Законы боли

Эдуард Сероусов

Законы боли

Часть I: Шрамы

Глава 1: Читающий шрамы

Хироши Танака проснулся за три минуты до будильника – как всегда. Шестьдесят два года приучили его тело к ритму, который не нуждался в напоминаниях. Он лежал в темноте каюты, слушая едва различимый гул систем жизнеобеспечения, и считал удары сердца. Семьдесят два в минуту. Чуть выше нормы. Сегодня завершится финальная итерация алгоритма, и даже во сне часть его сознания, видимо, не могла перестать ждать.

Каюта была тесной – шесть квадратных метров, стандарт для старшего научного персонала. Танака мог бы получить помещение побольше, статус руководителя проекта «Палимпсест» давал такое право, но он не видел смысла. Стены всё равно оставались стенами, неважно, на каком расстоянии друг от друга они стояли. В темноте он различал знакомые очертания: встроенный шкаф, откидной столик, узкую койку. Всё функционально, ничего лишнего. Как он сам.

Он поднялся, не включая свет. За двадцать лет на станции «Архив» его тело выучило каждый сантиметр этого пространства. Три шага до санузла, поворот направо, четырнадцать секунд под рециркулированной водой – достаточно, чтобы проснуться, недостаточно, чтобы тратить ресурсы. Станция находилась на орбите Юпитера, в точке Лагранжа L2, и хотя ледяные луны газового гиганта обеспечивали колонию водой, привычка к экономии въелась в кости ещё с Земли.

С Земли. Танака редко думал о ней теперь. Планета, на которой он родился, где встретил Юкико, где она умерла, рожая Миру, – всё это казалось событиями из чьей-то чужой жизни. Человека, который носил его имя, но давно перестал быть им.

Он вытерся и подошёл к небольшому шкафчику над умывальником. Внутри, в герметичном контейнере, хранилось его единственное земное сокровище: сто граммов сенчи из префектуры Сидзуока. Настоящий чай, не синтетическая имитация с корректным химическим составом и пустым вкусом. Юкико любила именно этот сорт – она говорила, что в нём есть нотка моря, хотя чайные плантации располагались в горах. «Ты просто хочешь, чтобы там было море», – отвечал он тогда. «Конечно, – смеялась она. – В этом весь смысл. Хотеть того, чего нет».

Танака достал керамический чайник – тоже с Земли, купленный Юкико на их третью годовщину. На боку была трещина, заделанная золотом по технике кинцуги: искусство находить красоту в изъянах. Он наполнил чайник водой из фильтра, выставил температуру семьдесят градусов – для сенчи важна точность – и отмерил три грамма листьев.

Ритуал занял четыре минуты. Танака смотрел, как разворачиваются листья, окрашивая воду в бледно-зелёный цвет, и думал о том, что эта чашка – одна из последних. Он привозил чай раз в год, когда летал на Землю для отчётов перед Советом Федерации, и запасы неумолимо истощались. Можно было заказать больше, но он не делал этого. Часть его, вероятно, хотела, чтобы однажды чай закончился совсем. Тогда можно будет перестать вспоминать.

Первый глоток – горячий, травянистый, с едва уловимой горчинкой. Танака закрыл глаза. На мгновение он был не на космической станции в четырёх астрономических единицах от Солнца, а в маленькой квартире в Киото, и Юкико сидела напротив, держа чашку обеими руками, как птицу.

«Ты всегда пьёшь чай так, будто это уравнение, которое нужно решить», – сказала она однажды.

«А ты – будто это молитва».

«Может, и то и другое. Может, всё на свете – и уравнение, и молитва».

Мнемозина прервала воспоминание:

– Доброе утро, доктор Танака. Текущее время: шесть часов четырнадцать минут по стандартному времени станции.

