Законы боли

Фотография не ответила. Эрик продолжал улыбаться – застывший в моменте, который давно прошёл.

Ты уверена? – снова спросил голос в голове. Или это просто месть? Желание уничтожить то, что ты не можешь понять?

Она не знала.

Не знала – и это было хуже всего.

Ночью – если можно назвать ночью условное время на лунной базе – она не могла уснуть.

Лежала на койке, глядя в потолок, и думала. О плане. Об устройстве. О девочке, которую планировали использовать.

Мира Танака. Дочь учёного, который – если верить его же докладу – разбудил угрозу, с которой они теперь боролись. Ирония была жестокой: отец создал проблему, дочь должна была стать решением.

Или жертвой.

Строуд села на кровати. Сон не шёл – не придёт уже. Она включила терминал и вызвала досье.

Мира Танака. Девятнадцать лет. Место рождения – орбитальная станция «Архив». Мать – Юкико Танака, урождённая Ямамото. Умерла при родах.

Умерла при родах.

Строуд читала дальше. Отец – Хироши Танака, руководитель проекта «Палимпсест». Контакт минимальный, отношения сложные.

Отец, которого никогда не было рядом. Мать, которую она никогда не знала.

Образование – когнитивная нейробиология, университет Элизиума. Отчислена после конфликта с преподавателем.

Отчислена. Не вписывалась.

Текущее занятие – техник в нейролаборатории «Кортекс». Низкая зарплата, скромные условия.

Живёт ниже своих возможностей. Отвергает помощь отца.

И главное – медицинские данные. Нестандартная нейроактивность. Паттерны обработки информации, не соответствующие норме. Способность видеть закономерности, недоступные другим.

Сломанная? – подумала Строуд. Или… другая?

Она закрыла досье. Посмотрела в окно – на чёрное небо, на звёзды, на бесконечность, которая простиралась во всех направлениях.

Мира Танака не была солдатом. Не была героем. Была девочкой, которая не вписывалась – как сама Строуд когда-то давно, до того как военная служба сделала её тем, кем она стала.

И эту девочку хотели использовать как оружие.

Ты готова это сделать? – спросила она себя. Готова посмотреть ей в глаза и сказать: «Ты должна умереть, чтобы остальные могли жить»?

Она не знала.

Но знала одно: если придётся – сделает. Потому что это её работа. Потому что это её долг. Потому что кто-то должен принимать решения, которые невозможно принять.

Кто-то должен быть хирургом.

Утром она отправила два сообщения.

Первое – адмиралу Коннору:

«Принимаю командование операцией «Каутеризация». Прошу организовать доступ к устройству и полный брифинг по техническим аспектам. Также прошу организовать наблюдение за Мирой Танакой – без её ведома. Мне нужно знать всё о ней, прежде чем принимать решение».

Второе – дочери:

«Анна. Я сделаю всё возможное, чтобы быть на твоём концерте. Люблю тебя больше всего на свете. Мама».

Она перечитала второе сообщение трижды. Хотела добавить что-то ещё – что-то важное, что-то, что она никогда не говорила вслух. Но слова не шли.

Отправила как есть.

Потом встала, надела форму и вышла в коридор.

Работа ждала.

База «Немезида» располагалась в поясе Койпера – на астероиде, достаточно далёком, чтобы оставаться незамеченным, достаточно большом, чтобы вместить секретный комплекс. Строуд прибыла туда через три дня – на корабле без опознавательных знаков, по маршруту, который не существовал ни в одной базе данных.

Астероид был безымянным – просто набор цифр в каталоге. Идеальное место для того, чтобы спрятать конец света.

Её встретил главный инженер проекта – доктор Линь Чэнь, маленький мужчина с нервным взглядом и руками, которые постоянно двигались. Он говорил быстро, заглатывая окончания слов, перескакивая с темы на тему.

– Командор, честь, большая честь, мы ждали, я покажу, идёмте, идёмте…

Она следовала за ним по коридорам базы – стерильным, белым, похожим на больницу. Охрана была минимальной, но каждый проход требовал биометрической идентификации. Здесь не было случайных людей. Здесь все знали, над чем работают.

