тогда один другого найдёт. Где бы ни был».

– Ты улыбаешься, – сказал Митко.

– Нет.

– Улыбаешься. Я видел.

– Тебе показалось.

– Мне никогда не кажется, – сказал мальчишка. – Мне иногда снится, это другое.

– А что тебе снится?

– Разное. – Митко пнул лаптем ком мёрзлой земли. – Чаще всего дорога. Иду, иду, а она не кончается. А по бокам вороны сидят и молчат. Это плохой сон. Хороший – когда они разговаривают.

– А брат мой тебе снился?

Мальчишка подумал.

– Не знаю. Может, и снился. Там один человек был, у костра. Весёлый. Пел что-то про кобылу, которая ушла к цыганам. Я слов не запомнил.

Ярема ничего не сказал. Он знал эту песню. «Ой, ушла моя кобыла, ушла кобыла за Свислу». Данко пел её всегда, когда рота стояла на привале и все были злые, голодные и мокрые. Пел нарочно противно, гнусаво, и через три куплета злые начинали смеяться. Ярема был уверен, что эту дурацкую песню во всех Марках знали только в Серой роте. Она умерла вместе с ротой.

Кривой Яр открылся после полудня. Сначала лес кончился, и дорога вышла на высокий берег над оврагом. Овраг был глубокий, с крутыми глиняными склонами, по дну его тёк ручей, а по склонам росли кривые сосны, будто их кто-то скрутил руками. От этих сосен и пошло название. На другой стороне оврага, на плоском холме, стоял погост. Деревни при нём давно не было: она сгорела ещё до смуты, в мор, и погост остался один, как сирота.

Ярема помнил это место. Помнил дождь и глину. Помнил, как вёз сюда телегу с гробом, как увязал в колее, как ругался на коня. Помнил, что тогда здесь жил сторож, старик Евсей, и он помог копать.

Теперь всё было другое. Ограда погоста повалилась. Кресты стояли косо, многие упали. Сторожка у ворот покосилась, крыша провалилась внутрь. И над всем этим, на каждом кресте, на каждой ветке кривых сосен, сидели вороны.

Их были сотни. Может быть, тысячи. Чёрные, неподвижные, нахохлившиеся. Они не кричали. Они молчали и смотрели на дорогу.

– Ого, – сказал Митко. – Вчера столько не было.

– А сколько было?

– Ну, десяток. Два десятка. А тут... – Он запнулся. – Они тебя ждали.

Ярема посмотрел на ворон. У него было чувство, что они его видят. Не так, как птицы видят человека, – как добычу или как опасность. А так, как видят люди: оценивают, считают.

– Сторож здесь живёт? – спросил он.

– Жил. Дед Евсей. Он прошлой зимой помер. Я его знал, он меня кормил. Его тут и похоронили, у ворот. Я сам ему крест ставил.

– Ты?

– Ну, не сам. С бабами из Ольшан. Они пришли, покопали, я крест держал.

Ярема спустился в овраг. Тропа была скользкая, глиняная, по ней давно никто не ходил. Внизу, у ручья, было холоднее, чем наверху. Вода в ручье бежала чёрная, торфяная, и от неё пахло железом. Ярема перешёл ручей по камням, Митко перепрыгнул. Они поднялись на другую сторону.

Вороны не взлетели. Ни одна. Ярема прошёл между первыми крестами, и вороны поворачивали головы ему вслед.

– Где? – спросил он.

– Там, – Митко показал. – В дальнем углу, под берёзой.

Ярема помнил берёзу. Тогда она была молодая, тонкая. Теперь выросла, раздалась, кора побелела. Под берёзой стоял крест, который он сам вытесал из дубового бруса. На кресте он тогда выжег ножом, раскалённым в костре, буквы. Он не умел писать, и старик Евсей показывал ему, как вывести каждую. Получилось криво: «ДАНКО БУСЕЛ. РОТА». Больше места не хватило.

Он подошёл к берёзе и остановился.

Могила была разрыта.

Не так, как разрывают воры, – сверху, лопатой, наспех, чтобы добраться до гроба и снять с мертвеца перстни. Здесь земля была выброшена наружу. Комья глины лежали вокруг ямы, будто их выталкивали снизу. Дёрн разошёлся пластами, корни берёзы, которые проросли сквозь могилу за десять лет, были порваны и торчали в стороны, белые, мокрые.

Ярема подошёл к краю и заглянул вниз.

Гроб лежал на дне. Тот самый, сколоченный из дверей сарая. Доски потемнели, но не сгнили: глина держит дерево. Крышка была откинута и висела на одном гвозде. Края её были расщеплены. Ярема спустился в яму, присел и потрогал щепки. Они были вывернуты наружу. Крышку выбили изнутри.

Гроб был пуст.

Не было костей. Не было праха. Не было даже обрывков одежды, в которой он хоронил брата: старой рубахи, порток, сапог, которые он снял с себя, потому что у Данко своих не осталось. На дне гроба лежала только глина и несколько воронова перьев.

Ярема сидел в могиле и смотрел на пустое дно. Он ничего не чувствовал. Совсем ничего. Только холод, поднимающийся от земли.

Потом пришла мысль, простая и глупая, как у ребёнка: а сапоги? Сапоги-то где? Он отдал брату свои сапоги, единственные, хорошие, с подковками на каблуках, а сам до самой весны ходил в обмотках и отморозил на правой ноге два пальца. Сапоги были не здесь. Ничего не было здесь. Будто он десять лет назад закопал пустой ящик, а потом десять лет носил в себе этот пустой ящик, и в нём тоже ничего не было. Ярема взял пригоршню глины со дна гроба, помял в пальцах и бросил. Глина была сухая сверху и мокрая внизу, как будто в ней долго лежало что-то тёплое.