Долг перед мёртвым братом

Теперь он подходил к Вежину с юга, от реки, и видел другое.

Первое, что он увидел, – виселицы. Они стояли вдоль дороги к воротам, по обе стороны, на равном расстоянии друг от друга, как вёрстовые столбы. Ярема насчитал двадцать две. На девяти висели люди. На всех – доски с цифрами. На некоторых – ворона с ключом, знак Скраги, выжженный прямо на лбу.

– Он любит, чтобы было видно, – сказал Ярема.

Митко ничего не ответил. Он шёл, опустив глаза, и смотрел себе под ноги.

Второе – очередь у ворот. Длинная, сотни в две людей, телеги, волы, козы, бабы с узлами. Очередь двигалась медленно: каждого обыскивали, расспрашивали, с каждого брали мзду. Стражники были в одинаковых чёрных кафтанах с вышитой на груди вороной. Не городские ополченцы, а воеводины люди, наёмные, сытые. Ярема узнавал этих по повадкам: так стоят те, кто служит не за землю, а за деньги, и знает, что в любой момент может перейти к тому, кто заплатит больше.

Третье – доска на воротах.

Ярема увидел её, когда очередь подвинулась и он подошёл шагов на тридцать. Доска была прибита к створке ворот, рядом с другими – розыскными листами, указами, тарифами пошлин. Но эта была новая, свежая, ещё светлая, и на ней был нарисован углём человек. Рисунок был неумелый, но Ярема узнал себя. Короткая борода. Шрам через бровь. И левая рука, нарочно нарисованная крупно, с тремя пальцами.

Под рисунком было написано. Митко прочитал вслух, шёпотом – он, оказывается, умел читать, научился у деда Евсея по надгробиям:

– «Ярема Бусел, наёмник, бывший Серой роты. Беглый должник воеводы. Кто укажет – пять серебром. Кто приведёт живым – двадцать. Мёртвого не брать».

– Мёртвого не брать, – повторил Ярема. – Интересно.

– Почему интересно?

– Потому что обычно пишут наоборот. Живого или мёртвого. А тут – только живого. Значит, я ему живой нужен. – Он отступил из очереди, потянув Митко за собой. – Пошли отсюда.

Они ушли с дороги в кусты у реки.

Мимо прогрохотала телега, гружённая мешками. За ней шли двое стражников в чёрных кафтанах, лениво переговариваясь.

– …опять ловчий своих псов по городу водил, – говорил один. – Ночью. По всем дворам. Нюхали.

– Чего нюхали-то?

– А шут его знает. Кладбище, говорят, Мартыновское обошли кругом три раза. Псы выли. Потом к реке пошли, к живодёрне. Ловчий постоял там, постоял, плюнул и вернулся. Сказал – рано.

– Чего рано?

– Не сказал. Он никогда не говорит. – Стражник понизил голос. – Мне кум из детинца говорил, воевода с ним каждую ночь запирается. Вдвоём. И книгу какую-то читают. Кум говорит, в книге той не буквы, а одни цифры.

– Цифры и я читать умею, – засмеялся второй.

Они прошли. Ярема переглянулся с Митко. Мальчишка тоже слышал.

– Он к Чаруше ходил, – прошептал Митко. – Ловчий. Ночью.

– Значит, она ему для чего-то нужна, – сказал Ярема. – Или он ждёт, кто к ней придёт.

– Тогда зачем мы к ней идём?

– Затем, что ворона сказала. – Ярема поднялся из кустов. – А ты всегда делаешь, что вороны говорят. Вот и я попробую. Посмотрим, кто из нас дольше проживёт. Ярема сел на корточки за ивой и стал смотреть на стену.

– Беглый должник воеводы, – сказал Митко. – Ты ему что-то должен?

– Ничего. Я его в глаза видел два раза. Первый – когда он нанимал роту. Второй – когда мы уходили на Колодень. Он стоял на крыльце и махал платком.

– Тогда почему должник?

– Не знаю. – Ярема сплюнул. – Но что-то мне подсказывает, что тот серый, на погосте, знает.