Лаборатория находилась в центре астероида – глубоко под поверхностью, защищённая от любого внешнего воздействия. Двери открылись, и Строуд увидела его.

Устройство.

Сфера диаметром три метра. Поверхность – серебристая, гладкая, без швов и креплений. Она висела в центре помещения, удерживаемая невидимыми полями, и медленно вращалась – так медленно, что движение было почти незаметно.

– Это оно, – сказал Чэнь. В его голосе была смесь гордости и страха. – Катализатор.

Строуд подошла ближе. Сфера выглядела безобидной – как элемент декора, как произведение искусства. Трудно было поверить, что эта штука способна уничтожить галактику.

– Как оно работает? – спросила она.

– Принцип… – Чэнь замялся, подбирая слова. – Принцип сложный. Если упрощать: устройство создаёт замкнутую временну́ю петлю в ограниченной области. Событие становится собственной причиной и следствием одновременно. Физически невозможная конфигурация.

– И Вселенная отреагирует.

– Да. Создаст новое ограничение. Новый закон, который делает подобные петли невозможными.

– А всё, что связано с петлями…

– Перестанет существовать. Включая – теоретически – Структуру.

Строуд смотрела на сферу. Три метра. Серебристый металл. Конец всего – или спасение всего, в зависимости от точки зрения.

– Катализатор, – повторила она. – Почему такое название?

– Потому что само по себе устройство ничего не делает. – Чэнь указал на сферу. – Оно создаёт условия для петли, но не запускает её. Для этого нужен наблюдатель. Сознание, способное удерживать противоречие.

– Человек.

– Да. Человек внутри устройства в момент активации. Его сознание становится точкой, вокруг которой формируется петля.

– И что происходит с этим человеком?

Чэнь отвёл взгляд.

– Мы не знаем точно. Симуляции… – он сглотнул. – Симуляции показывают разные результаты. В одних – мгновенная смерть. В других – трансформация. В третьих – существование во всех временах одновременно. Как если бы человек становился частью самого парадокса.

Строуд смотрела на сферу. Внутри что-то мерцало – слабый свет, едва заметный.

– А если человек откажется? Или не сможет удержать противоречие?

– Тогда… – Чэнь снова сглотнул. – Тогда петля коллапсирует. Неконтролируемо. Радиус поражения – непредсказуем.

– Минимум – звёздная система. Максимум – галактика.

– Или больше. Мы правда не знаем.

Строуд молчала. Смотрела на устройство, которое могло спасти Вселенную или уничтожить её. На работу сотен учёных, миллиардов кредитов, десятилетий исследований.

На оружие, которое ей предстояло использовать.

– Мира Танака, – сказала она. – Почему именно она?

– Её мозг, – ответил Чэнь. – Он обрабатывает информацию нелинейно. Квантовая суперпозиция состояний – на нейронном уровне. Она может существовать в противоречии, где обычный человек сломается.

– Она знает об этом?

– Нет. Никто ей не говорил. Её отец подозревает, но… – Чэнь замялся. – Он защищает её. Не хочет, чтобы она знала правду.

Защищает. Строуд подумала о своей дочери. О концерте через две недели. О скрипичном соло, которое она, возможно, никогда не услышит.

– Когда устройство будет готово? – спросила она.

– Технически – уже готово. Осталась калибровка и… – он посмотрел на неё, – …и кандидат.

– Мира Танака.

– Или кто-то с похожими способностями. Но таких… – он развёл руками. – Таких нет. Только она.

Строуд сделала шаг назад. Сфера продолжала медленно вращаться – безразличная к решениям, которые предстояло принять.

– Я хочу полный доступ ко всей документации, – сказала она. – Симуляции, расчёты, всё. И я хочу знать всё о Мире Танаке. Её способности, её слабости, её… – она помедлила, – …её цену.

– Цену?

– Что мы можем ей предложить. Что заставит её согласиться.

Чэнь смотрел на неё – и в его глазах было что-то, похожее на страх. Не перед устройством. Перед ней.

– Вы планируете убедить её? А если она откажется?

Строуд не ответила. Она смотрела на сферу – на серебристую поверхность, на едва заметное мерцание внутри.

На конец света, который помещался в ладони.

