Долг перед мёртвым братом

– Опять.

– В прошлый раз была в боку. Теперь в плече. Тебе бы заплатки ставить, а не зашивать. – Савва вытер руки. – Комната есть одна, на чердаке. Горячей воды дам. Иглу дам. Нитки свои.

– Нитки есть, – сказала Чаруша. Это были её первые слова за три часа.

Савва посмотрел на неё внимательнее. Глаз его задержался на её шее, на двойном шраме.

– Отпевальщица, – сказал он. Не спросил.

Возчики за столом притихли. Приказчики в углу переглянулись. Старик у печи перекрестился.

– Отпевальщица, – сказала Чаруша. Подбородок её поднялся. – Выгонишь?

Савва помолчал.

– У меня в корчме, – сказал он громко, так, чтобы слышали все, – один закон. Кто платит, тот гость. Кто буянит, тот за порог. А кто кого слышит, живых или мёртвых, – мне дела нет. Моя бабка тоже слышала. Говорила, дед её из-под земли ругает, что она пиво разбавляет. – Он повернулся к Яреме. – Плати.

Ярема полез в кошель и вспомнил, что кошель пустой. Все деньги лежали в глиняном горшке у Чаруши в суме. Он посмотрел на неё. Чаруша, не говоря ни слова, вынула горшок, отсчитала несколько монет и положила на стойку.

– Это за комнату, за воду и за ужин на троих, – сказала она. – И за то, чтобы ты завтра забыл, что нас видел.

– Забыть дороже, – сказал Савва.

Чаруша положила ещё одну монету.

– Уже забыл, – сказал хозяин и сгрёб деньги.

На чердаке было тесно, пахло сеном и мышами. Под скатом крыши стояла широкая лавка, накрытая рогожей, сундук, на сундуке – плошка с жиром и фитилём. Савва принёс ведро горячей воды, чистую тряпку и кружку крепкой хлебной водки. Водку поставил перед Яремой, посмотрел на него своим глазом и ушёл.

Чаруша зажгла плошку. Потом открыла суму, порылась в ней и вынула кожаный свёрток. В свёртке были иглы – длинные, кривые, разные, – и моток толстой вощёной нити.

– Снимай рубаху, – сказала она.

Ярема снял. Это было непросто: рубаха присохла к ране, и пришлось отмачивать её водой. Митко сидел на сундуке и смотрел, раскрыв рот. Когда рубаху наконец отлепили, мальчишка присвистнул.

– Ого. Как будто волк кусал.

– Крючок, – сказала Чаруша. Она промыла рану тряпкой, смоченной в водке. Ярема стиснул зубы. – Зазубренный. Чтобы рвал, а не резал. Ловчие такими кнутами подсекают беглых. Чтобы потом не убежали – рука не поднимется.

– У меня поднимется.

– Посмотрим. – Она вдела нить в иглу. – Не дёргайся.

Шила она быстро, ловко, стежок к стежку, будто штопала мешок. Ярема смотрел в стену и считал стежки. На одиннадцатом не выдержал:

– Где научилась?

– Саваны шила. – Чаруша не подняла головы. – Отпевальщица не только слушает. Она и обмывает, и одевает, и шьёт. Бабка меня с семи лет сажала. Сначала на тряпках училась, потом на покойниках. Покойники не дёргаются. Не то что ты.

– Я не дёргаюсь.

– Дёргаешься. Плечом. Каждый раз, когда игла входит.

Ярема перестал дёргаться. Двенадцатый стежок. Тринадцатый.

– Отпевальщица, – сказал он. – Там, на плотине. Ты сказала, что тонешь каждую ночь. С тех пор, как вешали.

Игла замерла на мгновение. Потом пошла дальше.

– Сказала.

– Почему тонешь, если вешали?

Чаруша долго молчала. Четырнадцатый стежок. Пятнадцатый.

– Потому что, когда я висела, я видела Любаву, – сказала она наконец. – Ту девку, которую утопили. Верёвка ещё не порвалась, я задыхалась, и я видела реку. Под водой. Её глазами. Как она шла на дно. Как вода заливала рот. Я была в ней. – Игла вошла в кожу резко, Ярема поморщился. – А потом верёвка лопнула, и я упала на помост. Но с тех пор, как засну, – я снова там. В воде. С ней.