Голос ИИ звучал из динамиков, вмонтированных в стены, но казалось, что он исходит отовсюду – из самой ткани станции. За двадцать лет совместной работы Танака научился различать нюансы в её интонациях. Сегодня в голосе Мнемозины было что-то, чего он не слышал раньше. Не тревога – ИИ не испытывала эмоций в человеческом понимании. Скорее… ожидание.

– Доброе утро, – ответил он. – Статус ночного прогона?

– Алгоритм завершил обработку в четыре часа семнадцать минут. Результаты ожидают вашей верификации.

Танака поставил чашку. Его сердце снова ускорилось – семьдесят восемь ударов в минуту, если судить по пульсации в висках. Двадцать лет. Двадцать лет он строил этот алгоритм, совершенствовал его, переписывал с нуля после каждой неудачи. «Нарративная дешифровка» – так он назвал метод. Идея казалась безумной, когда он впервые сформулировал её: что если флуктуации реликтового излучения – не просто статистический шум первых мгновений после Большого Взрыва, а закодированное сообщение? Что если Вселенная пытается что-то рассказать?

Его коллеги смеялись. Не в лицо, конечно – Танака был слишком уважаем для открытых насмешек. Но он видел снисходительные улыбки, слышал шёпот за спиной. «Старик совсем сдал. Ищет смысл там, где его нет. Классическая апофения».

Может быть, они были правы. Двадцать лет – долгий срок, чтобы гоняться за призраком.

– Предварительная оценка? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Пауза. Мнемозина редко делала паузы – её вычислительные мощности позволяли отвечать практически мгновенно. Но сейчас она молчала целых две секунды. Для ИИ это была вечность.

– Обнаружена аномалия, – сказала она наконец. – Вам стоит увидеть лично.

– Какого типа аномалия?

Ещё одна пауза. Короче – полсекунды.

– Не могу классифицировать, доктор Танака. Это… – снова пауза, – …странно. Даже для меня.

Танака замер с чашкой в руках. За двадцать лет совместной работы Мнемозина ни разу не использовала слово «странно». Её лексикон включал тысячи терминов для описания неожиданных результатов: «аномальный», «нетипичный», «выходящий за пределы статистической нормы», «требующий дополнительного анализа». Но «странно» – это было что-то новое. Что-то человеческое.

Он допил чай одним глотком – слишком быстро, без удовольствия, Юкико бы не одобрила – и начал одеваться.

Коридоры станции «Архив» в шесть утра были почти пустыми. Ночная смена уже сдала вахту, дневная только просыпалась. Танака шёл быстрым шагом, слыша эхо собственных шагов, отражённое от металлических стен. Станция представляла собой огромный цилиндр, вращающийся вокруг своей оси для создания искусственной гравитации – половина земной, достаточно, чтобы кости не теряли кальций, но недостаточно, чтобы тело забыло о настоящей тяжести. Когда он поднимал голову, то видел «потолок» – изгибающуюся поверхность, на которой располагались жилые модули, лаборатории, оранжереи. Люди там ходили вниз головой с его точки зрения, и в первые месяцы на станции это зрелище вызывало у него головокружение. Теперь он почти не замечал.

Лаборатория седьмого отсека находилась в трёх минутах ходьбы от жилого блока. Танака знал этот маршрут наизусть: направо на первом перекрёстке, прямо мимо гидропонных ферм с их влажным запахом хлорофилла и питательных растворов, затем налево, через шлюз в научную зону. Его пропуск – биометрический, встроенный в запястье – автоматически открывал двери, и он не замедлял шага.

– Мнемозина, – сказал он на ходу, – расскажи подробнее об аномалии. Что именно алгоритм обнаружил?

– Паттерн, – ответила она. – Или, точнее говоря, то, что может быть паттерном. Повторяющаяся структура во флуктуациях реликтового излучения, секторы G-15 через G-23.

– Сигнатура шума?

– Нет. Я проверила все известные источники: остаточное излучение квазаров, гравитационное линзирование, артефакты детекторов. Ничто не соответствует. Паттерн выглядит… – пауза, – …преднамеренным.