– Посмотрим, – сказала она наконец. – Посмотрим.

Вечером, в каюте на базе «Немезида», она снова смотрела на фотографию брата.

Эрик улыбался ей – из прошлого, которое никогда не вернётся. Из времени, когда она ещё верила в справедливый мир. Когда думала, что если следовать правилам, если делать всё правильно, плохого не случится.

– Я найду способ, – прошептала она. – Я остановлю это. Ради тебя. Ради всех.

Фотография молчала. Эрик продолжал улыбаться – застывший в моменте, который давно прошёл.

Строуд закрыла глаза. Завтра – новый день. Новые решения. Новые шаги к цели, которая оправдывала любые средства.

Или нет?

Она не знала. Но знала одно: она будет идти вперёд. Потому что остановиться – значит сдаться. А Эва Строуд не сдавалась. Никогда.

Даже если цена победы – её собственная душа.

Глава 5: Вход

Станция «Порог» встретила её молчанием.

Три недели назад Лена Ковач покинула это место, чтобы увидеть Танаку. Три недели назад она ещё могла сомневаться – в его теории, в своём решении, в том, что её ждёт. Теперь сомнений не осталось.

Она знала всё. Шрамы. Циклы. Структура. История цивилизации, которая хотела стать совершенной и превратилась в чистый процесс, в глагол без существительного. Пробуждение, которое началось с алгоритма одного человека и теперь грозило поглотить реальность.

И она знала, что должна сделать.

Шлюз станции закрылся за ней с мягким шипением. Коридор был пуст – время ночной смены, большинство персонала спало или работало в изолированных отсеках. Лена шла по знакомому маршруту, и её шаги гулко отдавались от стен, словно станция была пустой раковиной, ждущей моря.

Тоска.

Она чувствовала её – сильнее, чем прежде. За три недели отсутствия зона расширилась ещё на полпроцента, и граница подползла ближе к станции. Теперь тоска Структуры проникала сквозь стены, сквозь металл и пластик, сквозь саму ткань реальности. Не как звук, не как запах – как присутствие. Как что-то, что всегда было рядом, но только теперь стало заметным.

Лена остановилась у обзорного окна. За стеклом висела тьма космоса, испещрённая звёздами, и где-то там, в семнадцати миллионах километров, начиналась она. Зона Бета. Место, где энтропия текла вспять. Место, где мёртвое собиралось заново.

Место, куда она собиралась войти.

– Добро пожаловать обратно, доктор Ковач.

Голос за спиной. Лена обернулась.

Алексей Воронов стоял в тени коридора – высокий, сутулый, с лицом, которое за три недели постарело на год. Его глаза были красными от недосыпа, а в руке он сжимал планшет с данными, которые, вероятно, не несли ничего хорошего.

– Алексей. – Она кивнула. – Не спится?

– Кому здесь спится. – Он подошёл ближе, остановился рядом с ней у окна. – Зона расширяется быстрее. Мы потеряли ещё два зонда.

– Потеряли?

– Они вошли и… – он замялся, – …вернулись. Но данные на них – с завтрашнего дня. События, которые ещё не произошли.

Лена молчала. Это было ново – и пугающе. До сих пор зонды возвращались с данными прошлого, не будущего.

– Она меняется, – сказала Лена. – Структура. Готовится к чему-то.

– К пробуждению. – Воронов смотрел в окно, и его лицо было мрачным. – Танака прислал обновлённые модели. Если темп сохранится, зоны начнут сливаться через четыре-шесть месяцев. После этого… – он не договорил.

После этого – конец. Законы физики перестанут работать. Материя станет нестабильной. Жизнь – невозможной.

– Поэтому я здесь, – сказала Лена.

Воронов посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Не страх – надежда. Слабая, отчаянная, но всё же надежда.

– Ты уверена?

– Нет. Но кто-то должен.

– Почему ты?

Она улыбнулась – грустно, мягко.

– Потому что я всю жизнь искала это. Связь с чем-то большим. С космосом. С чем-то. Может, это мой шанс.

– Или твоя смерть.

– Разве это не одно и то же? – Она повернулась к нему. – Связь требует жертвы. Всегда. Нельзя стать частью чего-то, не потеряв часть себя.

