Долг перед мёртвым братом

– Ярема, – позвал сверху Митко. – Ты там живой?

– Живой.

– Вылезай. Тут на кресте что-то.

Ярема вылез. Руки у него были в глине, и он вытер их о штаны. Митко стоял у креста и показывал пальцем.

Под выжженными буквами, под словом «РОТА», кто-то нацарапал новый знак. Два крючка, сцепленные друг с другом. Царапины были свежие: дерево внутри светлое, без серого налёта. Знак был сделан не ножом. Слишком неровные края, слишком глубоко. Так царапают ногтем. Или костью.

Ярема положил ладонь на знак. Дерево было холодное.

– Он здесь был, – сказал Митко тихо.

– Кто?

– Ну... он. Брат твой. – Мальчишка не смотрел на него. – Вороны говорят, он вылез в ночь на Покров. Выбил крышку и вылез. Посидел на краю. Нацарапал знак. Потом ушёл в туман.

– Куда?

– Не знают. Вниз.

– Куда вниз?

– Они так говорят. «Вниз». Я не знаю, что это.

Ярема снял ладонь с креста. Солнце клонилось к закату, и тени от крестов вытягивались длинными чёрными полосами по жухлой траве. Вороны сидели неподвижно.

– Кто ещё приходил? – спросил он.

– В смысле?

– После него. Кто приходил к могиле?

Митко прислушался. Ворона на ближнем кресте, та, с белым пером, переступила лапами и хрипло каркнула один раз.

– Приходили люди, – сказал Митко. – Трое. Три дня назад. С собаками. Собаки смотрели в яму и выли. Один человек спускался вниз. Высокий, в рыжем плаще. Он ничего не взял. Он только понюхал гроб.

– Понюхал?

– Ну да. Как собака. Нагнулся и понюхал. А потом сказал: «Ушёл. Позовёт брата». И они уехали.

Ярема сжал зубы. Высокий в рыжем плаще. Ржа – это и есть рыжий цвет, ржавчина. Кирей Ржа, ловчий воеводы Скраги. Он был здесь три дня назад. Он знал, что Данко вылез из гроба, раньше, чем узнал Ярема. Он знал, что Данко позовёт брата.

– Почему он тебя не забрал? – спросил Ярема. – Если ты тут ночуешь?

– А я спрятался. В сторожке, под полом. Там лаз есть, дед Евсей его вырыл, от воеводиных сборщиков. – Митко помолчал. – Собаки меня не учуяли. Они странные, собаки эти. Они не нюхают землю. Они нюхают воздух. Как будто ищут не след, а... ну, не знаю. Что-то другое.

Пока не стемнело, Ярема зашёл в сторожку. Внутри пахло мышами и старой золой. Крыша провалилась над печью, и печь стояла под открытым небом, засыпанная листьями. В углу была лежанка, на ней – тряпьё, которое Митко, видно, сгрёб в гнездо. На стене, у двери, висела доска, вся в зарубках.

– Это дед Евсей считал, – сказал Митко. – Кого хоронил. Каждая зарубка – один.

Зарубок было много, сотни. Они шли рядами, и некоторые ряды были перечёркнуты наискось – целыми десятками. Ярема провёл пальцем по доске.

– Мор, – сказал Митко. – И смута. Он говорил, в смуту по шесть в день носили.

Ниже, отдельно от рядов, на доске было вырезано десять коротких чёрточек, а над ними – что-то вроде крючка. Неуклюжего, одинокого.

– А это?

– Это про твоего. – Митко шмыгнул носом. – Дед каждый год на Покров ходил к берёзе и клал на могилу камень с солью. И чёрточку резал. Я спрашивал, зачем. Он сказал: этот лежит неспокойно, он должник. Или ему должны. Сказал, гроб у него гудит, если ухо приложить. Я не верил. Он меня один раз водил, я приложил – ничего не гудит.

– А дед слышал?

– Дед говорил – слышит. Он старый был, может, у него в ушах гудело.