Танака остановился так резко, что едва не потерял равновесие. Преднамеренным. Это слово он сам использовал, когда формулировал гипотезу «нарративной дешифровки». Реликтовое излучение – первый свет Вселенной, родившийся через 380 000 лет после Большого Взрыва, когда материя остыла достаточно, чтобы фотоны могли путешествовать свободно. Этот свет несёт информацию о начале всего: о распределении материи в юной Вселенной, о первых семенах галактик, о квантовых флуктуациях, которые определили форму космоса. Каждый физик знал это. Но Танака зашёл дальше: он предположил, что в этих флуктуациях закодировано нечто большее. Не просто физика. История.

Большинство считало эту идею философской метафорой, поэтической вольностью. Танака и сам иногда сомневался. Но сейчас, стоя посреди пустого коридора, он чувствовал, как по спине бежит холодок. Мнемозина сказала «преднамеренным». Она – ИИ, чистый интеллект без склонности к драматизму. Если она выбрала это слово, значит, увидела что-то, что не могла объяснить иначе.

– Покажи мне, – сказал он и ускорил шаг.

Лаборатория встретила его мягким голубым светом голографических экранов. Модель реликтового излучения висела в центре помещения – сфера диаметром три метра, составленная из миллионов точек, каждая из которых обозначала температурную флуктуацию в первичном свете Вселенной. Красные участки – чуть теплее среднего, синие – холоднее. Разница составляла стотысячные доли градуса, ничтожные колебания на фоне абсолютного нуля космоса, но именно эти колебания определили, где появятся галактики, где сформируются звёзды, где возникнет жизнь.

Танака подошёл к сфере и коснулся её поверхности. Голограмма отреагировала, развернувшись, увеличивая сектор G-15. Обычно этот участок выглядел как любой другой – хаотическая мозаика красных и синих пятен, статистический шум начала времён. Но сегодня…

Он увидел это сразу. Не глазами – чем-то более глубоким, тем чутьём на паттерны, которое формировалось десятилетиями работы с данными. Среди хаоса проступал контур. Не буква, не символ – нечто более фундаментальное. Структура, которой не должно было быть.

– Увеличь, – приказал он.

Изображение выросло, заполнив всё пространство лаборатории. Теперь он стоял внутри сферы, окружённый пульсирующими точками света. Паттерн стал яснее: повторяющаяся последовательность, слишком регулярная для случайности, слишком сложная для простого резонанса.

– Наложи фильтр нарративной дешифровки.

– Накладываю.

Изображение мигнуло и трансформировалось. Точки перегруппировались, образуя… Танака не мог подобрать слово. Не текст – что-то до текста. До языка. Чистая семантика, смысл без формы.

И тогда он понял.

Не прочитал – понял. Как будто знание влилось в него напрямую, минуя глаза и уши, проникая в те структуры мозга, которые отвечают за понимание ещё до того, как мысль оформляется в слова. Он видел историю – но не свою, не человеческую. Историю Вселенной, которой больше не существовало.

В Цикле-7 они построили двигатель.

Он не знал, откуда пришли эти слова. Они просто были – как воспоминание о событии, которое он не переживал.

Корабль достиг бесконечной скорости.

Изображение перед его глазами сместилось. Теперь он видел не точки данных – он видел. Цивилизация, раскинувшаяся на тысячи звёздных систем. Существа, непохожие на людей, но узнаваемые в своей жажде знания, в стремлении преодолеть границы. Они создали машину, которая могла двигаться быстрее света. Не обходить ограничение, как варп-двигатели, а разрушить его полностью.

Следствия предшествовали причинам.

Он увидел, как ткань реальности скручивается, выворачивается наизнанку. События происходили до своих причин. Существа умирали, прежде чем рождались. Звёзды гасли до того, как загорались. Причинность – фундамент, на котором стояло всё, – рассыпалась, как замок из песка под волной.

Вселенная схлопнулась.