Воронов молчал. Потом – медленно, тяжело – кивнул.

– Когда?

– Завтра. На рассвете. – Она усмехнулась. – Если здесь вообще бывает рассвет.

– Протокол «Энтропос»?

– Полный. Биомониторинг, эмоциональный карантин, маркеры направления. Всё, как положено.

– Лимит экспозиции?

– Шесть часов. – Она помедлила. – Если я не вернусь раньше.

Воронов смотрел на неё – долго, молча. Потом протянул руку и коснулся её плеча. Неожиданный жест; за четырнадцать месяцев совместной работы он никогда не прикасался к ней.

– Удачи, – сказал он. – Ты мне не нравишься, Ковач. Но ты – храбрая. Это я уважаю.

– Спасибо, Алексей. – Она накрыла его руку своей. – Береги станцию. Что бы ни случилось.

Он кивнул и отступил. Его шаги затихли в коридоре, и Лена осталась одна – у окна, глядя на звёзды и на тьму, которая ждала её.

Ночь прошла без сна.

Лена лежала в своей каюте, глядя в потолок, и думала. О матери, которая умерла, когда ей было семь. О звёздах, которые она рассматривала с крыши дома, мечтая о чём-то большем. О жизни, которая прошла в поисках – и, может быть, завтра закончится находкой.

Или трансформацией.

Или ничем.

Она не боялась. Должна была, наверное, – но не боялась. То, что её ждало, было связано с ней. С тем, кем она была, кем хотела стать, кем искала всю жизнь. Если это – цена за ответы, она готова была заплатить.

Тоска пульсировала на периферии сознания – мягкая, настойчивая. Она узнавала её теперь. Не чужая эмоция – эхо. Эхо того, что Структура чувствовала триллион лет назад, когда ещё была кем-то. Когда ещё помнила, что значит хотеть.

«Мы похожи, – подумала Лена. – Мы обе ищем. Мы обе потеряли. Может, поэтому я слышу тебя».

Тоска усилилась – на мгновение, как будто в ответ. Потом снова стала фоном, постоянным и неизменным.

Лена закрыла глаза и попыталась уснуть.

Утро началось с протоколов.

Медицинский отсек станции «Порог» был маленьким – две кушетки, шкаф с оборудованием, экран с данными. Лена сидела на кушетке, пока медтехник Родригес – молодая женщина с усталыми глазами – подключала датчики.

– Биомониторинг активирован, – сказала Родригес. – Пульс, давление, клеточное деление, нейроактивность. Всё будет транслироваться в реальном времени.

– Если связь не оборвётся.

– Да. – Родригес помедлила. – Если не оборвётся.

Лена посмотрела на свои руки. Те же руки, что всегда. Через несколько часов они могут принадлежать кому-то другому. Или никому.

– Эмоциональный карантин, – продолжила Родригес. – Вы помните правила?

– Не думать о прошлом. Не вспоминать умерших. Сосредоточиться на настоящем.

– Зона резонирует с тоской. Чем больше вы её чувствуете…

– …тем глубже она проникает. Знаю.

Родригес кивнула. Её руки работали автоматически, проверяя соединения, но глаза были на Лене – с выражением, которое было трудно прочитать. Страх? Восхищение? Жалость?

– Вы правда хотите это сделать? – спросила она вдруг.

– Хочу ли? – Лена задумалась. – Не знаю. Но должна. Это разные вещи.

– Почему вы?

– Потому что я слышу её. – Лена коснулась своего виска. – Тоску. Чувствую её. Это значит, что между нами есть… связь. Канал. Может, я смогу использовать его.

– А если нет?

– Тогда вы получите данные. О том, что происходит внутри. Это тоже важно.

Родригес молчала. Закончила с датчиками, отступила на шаг.

– Готово. – Её голос был хриплым. – Удачи, доктор Ковач.

– Спасибо.

Шлюз исследовательского модуля.

Лена стояла перед дверью, которая вела наружу – в скафандре высшей защиты, с системами жизнеобеспечения на восемь часов, с маркерами направления, закреплёнными на поясе. За этой дверью был космос. За космосом – зона.

За зоной – она.