Ярема долго смотрел на десять чёрточек. Он вдруг вспомнил то, что забыл начисто. Тот день, дождь, глину. Как они со стариком опускали гроб на верёвках, и Евсей, мокрый до нитки, выпрямился, утёр бороду и сказал: «Лёгкий у тебя брат, сынок. Ты точно его положил? Не пустой ли?» А Ярема, ещё больной, с незажившей раной, схватил старика за грудки и чуть не ударил. Евсей не испугался. Он только посмотрел на него и сказал: «Ну, ну. Положил, значит, положил. Я так, по-стариковски».

Ярема тогда отпустил его и не извинился. А потом уехал и десять лет не возвращался. А старик десять лет клал на могилу соль.

– Он хороший был, дед Евсей, – сказал Митко, будто прочитал его мысли.

– Хороший, – сказал Ярема. Он вынул из кошеля монету, серебряную, одну из тех, что вытряс из купцова сапога, и положил на печь, под листья. Митко посмотрел на него с удивлением.

– Это зачем? Дед же помер.

– Я ему должен, – сказал Ярема. – За соль.

Он сказал и сам испугался этого слова. Оно вышло легко, будто давно лежало на языке.

Солнце село. Небо над оврагом стало зелёным, потом серым. С ручья потянуло холодом. И вдруг Ярема заметил, что вороны на крестах сидят уже не в сумерках, а в тумане.

Туман поднимался от земли. Не от ручья, не из оврага – от самих могил. Он выползал из трещин в глине, из-под упавших крестов, из разрытой ямы под берёзой. Он был белый, плотный, как овечья шерсть, и стелился низко, по колено. Он не двигался по ветру. Ветра не было. Он двигался сам.

– Ярема, – сказал Митко, и голос у него был другой, тонкий. – Надо уходить. В сторожку.

– Почему?

– Вороны говорят. Надо уходить. Сейчас.

Ярема не двинулся. Он смотрел на туман. Туман подполз к его сапогам и остановился, будто наткнулся на стену. Потом обтёк его справа и слева и пошёл дальше. А там, где он прошёл, в жухлой траве появились следы.

Это были не следы ног. Это были вмятины, как будто кто-то тяжёлый ступал по земле, но ступни у него не было – только круглая, ровная, гладкая вмятина. Одна. Вторая. Третья. Они шли от разрытой могилы к воротам погоста, мимо Яремы, совсем рядом.

И Ярема услышал шаги.

Глухие, мерные, будто кто-то бил в землю обмотанным в тряпку молотом. Тук. Тук. Тук. Шаги шли мимо, и Ярема ничего не видел, кроме тумана и вмятин, но чувствовал – как чувствуют чужой взгляд в спину, – что совсем рядом с ним идёт кто-то очень большой и очень холодный.

Ярема положил руку на меч.

– Не надо, – прошептал Митко. – Не надо, Ярема. Он не за тобой. Он идёт к Евсею. Он каждую ночь ходит. Вороны говорят, он залог ищет.

– Какой залог?

– Не знаю. Пожалуйста. Пойдём.

Шаги удалились к воротам. Туман клубился там, у сторожки, над свежей могилой старого Евсея, где Митко с бабами из Ольшан ставил крест. Ярема видел, как туман сгустился над этой могилой, и как крест на ней качнулся, хотя ветра по-прежнему не было.

Ярема медленно вынул меч. Клинок вышел из ножен тихо – он сам точил его каждое утро десять лет и смазывал салом. В тумане сталь блеснула тускло, как рыбья чешуя.

– Ярема, – снова сказал Митко. – Не надо.

– Он там. У сторожки. Куда ты меня звал прятаться.

Митко замолчал. Ярема слышал, как он дышит – часто, сипло.

– Тогда что делать? – спросил мальчишка.

– Ждать.

Они ждали. Туман стоял. Шагов больше не было. Над могилой Евсея крест перестал качаться. Вороны на крестах сидели, нахохлившись, и молчали. И Ярема понял, что больше не может стоять и ждать, как не мог никогда. Это всегда было делом Данко – ждать, хитрить, говорить. Его делом было идти.