Он смотрел на стену. Деревянная, высокая, с заострёнными брёвнами наверху, но старая: там, где вал размыло дождями, брёвна покосились. Через такие стены лазили всегда. Вопрос был только в том, где караулы.

– Где живёт отпевальщица? – спросил он. – Ворона сказала – у живодёрни. Живодёрня всегда за городом, ниже по реке, чтобы вонь не шла. Значит, нам и в город не надо.

– Ворона говорит, ниже по реке, – подтвердил Митко. – За Кожевенной слободой. Где ров кончается.

Они пошли берегом. Река Вежа здесь была широкая, медленная, бурая от глины. По ней плыли щепки, листья, какой-то мусор. Ниже по течению, за поворотом, начиналась Кожевенная слобода, и тут уже запах был такой, что Митко зажал нос. Кожевники вымачивали шкуры в ямах с известью и мочой, а потом мыли их прямо в реке. Вода у берега была жёлтая и пенилась.

Посреди слободы, у общего колодца, им пришлось остановиться: дорогу перегородила телега с мокрыми шкурами, у которой лопнул тяж. Возница ругался, бабы с вёдрами ругались на возницу, и никто ничего не делал. Ярема опустил голову пониже и встал у забора, ожидая, пока растащат. Тут его и окликнули.

– Бусел?

Голос был женский, тихий. Ярема медленно повернулся. У калитки стояла немолодая баба в кожаном переднике, с руками, жёлтыми по локоть от дубильного раствора. Лицо широкое, рябоватое, в морщинах. Ярема её не узнал.

– Обознались, – сказал он.

– Не обозналась. – Баба оглянулась на колодец и шагнула ближе. – Я Кулиха. Тимоши Кулика вдова. Из твоего десятка, помнишь? Рыжий, заикался. Ты его ещё учил топор держать, он всё по пальцам себе бил.

Ярема помнил. Тимофей Кулик, рыжий, заикающийся парень из-под Вежина. Он погиб на третий день осады, на стене, от стрелы в глаз. Ярема сам стаскивал его вниз.

– Помню, – сказал он. – Прости. Я тебе не приезжал рассказать.

– Мне Гнат рассказал. Обозный. Он тогда всех вдов объехал, кого знал. – Кулиха вытерла руки о передник, хотя они от этого чище не стали. – Ты не бойся. Я тебя не продам. Мне твоих двадцати серебром не надо, я и так проживу. А ты вот что знай. Весной воеводины люди ходили по слободам. Искали вдов Серой роты. Всех, кого найдут.

– Зачем?

– Грамоты скупали. Ну, долговые. Помнишь, воевода роте жалованье обещал, а потом не заплатил? Каждому выписали бумагу: должен воевода столько-то. У меня Тимошина бумага лежала, за божницей. Восемь серебром. Пришёл ихний приказчик, говорит: продай за две медных. Всё равно, говорит, не получишь, а так хоть что-то. Я и продала. Дура. – Кулиха покачала головой. – Они у всех скупили. У Марфы, у Евдохи, у Ганки Сидоровой. А на что воеводе свои же долги скупать? Он их и так не платил.

Ярема молчал. Он не знал ответа.

– Я думала, может, ты знаешь, – сказала вдова. – Раз тебя ищут.

– Не знаю, – сказал Ярема честно. – Но узнаю.

Кулиха кивнула. Потом посмотрела на Митко и вдруг сунула ему в руку краюху хлеба, которую держала под передником.

– Ешь, сиротка. – И Яреме, уже отворачиваясь: – Тимоша тебя любил, Бусел. Говорил, ты строгий, но не злой. Не стань злым.

Она ушла за калитку. Телегу наконец растащили. Ярема ещё постоял у забора, глядя ей вслед, потом двинулся дальше.

– Зачем воеводе свои долги? – спросил Митко с набитым ртом.

– Затем, что долг – это не только деньги, – сказал Ярема. Он и сам не знал, откуда пришли эти слова. – Это ещё и запись. Кто кому. И если собрать все записи в одни руки...

Он не договорил. Мысль ускользнула, как рыба из ладоней.