– Это она тебя держит?

– Может быть. Может, я сама себя держу. – Чаруша затянула узел и откусила нитку. – Готово. Двадцать два стежка. Не мочи три дня. Не поднимай тяжёлое.

– Тебя, например.

Она подняла на него глаза – и Ярема увидел, что она почти улыбается.

– Меня в первую очередь, – сказала Чаруша. – Я тяжёлая. У меня кости из свинца.

Митко засмеялся. Ярема тоже усмехнулся – впервые за много дней.

Она сложила иглы обратно в кожаный свёрток. Руки у неё больше не дрожали – только когда она коснулась нитки, Ярема заметил, что пальцы её всё ещё в засохшей крови, его и её.

– Ты бы тоже руку перевязала, – сказал он.

– Перевяжу.

– Сейчас. Я видел, как ты её на столе держала. Кровь шла.

Чаруша посмотрела на свою ладонь, будто увидела её впервые. Потом молча оторвала полосу от чистой тряпки, которую принёс Савва, и замотала порез. Ярема смотрел, как она затягивает узел зубами.

– Бабка твоя тоже так делала? – спросил он. – Резала руку на каждую свечу?

– Каждый раз. – Чаруша показала ему ладонь, и под свежей повязкой он увидел десятки старых белых шрамов, крест-накрест, как штриховка на карте. – Свеча ест кровь. Без крови мёртвые не слышат. Им нужно что-то тёплое, чтобы найти дорогу.

Внизу, в корчме, загремели миски, запахло щами. Савва крикнул снизу, что ужин готов. Они спустились. Возчики уже ушли спать в конюшню, к своим бочкам, старик-странник дремал у печи, сидя, опершись на посох. Только приказчики в углу всё сидели над своим мёдом. Ярема сел так, чтобы видеть их, спиной к стене.

Щи были горячие, жирные, с капустой и салом. Митко ел, обжигаясь, не поднимая головы. Чаруша ела медленно, как будто через силу. Ярема съел свою миску в несколько минут, потом попросил хлеба и съел ещё.

– Бусел, – сказала Чаруша, когда Митко ушёл к печи греться и задремал там рядом со стариком. – Ты обещал не врать.

– Обещал.

– Тогда расскажи мне про Колодень. Всё, что помнишь. По порядку.

– Зачем?

– Затем, что твой брат сказал: в выработках, там, где ты лежал. А ловчий сказал: мёртвые врут. Я хочу понять, кто врёт. Мне нужно знать, что было.

Ярема долго смотрел в пустую миску.

– Нас наняли весной, – начал он. – Серую роту. Сто двадцать человек, капитан Будимир Кос. Скрага тогда ещё не был хозяином Вежина. У него было Заколодье и крепость Колодень на реке. Он воевал с Брячиславом, с соседом. Брячислав шёл на Колодень с тысячей. У Скраги своих людей было сотни три, и все в поле. Он попросил роту подержать крепость, пока не придёт с подмогой. Сказал – месяц. Обещал двойное жалованье.

– Пришёл?

– Нет. – Ярема покрутил миску. – Мы держали сорок три дня. Брячислав взял крепость в кольцо. Пушек у него не было, только тараны и лестницы. Мы отбили шесть приступов. На тридцатый день кончилась еда. Ели коней, потом собак, потом ремни. Капитан посылал гонцов к Скраге через реку. Ни один не вернулся.

– Дальше.

– На сорок третий день ворота открыли изнутри. Ночью. – Ярема сжал пальцы. – Кто открыл, я не знаю. Гнат говорил потом – кто-то из наших, кого купили. Брячислав вошёл во двор. Резня была. Капитан собрал тех, кто остался, человек тридцать, и мы ушли в выработки. Под крепостью есть старые соляные копи, ещё дедовские. Там лабиринт. Капитан знал, что есть лаз на реку, ниже по течению. Мы шли туда.

– Ты был ранен.