Он пошёл к воротам. Туман расступался перед ним, неохотно, как вода перед веслом. Митко вцепился ему в рукав и пошёл следом.

У могилы старого Евсея никого не было. Только земля на ней была вспучена, как от крота, и посередине, у самого креста, лежало что-то маленькое и блестящее. Ярема нагнулся и поднял. Это была медная монета. Старая, стёртая, с дыркой посередине – такие клали покойникам на глаза в здешних краях.

– Он её не взял, – прошептал Митко. – Залог не взял.

– Почему?

– Потому что ты подошёл.

И тогда за спиной у Яремы, у разрытой могилы под берёзой, раздался звук. Не шаги. Голос. Глухой, низкий, без выражения, будто говорил не человек, а пустая бочка.

– Бусел, – сказал голос. – Ярема Бусел. Подойди. Отдай залог.

Ярема медленно обернулся.

Туман над могилой брата стоял столбом, выше человеческого роста, выше берёзы. И в этом столбе было что-то – огромное, серое, без лица.

Глава 3. Мытарь

Оно не имело лица. Это было первое, что Ярема понял, и понял не глазами. Глазами он видел только серую громаду в тумане, похожую на человека, обмотанного мокрой холстиной с головы до ног. Плечи – широкие, покатые. Руки – длинные, до колен. Голова – круглая и гладкая, как валун на дне реки. Но там, где у человека бывает лицо, не было ничего. Ни впадин для глаз, ни носа, ни рта. Только серая ткань, натянутая туго, как на барабане.

А голос шёл оттуда всё равно.

– Бусел, – повторило оно. – Отдай залог. Срок близок.

Ярема стоял с мечом в руке у могилы старого Евсея. Митко прятался у него за спиной, вцепившись в пояс. Вороны на крестах молчали.

– Кто ты? – спросил Ярема. Голос у него вышел хриплый, но твёрдый. Он давно научился говорить твёрдо, даже когда внутри всё сжималось. Капитан Будимир Кос когда-то сказал ему: «Голос – это половина щита. Дрожит голос – дрожит рука».

– Я мытарь Нижнего Торга, – ответило серое. – Я беру просроченное. Ты должен. Твой долг записан. Он переходит на тебя.

– Какой долг?

– Залог Данко Бусела. Кости его взяты. Кости – это половина. Вторая половина – ты.

– Я никому не должен.

Серое помолчало. Туман вокруг него медленно вращался, будто его мешали невидимой ложкой.

– Все так говорят, – сказало оно. – Живые не помнят своих долгов. Мёртвые помнят. Подойди.

Ярема не двинулся. Он чувствовал, как от серой громады тянет холодом – не зимним, не речным, а каким-то другим, глубоким, как из колодца. Холод этот проникал под рубаху и ложился на грудь, туда, где лежала береста.

– Он письмо чует, – прошептал Митко. – Ярема, он письмо чует. Не отдавай.

– И не собирался.

Мытарь сделал шаг. Земля под ним промялась круглой вмятиной. Ещё шаг. Ярема поднял меч.

– Стой.

Мытарь не остановился. Он шёл медленно, но неотвратимо, как идёт вода в половодье. Когда до Яремы оставалось шагов пять, он поднял руку. Рука была длинная, обмотанная той же серой тканью, и на конце её не было пальцев – только гладкий, тупой обрубок, как у варежки.

Ярема ударил.

Он ударил хорошо: наискосок, снизу вверх, всем весом, как учили в роте рубить конника по руке. Клинок вошёл в серую ткань и прошёл насквозь. Не было ни сопротивления, ни крови, ни звука. Будто он рубанул по туману. Рука мытаря отделилась от плеча, повисла в воздухе, а потом снова приросла, как приращивается к ковшу вода, если зачерпнуть её и вылить обратно.

Мытарь не заметил удара. Он протянул руку дальше и коснулся груди Яремы.

Холод ударил, как кулак. У Яремы перехватило дыхание. Он почувствовал, как что-то тянется изнутри, из-под рёбер, оттуда, где под Колоднем вошло копьё. Будто тонкая нить, привязанная к самому сердцу, натянулась и потащила его вперёд, к серой громаде. Ноги у него подогнулись. Меч выпал.

