Законы боли

Она встала, не включая свет. Квартира была достаточно маленькой, чтобы ориентироваться наощупь: три шага до санузла, два – до кухонного блока, четыре – до выхода. Минимум вещей, минимум украшений. Единственная фотография на стене – женщина с тёмными волосами и глазами, которые Мира унаследовала, но никогда не видела вживую.

Мать. Юкико Танака.

Умерла при родах девятнадцать лет назад. Осложнения, которые врачи так и не смогли объяснить. «Её тело вело себя странно», – сказал один из них отцу, не зная, что маленькая Мира подслушивала. «Как будто оно не понимало, как работать по правилам».

Мира не помнила мать – невозможно помнить человека, которого знала несколько минут. Но иногда, особенно по утрам, когда граница между сном и явью размывалась, ей казалось, что она чувствует присутствие. Что-то тёплое, что-то знакомое. Что-то, что ушло слишком рано.

Она отвернулась от фотографии и включила кофеварку.

Синтетический кофе – дешёвый, горький, с привкусом пластика. Мира могла позволить себе настоящий: отец переводил деньги каждый месяц, достаточно, чтобы жить комфортно, достаточно, чтобы не работать вообще. Она не тратила их. Копились на счету, превращаясь в цифры, которые ничего не значили. Это была её форма протеста – пить плохой кофе, жить в маленькой квартире, работать техником за минимальную зарплату. Показать отцу, что его деньги ей не нужны. Что он ей не нужен.

Показать себе – что она может справиться сама.

Кофеварка пискнула. Мира налила себе чашку и села у окна, глядя на закатный свет, который никогда не менялся.

Новостная лента на экране коммуникатора прокручивалась автоматически. Мира смотрела на неё одним глазом, не вникая в содержание.

«…Зона Альфа расширилась на 0.7% за последние сутки – рекордный показатель за десятилетие. Представитель Совета Зон призвал население не поддаваться панике…»

Переключить.

«…Совет Федерации обсуждает увеличение финансирования проекта „Палимпсест". По словам сенатора Ли, исследования реликтового излучения критически важны для понимания природы аномальных зон…»

Отец. Всегда отец. Даже в новостях.

Переключить.

«…В финале „Звёздного регби" встретятся команды Элизиума и Олимпуса. Букмекеры отдают предпочтение гостям, однако местные фанаты надеются на домашнее преимущество…»

Хоть что-то нормальное.

Мира допила кофе и начала одеваться. Рабочий комбинезон – серый, как и всё в её жизни. Старая куртка отца – тоже серая, без наномодулей, меняющих цвет. Он оставил её много лет назад, когда в последний раз был на Марсе. Визит длился три дня; он провёл два с половиной из них на научной конференции, а остаток – неловко пытаясь наладить контакт с дочерью, которую почти не знал.

Мира носила эту куртку каждый день. Она не знала, зачем. Может, чтобы помнить. Может, чтобы злиться.

08:15. Пора выходить.

Элизиум просыпался.

Купольный город на четыре миллиона жителей – один из крупнейших на Марсе. Многоуровневые улицы, движущиеся дорожки между ярусами, здания, уходящие вверх к изгибающейся поверхности купола. Люди спешили по своим делам – техники, инженеры, клерки, торговцы. Низкая гравитация делала их походку странной для земного глаза: плавной, пружинистой, с длинными шагами, которые казались замедленной съёмкой.

Мира шла среди них, не замечая никого. Её взгляд скользил по лицам, по витринам, по информационным экранам на стенах, не цепляясь ни за что. Так было всегда: мир проходил сквозь неё, не оставляя следа. Или она проходила сквозь мир?

Иногда она думала, что родилась с какой-то ошибкой – не физической, не психологической, а более глубокой. Ошибкой в самой ткани её существования. Она не вписывалась. Не принадлежала. Смотрела на людей вокруг и не понимала, как они это делают – живут, общаются, любят, ненавидят. Для неё всё это было чужим языком, который она так и не выучила.

«Сломанная», – так она называла себя в плохие дни. В хорошие – «другая».

Хороших дней было немного.

Нейролаборатория «Кортекс» располагалась на среднем ярусе, в деловом квартале Элизиума. Небольшое здание, ничем не выделяющееся среди соседних: стеклянный фасад, логотип компании, автоматические двери. Мира работала здесь полтора года – с тех пор, как её отчислили из университета.