– Во дворе. Копьём под рёбра. Вот тут. – Он показал на левый бок, где под рубахой был старый шрам, широкий, звездой. – Данко меня тащил. Сначала я шёл сам, потом не мог. Он нёс.

– Дальше.

– Дальше... – Ярема замолчал.

Чаруша ждала.

– Дальше темнота, – сказал он. – Соль. Факел. Холодно. Брат говорит что-то. А потом – телега Гната. Через неделю.

– Неделю?

– Гнат так говорил. Я был в лихорадке. Он меня подобрал на берегу Колоди, у лаза. Одного. Данко рядом не было.

Чаруша помолчала. Потом взяла его левую руку – трёхпалую, с порезом – и положила на стол ладонью вверх. Провела пальцем по линиям.

– Странно, – сказала она.

– Что?

– Ты всё помнишь подробно. Сорок три дня – помнишь. Шесть приступов – помнишь. Что ели – помнишь. Даже как звали гонцов, наверное, помнишь.

– Помню. Ванька Гусь и Семён Плетень.

– Вот. – Она постучала пальцем по его ладони. – А потом – дыра. Не туман, не обрывки, как бывает в лихорадке. Чистая дыра. Будто вырезали ножом. Так не забывают от болезни, Бусел. Так забывают, когда память отдали.

– Кому?

– Тому, кому твой брат что-то обещал. – Чаруша отпустила его руку. – Ты помнишь его голос, «я договорюсь». Это край дыры. Как обрывок нитки, где отрезали. Если потянуть за него, может, вытянется ещё.

– Как потянуть?

– Не знаю. Может, когда придём туда, на место. Место держит память лучше, чем голова.

У печи вдруг вскрикнул Митко. Ярема вскочил, опрокинув лавку. Приказчики в углу вздрогнули. Старик-странник открыл глаза.

Митко сидел на полу у печи и тёр лицо обеими руками. Он не проснулся до конца – глаза его были открыты, но смотрели куда-то мимо, в огонь.

– Он тут был, – сказал мальчишка. – Он тут сидел.

– Кто? – Ярема присел рядом, взял его за плечи.

– Брат твой. Во сне. Он сидел на лавке рядом и грел руки у печки. Только руки у него не грелись. Он сказал – холодно мне, малой, десять лет холодно.

Чаруша подошла и села на корточки с другой стороны. Она взяла Митко за подбородок, как тогда, в лачуге, и повернула его лицо к свету. Белое пятнышко на виске стало ярче, почти светилось.

– Что он ещё сказал? – спросила она тихо.

– Сказал... – Митко моргнул, и взгляд его стал осмысленнее. – Сказал: передай брату, пусть не продаёт тень. Ни за какие деньги. Сказал: тень – это то, чем платят за дорогу назад. Без тени не вернёшься. – Мальчишка поёжился. – А ещё он сказал, что ему стыдно.

– За что? – спросил Ярема.

– Не сказал. Сказал только: стыдно мне, малой. Перед ним стыдно. А потом встал и ушёл в печку. Прямо в огонь. И я проснулся.

Ярема медленно отпустил его плечи. Он посмотрел вниз, на пол, на свою тень, которую отбрасывал огонь из печи. Тень лежала на досках, большая, чёрная, сутулая. И с одного края, со стороны левой руки, не хватало чего-то. Будто там, где должны были быть тени двух пальцев, которых у него и так не было, не хватало ещё и куска ладони.

Чаруша тоже это увидела. Она ничего не сказала, только сжала губы.

– Тень, – сказал Ярема. – Собака откусила. На плотине.

– Я видела, – сказала Чаруша. – Немного. На краю. Это заживает, если не трогать. Если они больше не укусят.

– А если укусят?

– Тогда не заживёт. – Она встала и отряхнула колени. – Бусел, иди спать. Ты две ночи не спал. Я посижу.

– Ты тоже не спала.

– Я привыкла. Я с мёртвыми сижу ночами с детства. – Она кивнула на лестницу на чердак. – Иди. И мальчишку забери. Ему у печки сны дурные.

Ярема поднял Митко – тот был лёгкий, как охапка хвороста, – и понёс наверх. На лестнице оглянулся. Чаруша села за стол, спиной к стене, там, где сидел он, и положила перед собой нож. Приказчики в углу поднялись, бросили на стол монеты и ушли, не глядя на неё. Старик-странник снова закрыл глаза.