Он увидел – не глазами, а как во сне – темноту. Соляные стены, блестящие в свете факела. Чьи-то руки, мокрые от крови, держат его за плечи. И голос, близко-близко, у самого уха, голос брата: «Держись, Ярема. Держись, дурак. Я договорюсь. Я всегда договариваюсь».

– Соль! – заорал Митко. – Ярема, соль!

Что-то белое полетело через плечо Яремы и рассыпалось по серой руке мытаря. Мытарь дёрнулся. Впервые за всё время он издал звук – не голосом, а всем телом, как гудит колокол, если по нему ударить кулаком. Рука отпрянула. Нить, тянувшая Ярему за сердце, ослабла.

Ярема упал на колени, хватая ртом воздух. Митко стоял рядом, растрёпанный, с раскрытым кожаным мешочком в руке, и сыпал из него соль горстями прямо на серую громаду. Там, где соль касалась ткани, ткань темнела и дымилась, будто на неё лили кипяток.

– Это деда, – выдохнул Митко. – Дедова соль. Я из сторожки взял, она под печкой стояла, он её на могилы...

Мытарь отступил. Он не бежал – он отходил, медленно, по шагу, назад к разрытой могиле. Туман вокруг него стягивался, густел.

– Мальчишка, – сказало серое. – Ты слышишь ворон. Ты вестник. Вестников мы не трогаем. Но не мешай расчёту.

– А ты не трогай его! – крикнул Митко срывающимся голосом. – Он ещё не дошёл! Срок до Мёрзлой ночи! Вороны сказали – до Мёрзлой!

Мытарь замер.

– Вороны правы, – сказал он после долгого молчания. – Срок до Мёрзлой ночи. Я пришёл рано. Меня позвал запах. Тут пахнет должником, который бежит.

– Я не бегу, – прохрипел Ярема. Он поднялся с колен, нашёл на земле меч и поднял. – Я иду.

– Куда?

– К Колодню. Он позвал.

Мытарь долго смотрел на него своим лицом без лица.

– Это хорошо, – сказал он наконец. – Если дойдёшь, долг будет принят. Если не дойдёшь, долг будет взят. Так или иначе – расчёт.

– А если я заплачу?

– Чем?

– Не знаю. Деньгами. Что там у вас берут?

Мытарь издал звук, похожий на смешок, – или на то, как скрипит под ногой лёд.

– На Торге берут всё, – сказал он. – Деньгами – никогда.

Туман над могилой схлопнулся, как ладони. Серая громада ушла в него, будто нырнула в воду. Ещё мгновение туман стоял столбом, потом опал, растёкся по земле и стал таять. Через минуту на погосте было ясно и пусто. Над оврагом светила луна. Вороны на крестах переминались с лапы на лапу.

Ярема сел прямо на землю, привалившись спиной к кресту старого Евсея. Его трясло. Руки, ноги, челюсть – всё ходило ходуном, и он не мог это остановить. Он не дрожал так ни разу с тех пор, как очнулся на телеге Гната. Даже в Лисьем логу, когда шестеро с топорами вышли из леса.

Митко сел рядом. Он прижимал к груди пустой мешочек из-под соли.

– Ты как? – спросил мальчишка.

– Холодно.

– Это он тебя тронул. Вороны говорят, кого мытарь тронет, тому неделю холодно. – Митко помолчал. – Ты видел что-нибудь? Когда он тебя тронул?

Ярема не ответил сразу. Он смотрел на свои руки. На левой, трёхпалой, под ногтями была глина с могилы брата.

– Видел, – сказал он наконец. – Соль. Стены из соли. Это под Колоднем, выработки. Там есть старые ходы, ещё от тех, кто соль копал до крепости. Нас туда загнали в последний день. Я был ранен.

– А ещё?

– Брата. Голос. Он сказал: «Я договорюсь».

– С кем?