За слободой, на отшибе, стояла живодёрня – длинный сарай с плоской крышей, загон, куча костей, над которой кружили вороны. Обычные вороны, серые, крикливые. Митко поглядел на них и покачал головой.

– Эти глупые, – сказал он. – С ними не поговоришь. Они только про еду.

За живодёрней, ещё дальше, у самой реки, почти в камышах, стояла лачуга. Ярема даже не сразу её заметил: она была сложена из плавника и обмазана глиной, крыша покрыта камышом, а над крышей не шёл дым. Перед лачугой на шесте висел череп. Лошадиный, белый, с пустыми глазницами. В глазницы кто-то вставил огарки свечей.

– Здесь, – сказал Митко.

Ярема подошёл к двери. Двери не было – только занавеска из мешковины. Он постучал о косяк.

– Есть кто?

Тишина.

Он постучал ещё раз. Потом отодвинул занавеску и заглянул.

Внутри было темно и тесно. Пахло воском, горелым жиром и ещё чем-то сладким и тяжёлым, от чего кружилась голова. По стенам висели пучки трав, связки сушёных грибов, какие-то кости на ниточках. На столе, грубо сколоченном из досок, стояли свечи – десятки свечей, высоких и низких, толстых и тонких, жёлтых и серых. Ни одна не горела.

В углу на лежанке кто-то лежал, накрывшись с головой овчиной.

– Эй, – сказал Ярема. – Я ищу Чарушу. Отпевальщицу.

Овчина не шевельнулась.

– Мне сказали, она слышит мёртвых. Мне нужно, чтобы она послушала одного.

– Пошёл вон, – сказала овчина. Голос был женский, молодой, хриплый, как после долгой болезни или долгой попойки.

– Я заплачу.

– Все платят. Пошёл вон.

– Я заплачу серебром.

Овчина помолчала. Потом откинулась. Под ней лежала девушка – лет двадцати пяти, не больше. Тощая, как жердь, с острыми скулами, с тёмными волосами, остриженными коротко и неровно, будто стригли ножом в темноте. Глаза у неё были светлые, почти белые, и красные от бессонницы. На шее – след от верёвки: старый, побелевший, широкий, как ошейник.

Она посмотрела на Ярему. Потом на его руку. Потом на Митко, который выглядывал из-за его плеча.

– Ты Бусел, – сказала она. Не спросила.

– Почему все это знают? – вздохнул Ярема.

– Потому что твоя рожа на воротах висит. И на площади. И у моста. – Девушка села, свесив босые ноги с лежанки. – Двадцать серебром за живого. Я могла бы купить себе дом в слободе.

– Могла бы.

– И что мне мешает?

– Ничего, – сказал Ярема. – Только ты бы тогда уже орала. А ты лежишь под овчиной и гонишь меня. Значит, не хочешь.

Девушка усмехнулась. Усмешка у неё была злая, кривая.

– Может, я ленивая.

– Может. – Ярема вошёл и сел на чурбак у стола, не спрашивая разрешения. – Ты Чаруша?

– Допустим.

– Мне сказали, тебя выгнали из города за то, что ты услышала не того.

Девушка перестала усмехаться.

– Кто сказал?

– Ворона.

Она посмотрела на Митко. Долго, внимательно. Потом сказала:

– Вестник. Давно у меня вестников не было. – Она встала, подошла к мальчишке и, прежде чем Ярема успел что-то сказать, взяла его за подбородок и повернула лицо к свету из двери. – Метка на виске. Вот тут, видишь? Белое пятнышко. Это когда тебя ворона в детстве клюнула?

– Не помню, – сказал Митко.

– Это она тебе голос отдала. – Чаруша отпустила его. – Ладно. Садитесь, раз уж пришли. Только ничего не трогайте. И не задувайте свечи, если зажгу. Задуешь – останешься тут с тем, кого позвала, один на один.

Она вернулась на лежанку, подобрала ноги и обхватила колени руками.

– Ну? Кого слушать?

– Брата, – сказал Ярема. – Данко Бусела. Он умер десять лет назад под Колоднем. Позавчера он вылез из могилы и прислал мне письмо.