На чердаке Ярема уложил Митко на лавку, укрыл плащом. Сам лёг на полу, на рогоже. Плечо ныло. Сон не шёл.

«Стыдно мне перед ним».

Что могло быть стыдно Данко? Данко, который никогда ничего не стыдился. Который занимал у капитана и не отдавал. Который в шестнадцать лет увёл у мельника из Кленовца дочь на сеновал, а на следующий день как ни в чём не бывало пришёл к нему же молоть зерно. Который смеялся над всем – над смертью, над голодом, над Скрагой, над младшим братом.

«Ему нужна твоя жизнь, Бусел. Мёртвые всегда хотят одного – снова жить».

Ярема лежал и смотрел в темноту под крышей. Внизу тихо потрескивала печь. Где-то на дворе всхрапнула пегая кобыла. А потом, совсем близко, за стеной, на ветке одной из трёх верб, хрипло, один раз, каркнула ворона.

Митко на лавке пробормотал во сне:

– Она говорит, внизу люди. Двое. Приказчики. Они не спать ушли. Они ушли на Вежинскую дорогу. Пешком. Быстро.

Ярема сел.

– Куда?

– Вороны говорят, – Митко зевнул, не открывая глаз, – к ловчему. Сказать, где ты.

Ярема поднялся, нашарил в темноте меч. Потом остановился. До Вежина пешком – полдня. Ловчий будет здесь к полудню, не раньше. Даже если с собаками.

Он лёг обратно.

– Пусть идут, – сказал он в темноту. – Мы уйдём на рассвете. В Мокшу.

– Угу, – сказал Митко сквозь сон.

Ярема закрыл глаза. Он думал, что не заснёт, но заснул сразу, как упал в колодец. И ему ничего не снилось. Совсем ничего. Только темнота, и в темноте – холодно.

Разбудил его Савва. Было ещё темно, только в слуховом окне серело. Хозяин стоял на лестнице с плошкой в руке и смотрел на Ярему своим единственным глазом.

– Вставай, Бусел. Отпевальщица твоя сказала, вы до света уходите. Я вам в дорогу собрал.

Внизу на столе лежал узел: хлеб, кусок варёной солонины, луковицы, мешочек пшена, фляга с водкой. Рядом стояли старые сапоги, детские, но крепкие, с подбитыми каблуками. Митко увидел их и замер.

– Это сына моего, – сказал Савва, не глядя на мальчишку. – Вырос он. В Боровичах теперь, при солеварне. Ему не надо.

– Сколько? – спросила Чаруша, потянувшись к суме.

– Нисколько, – сказал Савва. – Я Буселам должен. Старшему. Он меня под Ольшанами из-под разорванной пищали вытащил, когда я там без глаза лежал. На себе нёс полверсты. Я ему так и не отдал. Не успел. – Хозяин помолчал. – Значит, младшему отдам. Так по-людски.

Ярема посмотрел на него. Он не знал этой истории. Данко никогда не рассказывал.

– Он тебе ничего не говорил? – спросил Савва. – Брат твой?

– Нет.

– Ну, на него похоже. Он про своё хорошее никогда не говорил. Только про плохое, и то со смехом. – Савва поставил плошку на стол. – Куда идёте, не спрашиваю. Но если в Мокшу, то на Чёрной протоке перевоз держит Гнат Стрижак. Ваш, ротный. Обозный. Он там пятый год. Скажи, что от меня, – может, не прогонит.

Ярема долго молчал. Гнат. Человек, который вёз его на телеге неделю. Человек, который сказал ему, что тело брата нашли у входа в выработки. Он не видел Гната девять лет.

– Спасибо, Савва.

– Не за что. – Хозяин отвернулся к печи. – Идите. Приказчики те, что ночью ушли, – не мои. Я их не знаю. Если кто спросит, я вас не видел. Отпевальщица заплатила.