Отчисление было… сложным. Формально – за академическую неуспеваемость. Неформально – потому что профессор Чжан не мог смириться с тем, что девятнадцатилетняя студентка видела в данных то, чего не видел он. Потому что она указала на ошибку в его работе. Потому что была права.

«Вы слишком самоуверенны, мисс Танака, – сказал он тогда. – Наука требует смирения».

«Наука требует правды», – ответила она.

После этого её экзаменационные работы стали систематически получать низшие оценки. Жалобы оставались без ответа. Через полгода – отчисление.

Она не жаловалась отцу. Не просила помощи. Нашла работу в «Кортексе» и продолжила жить – или то, что сходило за жизнь.

Смена начиналась в 08:30.

Мира прошла через холл, кивнула охраннику – пожилому мужчине по имени Карлос, единственному человеку в здании, с которым она иногда разговаривала – и поднялась на третий этаж. Лаборатория нейровизуализации: ряды оборудования, мониторы с данными, кушетки для пациентов.

Доктор Нгуен уже была на месте. Невысокая вьетнамка лет пятидесяти, с седеющими волосами и вечно усталыми глазами. Она руководила лабораторией пятнадцать лет и относилась к Мире с осторожным любопытством – как к экзотическому животному, которое нельзя приручить, но интересно наблюдать.

– Доброе утро, – сказала Нгуен, не отрываясь от экрана.

– Доброе, – ответила Мира.

Это был весь их утренний ритуал. Никаких лишних слов, никакой светской беседы. Мира ценила это больше, чем могла выразить.

– Первый пациент в девять, – продолжила Нгуен. – Нгуен Ван Мин, семьдесят два года, подозрение на нейродегенерацию. Стандартная процедура: сканирование, анализ, отчёт.

– Поняла.

Мира села за свой терминал и начала готовить оборудование. Калибровка датчиков, проверка программного обеспечения, загрузка протоколов. Рутинная работа, не требующая мысли. Она любила такую работу: руки делают, голова отдыхает. Нет необходимости думать, нет необходимости чувствовать. Только точность, только функция.

В 09:00 пришёл пациент. Старик – худой, сгорбленный, с лицом, изрезанным морщинами. Его привела дочь, женщина средних лет с тревогой в глазах. Они говорили по-вьетнамски, и Мира не понимала слов, но тон был универсальным: страх, надежда, любовь. Всё то, что она не умела испытывать.

– Мистер Нгуен, пожалуйста, лягте на кушетку, – сказала доктор Нгуен по-английски. – Процедура займёт около часа. Постарайтесь расслабиться.

Старик послушно лёг. Мира начала устанавливать датчики – сеть электродов на голову, сенсоры на виски и затылок. Её руки работали автоматически, выполняя действия, отработанные сотни раз. Пациент смотрел на неё – тёмные глаза, в которых плескалась старость и что-то ещё, что-то, похожее на любопытство.

– У тебя руки врача, – сказал он неожиданно. Его английский был с сильным акцентом, но понятный.

– Я не врач.

– Знаю. – Он улыбнулся – щербатой, беззубой улыбкой. – Но руки – врача. Моя бабушка была целительницей в деревне. У неё были такие же руки. Она говорила: «Руки знают раньше головы».

Мира не ответила. Закончила установку датчиков и отошла к терминалу.

– Начинаю сканирование, – сказала она.

Экран ожил. Потоки данных – волны мозговой активности, карты нейронных связей, графики метаболизма. Стандартная картина для человека его возраста: некоторое замедление, небольшая атрофия, ничего критического.

Компьютер обработал данные и выдал заключение: «Возрастные изменения в пределах нормы. Патологий не обнаружено».

Мира смотрела на экран. Что-то было не так.

Она не могла объяснить, что именно. Данные выглядели нормальными – числа в правильных диапазонах, графики без аномалий. Но где-то на периферии зрения, в той части сознания, которая не подчинялась логике, что-то мигало. Что-то неправильное.

Она увеличила изображение. Сектор 7 – область гиппокампа, отвечающая за память. Стандартные показатели. Бета-ритм в норме. Микрофлуктуации… микрофлуктуации…

Вот оно.