Он вынул бересту и протянул ей. Чаруша не взяла. Она посмотрела на бересту издалека, и Ярема увидел, как у неё дёрнулась щека.

– Костяная почта, – сказала она тихо. – Это с Торга.

– Ты знаешь про Торг?

– Все отпевальщицы знают. – Она обхватила колени крепче. – Мне бабка говорила: если пришло с Торга, не трогай. Сожги и пепел в реку. И молись, чтобы второго не пришло.

– Почему?

– Потому что письмо с Торга – это вызов. Счёт. Мёртвый может послать одно за десять лет, и платит за него памятью. Своей памятью, понимаешь? Он забывает что-то, чтобы тебе написать. – Чаруша посмотрела на Ярему. – Твой брат что-то забыл, чтобы написать тебе пять слов. Может, лицо матери. Может, твоё имя.

Ярема молчал.

– И ты хочешь, чтобы я его послушала, – сказала Чаруша.

– Хочу.

– Это стоит дорого.

– Сколько?

Она назвала цену. Ярема присвистнул. Это было почти всё, что у него оставалось от купцовых денег.

– Ты бы и правда купила себе дом в слободе, – сказал он.

– Мне не нужен дом в слободе, – сказала Чаруша. – Меня в слободу не пустят. Меня никуда не пустят. Мне нужно уехать из Марок. Далеко. За Свислу, за Порубежье, туда, где не знают, что такое отпевальщица. Для этого нужны деньги.

– Почему тебя выгнали?

– Не твоё дело.

– Ворона сказала – за то, что услышала не того.

Чаруша посмотрела на него своими светлыми, почти белыми глазами.

– Я послушала одну мёртвую девку для её отца, – сказала она наконец. – Отец хотел знать, где она спрятала приданое. А девка сказала мне, кто её утопил. Я сказала отцу. Отец пошёл к воеводе. А тот, кто утопил, оказался воеводин сотник. – Она дёрнула плечом. – Отца повесили за клевету. Меня хотели повесить за колдовство. Видишь? – Она коснулась шеи. – Верёвка порвалась. Гнилая была. Народ на площади закричал: знамение. Воеводе пришлось меня отпустить. Но в городе мне жить запретили.

– А сотник?

– Сотник жив. Ходит по площади. Здоровается со мной, если видит. – Чаруша улыбнулась своей злой улыбкой. – Иногда говорит: «Скучает по тебе Любава». Это та девка.

Ярема помолчал. Потом развязал кошель и высыпал на стол всё, что там было. Серебро и медь. Купцовы деньги, плату за девятнадцать дней пути, за Лисий лог, за двоих, которых он там положил.

– Хватит?

Чаруша посмотрела на монеты. Потом на него.

– Ты дурак, – сказала она. – Ты мог поторговаться.

– Мог.

– Почему не стал?

– Потому что мне надоело торговаться, – сказал Ярема. – Я торговался десять лет. Слушай брата.

Чаруша долго смотрела на него. Потом слезла с лежанки, подошла к столу и смахнула монеты в глиняный горшок. Горшок поставила под лежанку. Потом стала перебирать свечи, одну за другой, что-то бормоча себе под нос. Наконец выбрала одну – серую, толстую, неровную, будто её лепили руками, а не отливали в форме.

– Это с прахом, – сказала она. – С погоста. Я её три года держу. На такую зовут тех, кто далеко.

Она поставила свечу на середину стола, на глиняное блюдце. Потом взяла с полки нож и, не моргнув, полоснула себя по ладони. Кровь закапала на блюдце, вокруг свечи.

– А ты, – сказала она Яреме. – Дай руку.

– Зачем?

– Затем, что он твой брат, а не мой. Мне нужна его кровь. В тебе она тоже есть. Дай руку.

Ярема протянул правую руку. Чаруша покачала головой.

– Левую. Ту, что покалечена. На ней больше памяти.

Он протянул левую. Она взяла его за запястье, твёрдо, как берут лекари, и провела ножом по ладони, поперёк, неглубоко. Было почти не больно. Кровь Яремы смешалась с её кровью на блюдце.