Они вышли во двор. Небо на востоке наливалось бледной зеленью. Митко шёл в новых сапогах, высоко поднимая ноги, как журавль, и всё время смотрел вниз, на свои ноги. Чаруша шла рядом с Яремой и молчала. У ворот она остановилась и посмотрела на три вербы.

– Он и тут успел, – сказала она.

– Кто?

– Твой брат. Должник у него в каждой корчме. – Она покачала головой. – Только должники все – ему. А не он.

Ярема ничего не ответил. На верхушке средней вербы сидела ворона с белым пером в крыле. Когда они вышли на просёлок, она снялась и полетела на северо-восток, к болотам.

Глава 8. Долговая яма

Сычи стояли на краю болот, на последнем сухом пригорке перед Мокшей. Двадцать дворов, обнесённых общим тыном, церквушка без колокола, кладбище за огородами. Дальше начинались топи: кочки, ржавая вода, чахлые берёзки, туман над окнами трясины. Дорога в Сычах кончалась. Дальше, на Чёрную протоку, к перевозу, шла только гать, и по гати надо было идти полдня.

Они пришли в Сычи под вечер второго дня после «Трёх верб». Ярема рассчитывал переночевать, купить еды и выйти на гать утром. Но уже у ворот понял, что ночевать здесь будет непросто.

Ворота были закрыты, хотя солнце ещё не село. На тыну, над воротами, висели пучки чертополоха и связки луковой шелухи. Под каждым пучком был вбит железный гвоздь. У ворот, снаружи, стоял мужик с вилами, а за тыном, во дворе ближней избы, слышался бабий плач.

– Чего надо? – крикнул мужик с вилами. Голос у него был испуганный.

– Ночлег, – сказал Ярема. – Заплатим.

– Нету ночлега. Уходите.

– Темнеет. Куда нам идти? На гать в темноте?

– Хоть к лешему. – Мужик перехватил вилы поудобнее. – Нынче нельзя. Нынче его ночь.

– Чья?

Мужик не ответил. Он смотрел мимо Яремы, на Чарушу, и лицо у него менялось. Сначала было испуганное. Потом – недоверчивое. Потом – отчаянное.

– Ты, – сказал он Чаруше. – Ты отпевальщица? Шея у тебя... Мне кум рассказывал, в Вежине отпевальщицу вешали, а верёвка порвалась.

Чаруша молчала.

– Отпевальщица, – сказал Ярема. – А что?

Мужик опустил вилы. Потом повернулся и закричал через тын:

– Кузьма! Кузьма, отпирай! Отпевальщица пришла!

Их впустили. Через несколько минут вокруг них стояла вся деревня – мужики, бабы, дети, старики, человек шестьдесят. Все смотрели на Чарушу. Ярема видел в их глазах страх, отвращение и надежду, перемешанные так, что не разберёшь, чего больше. Так смотрят на лекаря, который пришёл резать ногу.

Староста, Кузьма Лобода, был невысокий, крепкий, лысый мужик лет пятидесяти, с бородой лопатой. Он вышел вперёд, сдёрнул шапку и поклонился Чаруше в пояс. Ярема даже удивился. Отпевальщицам не кланялись.

– Добрая женщина, – сказал староста. – Помоги. Заплатим, что скажешь. Всем миром соберём.

– Что у вас? – спросила Чаруша. Голос у неё был ровный, холодный.

Староста замялся. Оглянулся на мужиков. Мужики опустили глаза.

– Мертвец у нас, – сказал наконец Кузьма. – Ходит.

– Кто?

– Мельник наш. Онисим Гречко. Третий год как помер. А ходит с первой зимы. Как начнутся морозы – так и ходит. Каждую седьмую ночь. Нынче седьмая.

– Что делает?

– Стучит. – Староста сглотнул. – Ходит от избы к избе и стучит в окна. В каждое. И спрашивает: «Где моё?» А кому постучит три раза, у того в доме кто-нибудь заболевает. Прошлой зимой у Фёдоровых ребёнок помер. У Карповых – корова. У Марфы Сухой муж ослеп.

– Чего он хочет?

– Того... – Кузьма снова оглянулся. – Того мы не знаем.

Чаруша посмотрела на него долгим взглядом. Потом обвела глазами толпу. Ярема видел, как люди под этим взглядом опускали головы, отворачивались, переминались.