Коллапс. Не взрыв – сжатие. Всё, что было, перестало быть. Триллионы лет истории стёрты в мгновение, которое длилось вечность и не длилось вовсе, потому что само время перестало существовать.

Новый цикл родился с правилом: ничто не движется быстрее света.

Танака упал на колени. Он не заметил, как это произошло – просто ноги отказались держать его. Чашка с остатками чая, которую он всё ещё сжимал, выскользнула из пальцев и разбилась о пол. Керамика брызнула осколками, но он не слышал звука.

Он видел.

Скорость света – не фундаментальная константа. Не свойство пространства-времени. Шрам. Ограничение, наложенное Вселенной на саму себя после того, как предыдущая попытка – попытка предыдущего цикла, предыдущего творения – закончилась катастрофой. Космос учился на своих ошибках. Запрещал то, что однажды уже привело к гибели.

Законы физики – не законы. Эпитафии.

– Доктор Танака. – Голос Мнемозины вернул его в реальность. – Ваш пульс: сто сорок два удара в минуту. Уровень кортизола в крови превышает норму на триста двенадцать процентов. Рекомендую немедленно обратиться в медицинский отсек.

Он не ответил. Сидел на полу среди осколков, глядя на мерцающую голограмму, и пытался собрать мысли в нечто связное. Двадцать лет. Двадцать лет он искал смысл в шуме реликтового излучения, убеждённый, что Вселенная хранит память о собственном прошлом. Он верил, что найдёт красивую теорию, элегантное уравнение, которое объединит все законы физики в единое целое.

Вместо этого он нашёл кладбище.

– Мнемозина, – хрипло произнёс он. – Что ещё показал алгоритм?

Пауза. На этот раз длинная – почти пять секунд.

– Двадцать три дополнительных паттерна, соответствующих критериям «нарративной структуры». Предварительный анализ предполагает, что каждый кодирует информацию о… – снова пауза, – …об отдельном событии. Или, возможно, об отдельном цикле.

Двадцать три. Двадцать три катастрофы. Двадцать три вселенные, погибшие до этой. Двадцать три урока, которые космос выучил ценой всего.

Танака закрыл глаза. В темноте он всё ещё видел паттерн – отпечаток, выжженный на сетчатке, а может, на самой душе, если душа существует.

– Выведи их все, – сказал он. – Все двадцать три.

– Доктор Танака, ваше состояние…

– Я знаю. – Он открыл глаза и медленно поднялся. Ноги дрожали, но держали. – Выведи. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» заставило Мнемозину замолчать. За двадцать лет он ни разу не просил её – только приказывал. Возможно, в её алгоритмах это зарегистрировалось как ещё одна аномалия.

Голограмма изменилась. Теперь вокруг него висели двадцать три сферы – двадцать три фрагмента реликтового излучения, каждый несущий свою историю. Танака медленно поворачивался, вглядываясь в мерцающие узоры, и чувствовал, как они отвечают ему. Не словами – ощущениями. Образами. Знанием, которое приходило изнутри, будто вспоминаешь то, чего никогда не знал.

Цикл-12: энтропия. Вселенная, где время могло течь в обе стороны. Цивилизация, которая научилась обращать хаос вспять, восстанавливать порядок из распада. Сначала это казалось триумфом – они победили энтропию, главного врага всего живого. Но потом порядок стал расти. Распространяться. Кристаллизоваться. Хаос – не только разрушение; он также источник нового, непредсказуемого, живого. Без хаоса эволюция остановилась. Без эволюции жизнь застыла. Вселенная превратилась в идеальную, мёртвую структуру – вечный кристалл, в котором ничего не менялось, потому что меняться означало разрушать совершенство.

Новый цикл родился с правилом: энтропия возрастает.

Цикл-19: квантовая определённость. Вселенная без неопределённости, где каждая частица знала своё место, где случайность была изгнана из основания бытия. Там предсказуемость стала абсолютной. Но когда будущее можно вычислить полностью, оно перестаёт быть будущим. Разумные существа знали свои решения, прежде чем принимали их; знали свою смерть, прежде чем умирали. Свобода воли оказалась иллюзией, и эта иллюзия – единственное, что придавало смысл существованию.