Она не видела этого глазами – скорее, чувствовала. Паттерн, скрытый в шуме данных. Корреляция между бета-ритмом и крошечными колебаниями активности в глубинных структурах. Слишком тонкая, чтобы компьютер её заметил. Слишком сложная, чтобы случайный наблюдатель обратил внимание.

Но она видела.

– Доктор Нгуен, – позвала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Посмотрите на сектор 7.

Нгуен подошла, глядя на экран с профессиональным скептицизмом.

– Что там?

– Не знаю, как назвать. Но это… неправильно.

Нгуен нахмурилась. Посмотрела на данные, на графики, на цифры. Покачала головой.

– Я ничего не вижу. Все показатели в норме.

– Корреляция, – сказала Мира. – Между бета-ритмом и флуктуациями в гиппокампе. Она слишком регулярная для шума.

– Мира, компьютер проверяет тысячи корреляций автоматически. Если бы что-то было, он бы нашёл.

– Компьютер ищет известные паттерны. Этот – неизвестный.

Нгуен посмотрела на неё долгим взглядом. За полтора года работы она привыкла к «озарениям» Миры – моментам, когда девушка видела то, чего не видел никто. Иногда это оказывалось ничем; иногда – чем-то важным. Соотношение было примерно три к одному в пользу важного, что делало игнорирование неразумным.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Запустим глубокий анализ. Но если ничего не найдём…

– Тогда я ошиблась. Не впервые.

Нгуен кивнула и отошла к своему терминалу. Мира осталась у экрана, глядя на данные, которые продолжали поступать. Пациент лежал на кушетке, закрыв глаза; его дочь сидела в углу, перебирая чётки.

Глубокий анализ занял почти час. Мира провела это время, наблюдая за потоками информации и пытаясь понять, как она увидела это. Как всегда – не получалось. Способность была частью её так же, как цвет глаз или форма рук: она просто была, без объяснений и инструкций.

Иногда это пугало её. Чаще – злило. Ещё одно доказательство, что она неправильная. Что что-то в ней работает не так, как у нормальных людей.

«Сломанная», – снова прошептал голос в голове. Она отогнала его.

В 10:47 компьютер выдал результаты глубокого анализа.

«Обнаружена аномалия в секторе 7. Паттерн активности соответствует ранним стадиям болезни Альцгеймера. Вероятность: 87.3%. Рекомендуется дополнительное обследование».

Нгуен прочитала заключение дважды. Посмотрела на Миру с выражением, которое было трудно интерпретировать.

– Как ты это увидела?

– Не знаю. – Мира пожала плечами. – Просто… увидела.

– Компьютер анализирует миллионы точек данных. Использует алгоритмы, разработанные лучшими специалистами в области. И ты… «просто увидела»?

– Да.

Нгуен покачала головой.

– Это уже четвёртый раз за последние два месяца. Ты находишь то, что машины пропускают. Как?

– Если бы я знала, доктор Нгуен, я бы написала статью и получила Нобелевку.

Это должно было прозвучать как шутка. Не прозвучало. Нгуен смотрела на неё ещё несколько секунд, потом отвернулась.

– Пойду поговорю с семьёй. Ты… – она помедлила, – …хорошая работа, Мира. Правда.

Мира не ответила. Смотрела на экран, на паттерн, который теперь был очевиден – теперь, когда компьютер его нашёл. Но раньше, когда она впервые посмотрела на данные, он был невидим. Спрятан в шуме. И всё же она увидела.

Как?

Руки знают раньше головы.

Может быть, старик был прав. Может быть, у неё были руки врача, или глаза, или что-то ещё. Что-то, чему не было названия.

Что-то, что делало её другой.

Обеденный перерыв начинался в 12:30.

«Пыльный порог» – кафе на нижнем ярусе, в рабочем квартале. Маленькое помещение, столики с магнитным дном, запах синтетической еды и настоящего кофе. Здесь собирались техники, медсёстры, охранники – люди, которые работали руками и не задавали лишних вопросов. Мира нашла это место случайно, год назад, и с тех пор приходила почти каждый день.

Сегодня она заказала красную лапшу – марсианскую адаптацию земного рамена. Помидоры из местных гидропонных ферм, синтетический тофу, острый бульон. Вкус был специфическим – слишком интенсивный для землянина, слишком пресный для марсианина, – но Мира привыкла. На Марсе вообще приходилось привыкать ко многому.