– Не знаю. – Ярема закрыл глаза. – Я этого не помню. Я десять лет думал, что помню всё, что было до лихорадки. А это – не помню.

Митко шмыгнул носом.

– Вороны говорят, ты не помнишь, потому что за это заплачено.

– Чем заплачено?

– Памятью. Твоей. – Мальчишка поёжился. – Они так говорят. Я не понимаю половину.

Ярема открыл глаза и посмотрел на ворону с белым пером. Она сидела на перекладине креста прямо над ним.

– Спроси её, – сказал он. – Спроси, что такое Нижний Торг.

Митко поднял голову. Ворона молчала, но мальчишка кивал, иногда хмурился, один раз даже сказал «чего?» вслух. Это длилось долго. Наконец он повернулся к Яреме.

– Она говорит, это там, где мёртвые служат. Те, которым должны. Или которые должны сами. Они не могут уйти за Межу, пока счёт не сведут. Поэтому служат на Торге. Там торгуют... – Он запнулся. – Она сказала «всем, кроме денег». Как тот, серый.

– А где этот Торг?

– Внизу. Под курганами. Под старыми местами, где много народу легло. Она говорит, под Колоднем тоже есть вход. Там много легло.

– Вся рота, – сказал Ярема.

Митко кивнул.

– А ещё она говорит, тебе надо в Вежин.

– В Вежин? – Ярема чуть не рассмеялся. – Это город Скраги. Его ловчий хочет меня поймать. Мне в Вежин надо так же, как курице к лисе в нору.

– Она говорит, в Вежине есть отпевальщица. Которая слышит мёртвых через свечу. Она говорит, без неё ты не найдёшь вход. И не поймёшь, что от тебя хотят.

– Ты слышишь ворон. Ты и найдёшь вход.

– Я слышу ворон, – сказал Митко. – А вороны под землю не летают. Они только до порога. А дальше – надо слышать мёртвых. Это другое.

Ярема помолчал. Луна поднималась над оврагом. Где-то в лесу ухнула сова, и вороны на крестах беспокойно зашевелились.

– Отпевальщица, – сказал он. – Как её звать?

Митко прислушался.

– Чаруша, – сказал он. – Её выгнали из города. Она живёт за стеной, у живодёрни.

– Почему выгнали?

– Ворона не знает. Говорит – за то, что услышала не того.

Ярема поднялся. Колени ещё дрожали, но уже меньше. Он убрал меч в ножны и посмотрел на разрытую могилу под берёзой. Пустой гроб, расщеплённая крышка, вороньи перья на дне.

– Пойдём в сторожку, – сказал он. – Переночуем. Утром выйдем.

– В Вежин?

– В Вежин. Только не по дороге.

– А как?

– Через Гнилой лес и по реке. Там скрагины люди не ходят. Там вообще никто не ходит.

– Почему?

– Потому что там гнило, – сказал Ярема. – Пойдём.

В сторожке он развёл огонь в провалившейся печи, на старых листьях, подложив щепок от развалившейся лавки. Дым уходил в дыру в крыше. Митко устроился на лежанке, в своём гнезде из тряпья, закутавшись в Яремин плащ. Ярема сидел у огня и точил меч. Он всегда точил меч, когда не мог заснуть. Камень шёл по стали ровно, мерно: вжик, вжик. Этот звук его успокаивал. Он помнил, что брат терпеть не мог этот звук и всегда швырял в него сапогом.

«Ты его до дыр сточишь, – говорил Данко. – Будешь рубить враги, а у тебя в руке одна рукоять».

«Лучше острый, чем ржавый».

«Лучше живой, чем острый, – говорил Данко. – Ложись спать».

Ярема перестал точить. Он положил меч на колени и посмотрел на огонь.

– Митко, – сказал он. – Ты не спишь?

– Нет.

– Почему ты мне это принёс? Письмо. Ты мог отдать его тем двоим. Тебе бы заплатили. Пять серебром – ты таких денег в жизни не видел.

Мальчишка помолчал.

– Вороны сказали – тебе, – ответил он наконец.

– Ты всегда делаешь, что вороны говорят?