– Теперь молчи, – сказала Чаруша. – Что бы ни было. Молчи и не задувай свечу. И мальчишку держи, чтобы не задул. Если задует – мы оба тут останемся. С тем, кто придёт.

Митко отступил к стене и прижался к ней спиной. Ярема кивнул.

Чаруша взяла с полки уголёк, подула на него – он вспыхнул красным, хотя огня в лачуге не было, – и поднесла к фитилю.

Свеча загорелась синим.

Пламя было маленькое, ровное, неподвижное, как нарисованное. От него не шло тепла. Наоборот – в лачуге стало холодно, сразу, будто кто-то распахнул дверь в зимнюю ночь. Изо рта у Яремы пошёл пар. На краю блюдца, там, где кровь подсыхала, проступил иней – белый, игольчатый, как на окне в крещенский мороз.

Чаруша сидела над свечой, закрыв глаза. Губы у неё шевелились беззвучно. Пальцы с порезанной ладони лежали на краю стола, и с них медленно стекала кровь, капля за каплей, и каждая капля, падая на доски, застывала красной бусиной.

Митко у стены перестал дышать. Ярема слышал, как стучит его собственное сердце – громко, гулко, как шаги мытаря на погосте.

Потом пламя дрогнуло. Не от ветра – ветра не было. Оно наклонилось, вытянулось в сторону Яремы, будто кто-то с той стороны пытался разглядеть его поближе. И Чаруша, не открывая глаз, сказала чужим голосом, низким, мужским, с той самой насмешливой растяжкой, которую Ярема не слышал десять лет:

– Ну здравствуй, младший.

Глава 5. Свеча и пепел

Ярема не ответил. Он помнил, что ему велели молчать, но дело было не в этом. Он просто не мог. Голос брата вошёл в него, как нож входит в масло, и всё, что он собирался сказать за эти два дня, – все вопросы, вся злость, все слова, которые он десять лет не говорил над могилой, – всё растаяло, и осталась одна пустота.

Чаруша сидела над свечой с закрытыми глазами. Лицо её было её лицом: острые скулы, тёмные неровные волосы, след верёвки на шее. Но выражение на нём было чужое. Брови чуть приподняты, уголок рта опущен, голова склонена набок. Так Данко смотрел на младшего брата, когда тот в очередной раз делал что-то глупое. Ярема не видел этого выражения десять лет, а узнал мгновенно.

– Можешь говорить, – сказал Данко губами отпевальщицы. – Она велела тебе молчать, чтобы ты не задул свечу от неожиданности. Но ты же не задуешь. Ты никогда ничего не делал от неожиданности. Ты сначала считаешь до десяти.

– До пяти, – хрипло сказал Ярема.

Чужое лицо усмехнулось.

– До пяти. Ладно. Я забыл. Я теперь много забываю. – Пауза. – Ты получил письмо.

– Получил.

– Долго шло. Вороны медленные.

– Мальчишка принёс. Митко. Он слышит ворон.

– Знаю. Я выбирал, кому отдать. Мне показали троих вестников в Марках. Один в Боровичах, старик, слепой. Одна в Заколодье, девка, но она бы продала Скраге. А этот – этот бы донёс. Он упрямый. Как ты.

Митко у стены тихо всхлипнул. Ярема не обернулся.

– Данко, – сказал он. – Что ты от меня хочешь?

– Я написал. Ты мне должен.

– Что я тебе должен?

Пламя свечи дрогнуло. Чаруша чуть качнулась на месте, как от удара.

– Этого я сказать не могу, – произнёс голос брата. Он стал тише. – На Торге закон: должник сам должен вспомнить свой долг. Или увидеть его записанным. Если я скажу тебе – это будет мой счёт, не твой. Понимаешь? Если я скажу, долг не будет принят.

– Тогда как я узнаю?

– Придёшь – узнаешь. Колодень. Мёрзлая ночь. Под крепостью, в выработках, там, где ты лежал. Там тонко. Там пройдёшь.

– Куда пройду?

– Ко мне. – Голос стал совсем тихий, почти шёпот. – Ярема. У меня мало времени. Свеча горит на её крови и на твоей, и это дорого стоит, и мне за каждое слово тоже платить. Так что слушай и не перебивай.