Она сидела у окна – привычка, от которой не могла избавиться. Смотрела на улицу, на людей, на закатный свет, который сочился сквозь купол. Красная лапша остывала в миске.

Коммуникатор завибрировал.

Входящий вызов. Идентификатор: «Хироши Танака».

Мира замерла с палочками в руках. Отец не звонил ей уже… сколько? Три месяца? Четыре? Их общение свелось к коротким сообщениям на дни рождения и праздники – формальным, пустым, как открытки от незнакомца.

Она могла не отвечать. Могла нажать «отклонить» и продолжить есть свою лапшу. Могла притвориться, что не видела вызов.

Но что-то – любопытство? злость? та часть её, которая всё ещё была маленькой девочкой, ждущей отца? – заставило её принять.

Лицо Хироши Танаки появилось на экране. Он выглядел… иначе. Старше, чем она помнила. Изможднённее. И в глазах – что-то, чего не было раньше. Не страх, не усталость. Что-то похожее на… возбуждение? Предвкушение?

– Мира, – сказал он.

– Папа. – Её голос звучал холодно, нейтрально. Привычная защита. – Редкая честь.

Он поморщился – едва заметно, но она увидела.

– Я знаю. Я… давно не звонил.

– Четыре месяца и шесть дней. Но кто считает.

Пауза. На экране было видно, как он сглатывает, подбирает слова. Танака никогда не умел говорить с ней – с формулами было проще, с уравнениями понятнее.

– Мне нужно, чтобы ты приехала на «Архив», – сказал он наконец. – Это важно.

– Важно. – Она фыркнула. – Для кого? Для твоего проекта?

– Для меня.

Она ожидала чего угодно, но не этого. Отец никогда не говорил «для меня». Отец говорил о науке, о данных, о необходимости исследований. О личном – никогда.

– Что случилось? – спросила она, прежде чем успела себя остановить.

– Я кое-что нашёл. – Его голос изменился – стал мягче, неувереннее. – Кое-что, что меняет всё. И я думаю… – он запнулся.

– Что ты думаешь?

– Я думаю, ты – часть этого.

Мира отложила палочки. Красная лапша смотрела на неё из миски, как немой укор.

– Снова исследование, – сказала она. – Снова я – образец. Редкий феномен для изучения. «Дочь учёного с необычными когнитивными способностями». Отличный материал для статьи.

– Нет. – Он покачал головой. – Не образец. Мира, я…

Он замолчал. Она видела, как он борется – со словами, с привычками, с чем-то внутри себя.

– Я не умею говорить такие вещи, – сказал он наконец. – Никогда не умел. Твоя мать… она была лучше в этом. Она знала, как… – он махнул рукой, беспомощно, – …как быть человеком. Я – только учёный. Формулы, данные, алгоритмы. Это я понимаю. Людей – нет.

– Папа…

– Но это важно. – Он наклонился ближе к камере, и теперь она видела его глаза – тёмные, как её собственные, с морщинами вокруг, которых раньше не было. – Важно для меня. Не только для науки. Для меня. Как отца. Как человека, который… – снова пауза, – …который должен был быть рядом и не был.

Мира молчала. Что-то в её груди – что-то, что она давно похоронила, – шевельнулось. Маленькая девочка, ждавшая отца. Маленькая девочка, которая так и не дождалась.

– Почему сейчас? – спросила она. Голос звучал хрипло.

– Потому что сейчас я понял кое-что. О тебе. О себе. О том, что я сделал.

– Что ты сделал?

Долгое молчание. На экране его лицо стало серьёзным, почти мрачным.

– Приезжай, – сказал он. – Я расскажу лично. Это слишком… слишком много для передачи. И я хочу увидеть тебя. По-настоящему увидеть. Не на экране.

Мира смотрела на него. На этого человека, который был её отцом двадцать лет. Которого она ненавидела, любила, не понимала. Которого хотела забыть и не могла.

– Ладно, – сказала она наконец. Слово вырвалось прежде, чем она успела его остановить. – Но только потому, что ты сказал «для меня». Впервые за двадцать лет.

Что-то в его лице дрогнуло. Не улыбка – он никогда не улыбался, – но что-то близкое.

– Спасибо, – сказал он. – Я… спасибо.