– Знаете, – сказала она. – Все знаете. Иначе бы не держали яму.

– Какую яму? – спросил Ярема.

Никто не ответил. Чаруша повернулась к нему.

– У них яма на кладбище, – сказала она. – Долговая. Я по запаху слышу. Так делают в глухих местах, когда мертвец ходит за долгом. Роют яму у его могилы, кладут туда хлеб, соль, вещи – чтобы откупиться. Чтобы брал из ямы, а не из дома. Только это не помогает. Мёртвым не нужен хлеб. – Она снова посмотрела на старосту. – Покажи.

Ярема отвёл её в сторону, к колодцу, пока мужики спорили, кому идти первым.

– Ты ведь можешь отказаться, – сказал он тихо. – Тебе за это не заплатят столько, сколько ты стоишь. И тебя тут не любят. Посмотри на них.

Чаруша посмотрела. Бабы у плетня жались друг к другу, крестились и шептались, не сводя с неё глаз.

– Не любят, – согласилась она. – Нигде не любят. Это ничего. Мертвецу всё равно, любят меня или нет. Он ходит, потому что ему холодно. Мне его жалко.

– Мертвеца?

– Мертвеца, – сказала Чаруша. – Живые сами себе помогут. А мёртвым никто, кроме нас.

Она вернулась к старосте. Ярема постоял у колодца ещё немного, глядя в чёрную воду на дне сруба. Он думал, что в Марках каждый второй за пять лет смуты остался кому-то должен, и каждый второй – кому-то не отдал. Если все они ходят, то по ночам в деревнях должно быть тесно от мёртвых.

А может, так оно и было. Просто живые научились не слышать стук в окно.

Кладбище было за огородами, на пригорке, у самого края топи. Яма оказалась у крайней могилы, под старой ольхой. Неглубокая, в рост человека, обложенная по краям дёрном. На дне лежали караваи – свежие, вчерашние и совсем старые, заплесневелые, превратившиеся в зелёную кашу. Мешочки с солью. Полотенца. Чей-то нательный крест. Детские бусы. Монеты.

– Всё не берёт, – сказал староста шёпотом. – Как лежало, так и лежит.

– Конечно, не берёт, – сказала Чаруша. – Это не его.

Она подошла к могиле. Крест на ней был дубовый, добротный, с резной крышей. На кресте вырезано: «Онисим Гречко, мельник. Кормил». Ярема удивился последнему слову. Обычно на крестах писали «упокой» или «помилуй».

– Кто резал? – спросила Чаруша.

– Дочка его, – сказал староста. – Ганна. Она в избе у мельницы живёт, одна. Мы ей помогаем.

– Помогаете, – повторила Чаруша. И Ярема услышал в её голосе то же, что в голосе мытаря на погосте, когда тот смеялся: скрип льда под ногой.

Она достала из сумы свечу. Не серую, с прахом, а обычную, жёлтую, восковую. Поставила её на крест, на перекладину, и зажгла от огнива. Пламя загорелось ровно, обычным жёлтым светом. Чаруша закрыла глаза и долго стояла молча.

Солнце село. Над болотом поднимался туман. Мужики и бабы, пришедшие следом, стояли у кладбищенской ограды и не подходили ближе. Митко стоял рядом с Яремой и держал его за пояс.

– Вороны молчат, – прошептал мальчишка. – Совсем. Все улетели.

– Почему?

– Не знаю. Они улетают, когда кто-то сейчас придёт. Кто не ихний.

Чаруша открыла глаза.

– Он скоро будет, – сказала она. – Я его слышу. Он злой. Но не на вас. Он злой на себя. – Она повернулась к старосте. – Расскажи мне про мор. Про голодный год.

Кузьма побелел.

– Откуда ты...

– Расскажи. Или я расскажу сама. Тогда уж не обессудь.

Староста долго молчал. Мужики у ограды переглядывались. Наконец вперёд вышла старуха – маленькая, сгорбленная, в чёрном платке, – и сказала скрипучим голосом:

– Расскажу я. Мне уже не стыдно, я помирать скоро.