Ярема сжал кулаки. Порез на ладони открылся, и кровь закапала на пол.

– Слушаю.

– Скрага знает про тебя. Он держит мою запись. Не знаю как, но держит. Его ловчий нюхает мёртвых, он найдёт твой след. Не попадайся. Ему ты нужен живой, но это хуже, чем мёртвый. Понял?

– Понял.

– Возьми её с собой. Отпевальщицу. Одному тебе вниз не пройти, ты глухой. Ты всегда был глухой. – Короткий смешок, совсем как раньше. – Мальчишку тоже возьми. Вороны доведут до порога.

– Он ребёнок.

– Он вестник. Ему уже не стать ребёнком. Возьми.

– Данко...

– Не перебивай. Мёрзлая ночь – это когда Колодь встанет. В этом году рано. Через двадцать дней, может, через двадцать пять. Если опоздаешь...

Голос оборвался. Пламя свечи метнулось, сжалось до крошечной синей точки и снова распрямилось. Чаруша открыла рот и захрипела, будто её душили. Руки её вцепились в край стола.

– Данко! – крикнул Ярема.

– Если опоздаешь, – выдавил голос, хриплый, ломкий, – меня не будет. Совсем. Не мёртвого – никакого. И твой долг перейдёт на тебя. Целиком. С процентами.

– Что значит «никакого»?

– Безымянным. – Голос брата стал вдруг совсем другим, детским, испуганным. – Ярема, я не хочу безымянным. Ты не видел их. Ты не знаешь. Приходи. Пожалуйста. Ты же всегда за мной шёл. Иди и теперь.

Свеча вспыхнула высоко, на целую ладонь, ярко-синим, как молния. Митко вскрикнул. А потом пламя стало красным.

Обычным красным, жёлтым по краям, тёплым. И в лачуге потеплело, иней на блюдце потёк. Но Чаруша не открыла глаз. Она сидела так же, сжимая край стола, только голова её теперь была запрокинута, и лицо изменилось. Брови сошлись к переносице, губы растянулись. Это было уже не лицо Данко.

– Отпевальщица, – сказал из её рта другой голос. Девичий, высокий, сладкий, как патока. – Отпевальщица, а ты меня не позвала. Я ждала, ждала. А ты зовёшь чужих.

Ярема замер. Митко у стены прошептал:

– Это не он. Это другая.

– Любава, – сказала Чаруша своим голосом, сквозь стиснутые зубы. – Уходи. Я тебя не звала.

– А я пришла. Свеча горит, дверь открыта. – Сладкий голос засмеялся. – Ты мне должна, Чаруша. Ты сказала отцу. Ты сказала, и отца повесили. Если бы ты промолчала, отец бы жил. Ты мне отца должна.

– Я сказала правду.

– Правда дорого стоит. Плати.

Чаруша застонала. Её пальцы, вцепившиеся в стол, побелели. На шее, на старом шраме от верёвки, проступили красные пятна, будто верёвку снова затягивали. Ярема видел, как ей не хватает воздуха.

Он поднялся с чурбака. Свечу задувать нельзя – так сказано. Но что можно? Он не знал. Он не знал ничего об отпевальщицах, о свечах, о мёртвых девках, которые требуют долг. Он знал только, как держать меч и как считать монеты.

Он вспомнил, как Митко сыпал соль на мытаря.

– Митко, – сказал он. – Соль.

Мальчишка уже рылся в мешочке на поясе. Он вытащил щепоть серой дедовой соли и протянул Яреме. Ярема взял её, подошёл к столу и высыпал на блюдце, вокруг свечи, в лужу их общей крови.

Соль зашипела. Пламя дёрнулось. Сладкий голос взвизгнул.

– Ты не смеешь! Ты чужой! Ты не отпевальщик!

– Нет, – сказал Ярема. – Я наёмник. Я дорого стою. И мне эта девка нужна живой.

Он достал из-за пазухи бересту, письмо брата, и положил её на стол рядом со свечой. Он сам не знал, зачем. Просто почувствовал, что так надо, как чувствуют в бою, куда сейчас ударит противник.