– Всегда.

– Почему?

Митко повернулся на лежанке. В темноте его лицо было бледное, почти белое.

– Потому что я один раз не сделал, – сказал он тихо. – Мне было шесть. Мы жили в Пустошке, с мамкой. Вороны сказали: уходите, идут. Я мамке сказал. Мамка посмеялась и не пошла. Сказала, глупости. А я тоже не ушёл. Потому что мамка не пошла. А ночью пришли. Скрагины, или ещё чьи, не знаю. Всю Пустошку сожгли. Я под мостом сидел, в воде. А мамка... – Он замолчал. – С тех пор я всегда делаю, что они говорят.

Ярема долго смотрел на огонь.

– Ты не виноват, – сказал он. – Тебе было шесть.

– Я знаю. Все говорят. – Митко отвернулся к стене. – Только мамка всё равно мне снится. Она не злится. Она просто стоит и смотрит. И я не знаю, что ей сказать.

Ярема не ответил. Он не знал, что можно ответить на такое. Он сам десять лет не видел брата во сне. Ни разу. Он думал – это потому, что он сильный. Что он отрезал всё, как отрезают гангрену. Теперь он не был уверен.

Митко долго молчал. Потом спросил, не поворачиваясь:

– А тебе брат снится?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда. Десять лет.

– Это плохо, – серьёзно сказал мальчишка. – Дед Евсей говорил: если покойник не снится, значит, он далеко. Или сердится. Или ему не до тебя.

– А ты как думаешь?

Митко повернулся на лежанке и посмотрел на него поверх плаща.

– Я думаю, ему было до тебя. Раз он письмо послал. Просто он, может, не мог присниться. Может, там, где он, нельзя сниться. Или дорого.

Ярема хмыкнул. Всё у них там было дорого, у этих мёртвых. Слова, письма, сны.

– Спи, – сказал он. – Завтра долго идти.

– А ты?

– И я.

– Врёшь, – сказал Митко. – Ты точить будешь.

Ярема не ответил. Мальчишка вздохнул, отвернулся к стене и через минуту засопел. Ярема посидел ещё, глядя на угли. Потом подумал, что этот ничейный мальчишка за один день узнал его лучше, чем кто-нибудь за десять лет.

Огонь догорал. Ярема подкинул щепок и снова взял точильный камень. Вжик. Вжик.

– Ярема, – позвал Митко из темноты.

– Что?

– Не точи. Спать мешает.

Ярема посмотрел на камень в руке. Потом положил его в мешок.

– Ладно, – сказал он. – Спи.

Он лёг на пол у печи, подложив под голову мешок, и долго смотрел в дыру в крыше, где были видны звёзды. Холод от касания мытаря не уходил. Он лежал на груди, как плоский камень, и Ярема чувствовал под ним, глубже, ту самую нить, привязанную к сердцу. Она больше не тянула. Но она была.

Он думал о соляных стенах и голосе брата. «Я договорюсь». Данко всегда договаривался. С капитаном, с маркитантами, с девками, с хозяевами постоялых дворов. Он умел заговорить зубы кому угодно. Ярема всегда думал, что это ничего не стоит – просто язык подвешен.

А что если стоит?

Что если под Колоднем, в темноте, с умирающим братом на руках, Данко договорился с кем-то, кто не берёт деньгами?

Ярема заснул под утро. Ему снился брат. Впервые за десять лет. Данко сидел на краю разрытой могилы под берёзой, болтал ногами, как в детстве на мостках у реки, и рисовал пальцем в глине два крючка. Он не оборачивался. Он только сказал, не поворачивая головы:

«Долго ты, Ярема. Я заждался».

И Ярема во сне хотел спросить, что он должен, но не смог открыть рта.

Утром они вышли рано, едва посерело. Митко, не спрашивая, набрал в мешочек соли из дедовой кадушки под печью – там оставалось на самом дне, серой, слежавшейся, с мышиным помётом. Ярема не возражал. Он вчера видел, что делает эта соль, и думал, что неплохо бы её иметь побольше.