– Не благодари. Ты мне должен объяснения. Много объяснений.

– Знаю.

Связь оборвалась. Мира сидела за столиком, глядя на пустой экран. Руки дрожали – когда они начали?

За окном закатный свет продолжал сочиться сквозь купол. Красная лапша окончательно остыла.

После обеда она вернулась в лабораторию, но сосредоточиться не могла. Мысли крутились, как планеты по орбитам, которые она не контролировала. Отец. Звонок. «Для меня».

Что он нашёл? Что значило «ты – часть этого»? И почему – почему сейчас, после всех этих лет молчания?

В 15:00 её сменщик – молодой парень по имени Дэвид, вечно жующий что-то – пришёл на свою смену. Мира передала ему отчёты, проверила оборудование и ушла. Нгуен ничего не сказала – только посмотрела долгим взглядом, который мог означать что угодно.

На улице – точнее, под куполом, который заменял марсианам небо – Мира остановилась. Куда теперь? Домой – в пустую квартиру с фотографией матери на стене? В бар – среди людей, которые её не знали и не хотели знать?

Она пошла вверх.

Элизиум был многоуровневым городом. Нижние ярусы – рабочие кварталы, склады, инфраструктура. Средние – жилые районы, магазины, офисы. Верхние – элитное жильё, парки, обзорные площадки. Чем выше поднимаешься, тем ближе к куполу, тем лучше вид.

Мира редко бывала на верхних ярусах. Не потому что не могла позволить себе – деньги отца лежали на счету нетронутые. Просто не видела смысла. Красивый вид? На что? На купол, который закрывал настоящее небо? На город, в котором она никогда не чувствовала себя дома?

Но сегодня её ноги несли её вверх, по лестницам и эскалаторам, мимо людей, которые бросали на неё удивлённые взгляды – девушка в старой серой куртке среди элегантной публики верхних ярусов.

Обзорная площадка находилась почти у самого купола. Небольшая терраса с защитным ограждением, откуда открывался вид на весь город. Элизиум лежал внизу – огни, здания, движущиеся дорожки, миллионы людей, живущих своими жизнями. А над головой – купол, за которым было марсианское небо.

Сейчас, в час искусственного «заката», небо за куполом было тёмно-розовым. Солнце – маленькое, далёкое, не такое, как на Земле – висело у горизонта. Две луны – Фобос и Деймос – уже поднялись, крошечные точки на фоне чужого неба.

Мира стояла у ограждения и смотрела.

И чувствовала.

Это началось давно – так давно, что она не могла вспомнить, когда именно. Ощущение направления. Не компас, не карта – что-то более глубокое. Знание, что где-то есть что-то, к чему она должна идти. Куда-то. К кому-то.

Сейчас это ощущение было сильнее, чем когда-либо.

Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Направление… откуда? Вверх. Нет, не вверх – туда. За купол, за Марс, за…

За пределы.

Она не знала, что это значит. Не знала, куда её зовёт. Но чувствовала – всем телом, всей душой, каждой клеткой – что что-то ждёт. Что-то, связанное с ней. Что-то, что всегда было связано с ней, с самого рождения.

«Ты – часть этого», – сказал отец.

Часть чего?

Она открыла глаза. Город под ней мерцал огнями, равнодушный к её вопросам. Небо над куполом темнело – марсианская ночь наступала быстро.

Направление.

Оно указывало не на Марс. Не на Землю. Куда-то ещё. Куда-то далеко – так далеко, что расстояние теряло смысл.

К отцу? На «Архив»?

Может быть. Может быть, это было частью ответа. Но не весь ответ. Она чувствовала: за звонком отца, за его открытием, за всем, что он хотел рассказать, скрывалось что-то большее. Что-то, что касалось не только его исследований.

Что-то, что касалось её.

Вечером она вернулась домой и начала собирать вещи.

Не много – она никогда не обрастала имуществом. Сменная одежда, средства гигиены, коммуникатор, пара книг – бумажных, настоящих, купленных на барахолке за гроши. Старая куртка отца. Фотография матери – снятая со стены, уложенная между слоями одежды.

Она не знала, зачем берёт фотографию. Может, чтобы показать отцу. Может, чтобы не оставлять здесь одну.