Пламя свечи наклонилось к бересте. Кончик бересты почернел, потом вспыхнул. И в лачуге, на мгновение, все трое услышали другой голос – низкий, насмешливый, усталый:

– Пошла вон, девочка. Тут занято.

Сладкий голос оборвался, будто его перерезали. Чаруша обмякла и упала грудью на стол. Свеча погасла сама – не от ветра, не от дыхания, просто кончилась. Огарок был почти до самого блюдца.

В лачуге стало темно и тихо. Пахло палёной берестой и горелым воском. Ярема стоял над столом и слушал, как дышит Чаруша. Дышала она тяжело, со свистом, но дышала.

– Митко, – сказал он. – Огонь.

Мальчишка нашарил на полке огниво, высек искру, зажёг лучину. В свете лучины Ярема увидел, что на столе, рядом с погасшей свечой, лежит кусок бересты. Обгоревший с одного конца. Половина письма сгорела. Слова «Ты мне должен» остались. Знак крючков – тоже. А «Приходи к Колодню до Мёрзлой ночи» превратилось в пепел.

– Он сжёг, – сказал Митко. – Чтобы прогнать ту.

– Вижу.

– Но ты ведь помнишь? Куда идти?

– Помню.

Чаруша застонала и подняла голову. Лицо у неё было серое, глаза запали. На шее алел свежий рубец поверх старого. Она посмотрела на Ярему мутным взглядом.

– Ты высыпал соль, – сказала она.

– Высыпал.

– В кровь. На живую свечу. – Она закашлялась. – Тебе кто разрешил?

– Никто.

– Дурак. – Она вытерла рот рукавом. – Ты мог нас всех убить. Соль закрывает дверь. Наглухо. Если бы твой брат не вышел снова, она бы осталась тут. С нами. В закрытой комнате.

– Он вышел.

– Вышел, – согласилась Чаруша. Она помолчала, глядя на обгоревшую бересту. – Сильный он у тебя. Я такого не слышала давно. Он пробил ко мне через Любаву, а это тяжело. Это как идти против течения в половодье. Он себе много стоил, твой брат.

– Что значит «много стоил»?

– Значит, что на Торге за всё платят. За каждое слово, которое он тебе сказал. За каждый раз, когда толкнул пламя. – Она подняла на него свои светлые глаза. – Он что-то отдал, чтобы прогнать её. Не знаю что. Может, кусок памяти. Может, день своего срока.

Ярема сел на чурбак. Ноги снова были как чужие. Порез на левой ладони саднил.

– Он сказал «безымянным», – проговорил он. – Что это?

Чаруша не сразу ответила. Она взяла с полки глиняную кружку, плеснула в неё воды из бадейки, выпила в три глотка. Руки у неё тряслись так, что вода текла по подбородку.

– Мне бабка рассказывала, – сказала она наконец. – Она была отпевальщица, и её мать, и мать её матери. Мы из одного рода, нас в Вежине так и звали – Свечницы. Бабка говорила: когда человек умирает, он идёт к Меже. Это как река, только не с водой. Кто никому не должен и кому никто не должен, тот переходит сразу. Таких мало. Почти нет. У каждого хоть что-то остаётся.

– И куда они?

– Вниз. На Торг. Ждать, пока долг закроется. Обычно это быстро: живые сами платят, сами того не зная. Свечку поставят, помянут, вдове помогут, обиду простят – и долг закрыт. Мёртвый уходит за Межу. Но бывает, что долг большой. Такой, что сам не закроется. Тогда мёртвый служит. Год, пять, десять. Работает на Торге, пока не отработает. – Она поставила кружку. – А если срок вышел, а долг не принят... Тогда у мёртвого забирают имя.

– Как забирают?

– Не знаю как. Бабка не видела. Она видела только тех, кто остался без имени. Они иногда приходят на свечу, если зовут не того. Они не говорят. Они не помнят, кто они. Они не помнят даже, что были людьми. Бабка говорила, это как тень без человека. Ходит, ищет, к кому прицепиться. Не находит. И так всегда. – Чаруша помолчала. – За Межу им уже не перейти. Межа пускает только тех, у кого есть имя.