Её звали бабка Фотинья. Она говорила медленно, с остановками, и все слушали молча.

Четыре года назад, сказала она, в Сычах был голод. Летом прошёл Скрагин отряд, забрал всё зерно в казну – недоимку за прошлые годы. А осенью град побил то, что осталось. К зиме в деревне ели кору. Дети пухли. Старики умирали.

У мельника Онисима было зерно. Немного – он был не богатый, мельница маленькая. Но он прятал своё, засыпал в бочки и закопал под полом, пока Скрагины ходили. И зимой, когда дети стали пухнуть, Онисим открыл свои бочки. Он раздал зерно – всё, до последнего зёрнышка, – на двадцать дворов. Каждому по мере. Он сказал: отдадите, когда сможете. С урожая. Без лихвы.

Деревня пережила зиму. Ни один ребёнок больше не помер.

А весной Онисим простудился, когда чинил колесо в ледяной воде, и умер за три дня. Осталась дочь, Ганна, ей было шестнадцать.

– А долг? – спросил Ярема, хотя уже знал ответ.

Бабка Фотинья посмотрела на него выцветшими глазами.

– А долг никто не отдал, – сказала она. – Онисим помер, расписок не было, он на слово давал. Ганна девка тихая, не просила. А мы... – Старуха замолчала, потом махнула рукой. – Мы решили – ну, помер же. Кому отдавать? Девке? Девка одна, ей много не надо. Поможем, если что. Дров подкинем. Хлебушка.

– Помогаете, – снова сказала Чаруша.

– Помогаем, – кивнула бабка. – Как подачку. А долг-то не отдали. Ни один двор. Двадцать мер зерна, Онисимова мера, своей рукой насыпанная. Ни один.

У ограды кто-то из баб заплакал. Мужики стояли, опустив головы.

– Так ведь не было зерна, – сказал кто-то из толпы, молодой, злой голос. – Скрагины опять прошли! Каждый год проходят! Откуда нам двадцать мер?

– Не в зерне дело, – сказала Чаруша.

– А в чём?

Чаруша не успела ответить.

Туман над болотом вдруг двинулся. Не так, как движется туман под ветром, – а разом, весь, будто его толкнули. Он пополз к кладбищу, перевалил через ограду, мимо людей, которые отшатнулись и закрестились. Он подполз к могиле мельника и встал над ней. И из тумана вышел человек.

Он был совсем не страшный. Это первое, что поразило Ярему. Невысокий, плотный, в мучной рубахе до колен, подпоясанной верёвкой. Лицо круглое, бородатое, с добрыми морщинками у глаз. Только кожа серая, как пепел, и с бороды капала вода. И глаза – глаза были пустые, как два колодца.

Мельник Онисим посмотрел на яму. На хлеб, на соль, на монеты, на детские бусы. И покачал головой.

– Не моё, – сказал он. Голос был хриплый, сырой, будто говорил человек, наглотавшийся воды. – Где моё?

Толпа у ограды отхлынула назад. Кто-то побежал. Староста Кузьма стоял, вцепившись в шапку, и не мог пошевелиться.

Чаруша шагнула вперёд.

– Онисим Гречко, – сказала она. – Я отпевальщица. Я тебя слышу.

Мертвец медленно повернул к ней голову.

– Слышишь, – повторил он. – Давно меня никто не слышал. Они не слышат. Я стучу, стучу. Они кладут хлеб в яму. Зачем мне хлеб? Я хлеб раздал.

– Знаю. Чего ты хочешь?

Мертвец долго молчал. Вода капала с бороды на мучную рубаху и не оставляла пятен.

– Хочу, чтоб сказали, – произнёс он наконец. – Хоть раз. Хоть один из них. Что взяли. Что должны. Не отдали – ладно. Не могли – ладно. Скрагины каждый год ходят, я знаю. Но хоть бы сказали. А то – будто не было. Будто я им ничего не давал. Будто я сам помер, а зерно само выросло у них в сусеках. – Голос его стал громче. – Ганна моя у них – как приблудная. Подачки носят. Дрова кидают через забор. А в глаза не глядят. Будто она им чужая. А она моя. И зерно было моё.