Рейсы на «Архив» были нечастыми – станция находилась на орбите Юпитера, в четырёх астрономических единицах от Марса. Обычный перелёт занимал три недели; срочный, с варп-переходом – несколько дней. Мира проверила расписание: ближайший корабль отправлялся завтра утром.

Она забронировала место. Потратила деньги отца – впервые за много месяцев. Это показалось уместным: он звал её, пусть он и платит.

Потом она легла в постель, но сон не шёл.

Мысли крутились. Отец. Открытие. «Ты – часть этого». Направление, которое она чувствовала всё сильнее – как магнит, как притяжение, как голос, зовущий издалека.

Она думала о своей жизни. О матери, которую никогда не знала. Об отце, который всегда был далеко – не только физически, но и эмоционально. О себе – «сломанной», «другой», не вписывающейся никуда.

Может, в этом был смысл.

Может, она не вписывалась, потому что не должна была вписываться. Потому что её место было не здесь – не на Марсе, не на Земле, не среди обычных людей с их обычными жизнями.

Может, её место было там. Где бы «там» ни находилось.

«Ты – часть этого».

Часть чего?

Она закрыла глаза. Направление пульсировало на периферии сознания – постоянное, неизменное, как пульс вселенной. Оно не указывало на конкретную точку; оно указывало на возможность. На дверь, которую она могла открыть.

Или которая могла открыться сама.

Утром, за час до отлёта, она в последний раз прошла по квартире.

Двадцать квадратных метров серого пространства. Полтора года её жизни – если это можно назвать жизнью. Место, где она спала, ела, существовала. Место, которое никогда не было домом.

Она остановилась у окна. Закатный свет – всё тот же, неизменный – сочился сквозь купол. Где-то внизу Элизиум продолжал жить: четыре миллиона человек, занятых своими делами, не знающих и не интересующихся тем, что девятнадцатилетняя девушка в серой куртке покидает их город.

– Прощай, – сказала она стенам.

Стены не ответили. Они и не должны были.

Она взяла сумку и вышла.

Космопорт Элизиума располагался на поверхности, за пределами купола. Шаттлы стартовали вертикально, пробивая тонкую марсианскую атмосферу, и выходили на орбиту, где их подхватывали межпланетные корабли.

Мира стояла у посадочного шлюза, глядя на табло. «Рейс ЭЛ-457, направление: станция «Архив», орбита Юпитера. Отправление: 09:00. Посадка открыта».

Вокруг сновали люди – пассажиры, провожающие, персонал. Шум голосов, объявления по громкой связи, гул двигателей. Обычный день в космопорту. Обычный рейс.

Для всех, кроме неё.

Она вошла в шлюз и направилась к своему месту. Кресло у иллюминатора – она выбрала специально. Хотела видеть.

Шаттл загудел, готовясь к старту. Пассажиры пристёгивались, экипаж проверял системы. Мира сидела неподвижно, глядя в иллюминатор. За ним виднелся купол Элизиума – полусфера стекла и стали, закрывающая город от марсианского неба.

Направление пульсировало внутри неё. Сильнее, чем когда-либо. Оно указывало вверх, прочь от Марса, к чему-то, что ждало.

«Ты – часть этого».

Она всё ещё не знала, что это значит. Но собиралась узнать.

Шаттл оторвался от поверхности. Мира смотрела, как Элизиум уменьшается – из города превращается в точку света, из точки – в ничто. Марс отступал, становился меньше, пока не превратился в красноватый шар на фоне чёрного космоса.

Она летела к отцу.

Она летела к ответам.

Она летела к себе.

Корабль «Персефона» – межпланетный лайнер, курсирующий между Марсом и внешними станциями – подхватил шаттл на орбите. Пересадка была быстрой и безличной: переход через стыковочный узел, проверка документов, размещение в каюте.

Каюта была маленькой – даже меньше, чем её квартира на Марсе. Койка, санузел, экран на стене. Достаточно для перелёта; недостаточно, чтобы чувствовать себя человеком.

Мира села на койку и закрыла глаза.

Три недели. Три недели – и она увидит отца. Три недели – и узнает, что он нашёл. Три недели – и, может быть, поймёт, кто она такая.

Направление пульсировало – теперь яснее, чем когда-либо. Оно указывало вперёд, к Юпитеру, к станции «Архив». Но не останавливалось там. За станцией, за Юпитером, за всем, что она знала, было что-то ещё.