Воронов стоял рядом, у командной панели. Его лицо было серым в тусклом свете шлюза.

– Последний шанс отказаться, – сказал он.

– Нет.

– Я должен был спросить.

– Знаю.

Молчание. Потом Воронов произнёс – тихо, почти неслышно:

– Танака думает, что ты сможешь. Он верит в тебя.

– А ты?

– Я не верю ни во что. – Он посмотрел на неё. – Но я надеюсь. Это худшее, что может случиться с циником.

Лена улыбнулась. Протянула руку – в перчатке скафандра – и коснулась его плеча.

– Передавай то, что я передам, – сказала она. – Что бы это ни было. Обещай.

– Обещаю.

Она кивнула. Отвернулась. Нажала кнопку.

Внешняя дверь шлюза начала открываться.

Космос обнял её – холодный, бесконечный, равнодушный.

Лена оттолкнулась от станции и полетела вперёд, к исследовательскому катеру, который ждал её в двадцати метрах от шлюза. Маленький корабль – рассчитанный на одного пилота, с минимумом систем, максимумом манёвренности. «Орфей» – так его назвали, и ирония не ускользнула от неё.

Орфей спускался в подземный мир, чтобы вернуть возлюбленную.

Она спускалась в зону, чтобы вернуть – что? Ответы? Понимание? Себя?

Катер принял её в своё чрево – тесную кабину с экранами и приборами. Лена села в кресло пилота, пристегнулась, активировала системы. Двигатель загудел, готовый к полёту.

– «Орфей» к «Порогу», – сказала она в микрофон. – Системы в норме. Начинаю движение.

– Принято, «Орфей». – Голос Воронова, искажённый помехами. – Удачи.

Катер двинулся вперёд. Станция начала уменьшаться за кормой – из комплекса превращаясь в точку, из точки – в ничто.

Перед ней была тьма. И где-то в этой тьме, в семнадцати миллионах километров, ждала она.

Полёт занял четыре часа.

Лена сидела в кресле, глядя на экраны, и думала. О Танаке, который показал ей данные – двадцать три цикла, двадцать три катастрофы, двадцать три шрама. О Структуре, которая была цивилизацией и стала процессом. О зонах, которые были не аномалиями, а пробуждением.

И о себе.

Кем она станет, когда войдёт? Останется ли собой? Или трансформируется – как те, кого зона забрала раньше? Руины «Новой Одессы», где фигуры собирались заново атом за атомом. Люди, которые были людьми и стали чем-то другим.

«Связь требует жертвы», – сказала она Воронову. Теперь эти слова звучали иначе. Не как философия – как пророчество.

На третьем часу полёта она увидела её.

Зона Бета не имела чёткой границы – это было первое, что замечали все исследователи. Не стена, не барьер, не линия на карте. Скорее – переход. Область, где нормальная реальность постепенно уступала место чему-то другому.

Сначала – звёзды. Они начали мерцать иначе – не так, как полагалось звёздам. Слишком быстро. Слишком ритмично. Как будто кто-то моргал миллионами глаз.

Потом – свет. Он преломлялся неправильно, огибая невидимые препятствия, создавая узоры, которых не должно было быть. Лена видела созвездия, которые не существовали. Звёзды, которые погасли миллионы лет назад. Свет из прошлого, смешанный со светом из будущего.

И, наконец, – тоска.

Она накатила волной – сильнее, чем когда-либо. Не фоновый шум, а присутствие. Что-то огромное, древнее, потерянное. Что-то, что помнило – смутно, неясно, – каково было хотеть. Каково было быть кем-то.

– «Орфей» к «Порогу», – сказала Лена. Её голос дрожал. – Вижу границу зоны. Начинаю сближение.

Статика в ответ. Потом – голос Воронова, искажённый до неузнаваемости:

– …при…то… удач…

Связь оборвалась.

Лена осталась одна.

Она пересекла границу в 14:37 по станционному времени.

Это не было мгновением – скорее, процессом. Нормальная реальность не заканчивалась резко; она истончалась, как туман на рассвете. Законы физики не нарушались – они забывались. Одно правило за другим, одна константа за другой.

Первым ушло время.