Гнилой лес начинался за оврагом, в двух часах пути. Сначала это был обычный ольшаник, сырой и низкий, потом земля под ногами стала мягче, деревья – выше и темнее, и в воздухе появился сладковатый запах, от которого першило в горле. Здесь в смуту стояли лагерем люди воеводы Брячислава, соседа Скраги, и здесь же их всех положил мор. Хоронить было некому. Тела остались в землянках, и лес вырос сквозь них. Теперь местные говорили, что в Гнилом лесу деревья растут из людей. Это было не совсем так, но Ярема, проходя мимо выворотня, из-под корней которого белели рёбра, не стал бы спорить.

К полудню они вышли на старую гать через болотце, а за гатью увидели дубы.

Их было пять, высоких, старых, стоящих кругом на сухом пригорке. Когда-то здесь, наверное, было капище, потому что в середине круга лежал плоский камень с выбитой на нём чашей. Теперь на каждом дубе висел человек.

Висели они не на верёвках, а на цепях, прикованные за пояс к стволу, чтобы не упали, когда истлеют. На груди у каждого была прибита доска. Ярема подошёл ближе. Он не умел толком читать, но цифры знал: роте нужно было считать жалованье.

– Что там написано? – спросил Митко. Он стоял позади и смотрел не на мертвецов, а в сторону, на кусты.

– Цифры. – Ярема прищурился. – Двенадцать. Восемь. Двадцать три. Это недоимка. Сколько не заплатили в казну.

– Это скрагины?

– Его знак на досках. Ворона с ключом. – Ярема отступил. – Я слышал, что он так делает. Не верил. Думал, болтают.

Один из повешенных был совсем мальчишка, чуть старше Митко. На его доске было написано «три». Три медных монеты. Ярема молча смотрел на эту доску. Он вдруг вспомнил, что вчера вытряс из купца Пахома пять серебром сверху, за телегу, которую тот потерял сам. Пять серебром – это пятьдесят раз по три.

– Ярема, – сказал Митко. – Вороны говорят, они тоже не ушли.

– Кто?

– Эти. На дубах. Они должники. Их держит. – Мальчишка поёжился. – Вороны говорят, Скрага таких много держит. Специально.

– Зачем?

– Не знают. Говорят: он считает.

Ярема посмотрел на ворону с белым пером, которая всё утро летела за ними, перескакивая с ветки на ветку. Она сидела теперь на нижнем суку одного из дубов, над доской с цифрой «три».

Он отвязал от пояса кошель, вынул три медные монеты и положил их на плоский камень с чашей. Ничего не произошло. Ни тумана, ни звука. Только ветер прошёл по верхушкам дубов, и цепи тихо звякнули.

– Не взяли, – сказал Митко.

– Значит, не так платят, – сказал Ярема и забрал монеты обратно. – Пошли. До Вежина ещё два дня.

Они ушли, и до самого вечера Ярема не сказал ни слова. А вечером, у костра, Митко спросил, о чём он думает, и Ярема ответил честно, хотя сам удивился, что отвечает:

– О том, сколько я вытряс из людей за десять лет. И кому из них это стоило жизни.

Глава 4. Вежин

Вежин стоял на высоком берегу реки Вежи, там, где она делала петлю, прежде чем уйти на юг к Колоди. Город был старый, каменный в середине и деревянный по краям, как пирог с начинкой. Посередине на холме – детинец воеводы, с тремя башнями и стеной из серого известняка. Вокруг детинца – посад, купеческие дворы, торговая площадь, церковь с позолоченным куполом, который видно было за десять вёрст. А вокруг посада – слободы, где жили кожевники, гончары, бондари, и за слободами – вторая стена, деревянная, с земляным валом.

Ярема бывал здесь до смуты. Тогда Вежин был шумный, грязный и весёлый. По реке ходили струги с хлебом и солью, на площади торговали всем – от сукна до медвежьих шкур, по вечерам в кабаках играли гусляры, и стража на воротах брала с приезжих одну медную монету и смотрела сквозь пальцы на всё остальное.