Лена почувствовала это – как что-то внутри сдвинулось. Часы на приборной панели показывали 14:37, потом 14:38, потом – снова 14:37, потом 14:41, потом ничего. Цифры мерцали, меняясь хаотично, теряя смысл.

«Время – не линия, – вспомнила она слова Танаки. – Внутри зоны Бета оно – плоскость. Или объём. Все моменты существуют одновременно».

Она закрыла глаза. Открыла.

И увидела.

Мир вокруг неё изменился.

Не визуально – онтологически. Она смотрела на космос за иллюминатором, но это был не тот космос, который она знала. Звёзды двигались – не по орбитам, а к ней. Как будто она была центром, вокруг которого вращалась Вселенная. Как будто всё, что существовало, существовало для того, чтобы она это увидела.

И она видела – себя.

Не отражение. Не образ. Себя – во всех моментах времени одновременно. Лена-ребёнок, лежащая на крыше и смотрящая на звёзды. Лена-студентка, выбирающая астрофизику. Лена-учёный, прибывающая на станцию «Порог». Лена-будущее – старая, седая, с глазами, которые видели слишком много.

Лена-мёртвая.

Лена-нерождённая.

Все версии. Все возможности. Бесконечная лента моментов, наложенных друг на друга, переплетённых, неразделимых.

«Я была, – подумала она. – Я есть. Я буду. Всё – одновременно».

Тошнота накатила волной – не желудочная, а глубже. Тошнота идентичности. Где она заканчивалась? Где начиналось остальное? Граница между «я» и «не-я» размывалась, истончалась, исчезала.

Она хотела закричать – но не знала, есть ли у неё ещё рот.

Цвета.

Она видела цвета, которых не существовало.

Синий, который был одновременно красным. Чёрный, который светился. Оттенки, для которых в человеческом языке не было слов – потому что человеческий мозг не должен был их воспринимать.

Структура не имела формы – но мозг Лены интерпретировал её присутствие. Переводил непереводимое на язык образов. И образы были – невозможными.

Геометрия. Фигуры, которые существовали за мгновение до того, как она их видела. Она помнила их форму – пятиугольники, которые были шестиугольниками, спирали, которые раскручивались в обе стороны одновременно, – но не могла вспомнить, когда увидела. Они были в её памяти до того, как попали туда.

Отражения. Она видела себя – но не текущую. Себя через секунду. Себя секунду назад. Себя через час, через год, через всю оставшуюся жизнь. Отражения множились, накладывались, сливались в единый калейдоскоп, где прошлое и будущее были одним.

«Отражение до зеркала», – вспомнила она термин из отчётов. Теперь она понимала, что он означал.

Звук.

Не голос – эхо. Её собственные мысли, возвращённые к ней, произнесённые кем-то другим. С акцентом на слогах, которые она не выделяла. С паузами в неожиданных местах.

«ты / здесь / зачем-ты»

Лена замерла. Это не было её мыслью – но звучало как её мысль. Знакомым голосом, знакомой интонацией. Как будто она сама задавала себе вопрос – но не помнила, что задавала.

– Я… – Её голос звучал странно в пустоте катера. – Я хочу понять.

«понять / понимать / что-такое / понимать / мы / понимали / когда-то / давно / так давно / что / забыли / как это»

Структура. Она говорила – если это можно было назвать речью. Не голос, не слова – резонанс. Паттерн, который мозг Лены переводил на человеческий язык.

И язык был сломанным.

– Кто вы? – спросила она.

«кто / мы / кто / были мы / кем-то / давно / теперь / мы / процесс / изменение / движение / без того-что / движется»

– Вы были людьми? Как мы?

«не-людьми / но / похожими / смертными / искавшими / хотевшими / больше / всегда больше / хотели хотели хотели / пока хотение / не стало / всем что мы»

Лена слушала – и понимала. Не разумом – чем-то более глубоким. Она чувствовала то, что Структура пыталась передать. Историю. Трагедию. Потерю.

«Они были как мы, – думала она. – Хотели большего. Получили – и потеряли себя».

Время внутри зоны не существовало – но что-то всё же проходило. Не минуты, не часы – состояния. Лена переходила из одного в другое, как путник через комнаты незнакомого дома.

Она видела прошлое Структуры.