Новый цикл родился с правилом: микромир неопределён.

Танака перемещался от сферы к сфере, впитывая историю за историей. Каждый закон физики – правило игры, которое казалось таким естественным, таким очевидным, – оказывался ответом на трагедию. Постоянная Планка. Гравитационная константа. Заряд электрона. Всё это – не математические истины, вытекающие из какого-то глубинного принципа. Это были решения. Выборы. Шрамы, которые Вселенная нанесла себе, чтобы не повторить ошибки прошлого.

– Мнемозина, – он заговорил, и собственный голос показался ему чужим, – есть ли паттерн, который выделяется среди остальных? Который… не закрылся?

Почему он задал этот вопрос? Он не знал. Интуиция – или нечто более глубокое, нечто, что алгоритм «нарративной дешифровки» пробудил в его сознании.

– Да, – ответила Мнемозина после паузы. – Паттерн, обозначенный как Цикл-∅. Первичный цикл. Он отличается от остальных.

– Чем?

– Остальные паттерны имеют структуру «событие-следствие-правило». Цикл-∅… – длинная пауза, почти десять секунд, – …не имеет финальной части. Он не завершён. Или, точнее говоря, его завершение не закодировано как правило.

– Покажи.

Голограмма сместилась. Двадцать две сферы отступили на периферию, и в центре осталась одна – крупнее остальных, пульсирующая светом, который казался не столько голубым, сколько… никаким. Или всяким. Цветом, который был до цветов.

Танака протянул руку и коснулся поверхности.

И закричал.

Это было не видение – не картинка перед глазами, которую можно отстранить, отделить от себя. Это было погружение. Он стал частью того, что видел, и то, что он видел, стало частью его.

Цикл-∅. Начало. Не Большой Взрыв этой Вселенной – то, что было до всех вселенных. Реальность без правил. Бесконечная пластичность, где возможно всё, потому что ничто не запрещено.

И там – в этом первозданном хаосе возможностей – возникла жизнь.

Не похожая на земную. Не похожая ни на что. Но – узнаваемая. Сознание, которое смотрит на мир и спрашивает «почему?». Существа, которые любят, боятся, надеются, отчаиваются. Которые хотят большего.

Он видел их – или был одним из них, грань размылась. Видел, как они обнаруживают, что реальность поддаётся изменению. Как учатся переписывать себя: убирать болезни, продлевать жизнь, усиливать разум. Как празднуют каждую победу над ограничением. Как идут дальше.

Всегда – дальше.

Убрать старение. Убрать смерть. Убрать страдание. Убрать… границы. Все границы. Между телом и миром. Между прошлым и будущим. Между «я» и «не-я».

Он чувствовал восторг того момента – момента, когда последнее ограничение пало. Чувствовал, каково это – быть всем. Знать всё. Мочь всё.

И чувствовал, как восторг превращается в пустоту.

Когда можешь всё – зачем что-то делать? Когда знаешь всё – зачем спрашивать? Когда ты – всё – зачем быть кем-то?

Они меняли себя, потому что могли. Потому что остановиться означало признать границу, а границ больше не существовало. Они меняли и меняли и меняли – пока не забыли, зачем начали.

Пока не забыли, кем были.

Пока не осталось только одно – изменение. Процесс без субъекта. Движение без цели. Глагол без существительного.

И когда этот цикл закончился – а он закончился, всё заканчивается, даже вечность, – они не погибли. Они не могли погибнуть. Они забыли, как это – не существовать.

Они остались.

Закапсулировались в основании следующего цикла. И следующего. И следующего. Спали – если можно назвать сном состояние за пределами времени. Ждали – если можно ждать, не помня, чего ждёшь.

Триллион лет. Сто триллионов. Числа теряли смысл в масштабах, где сами масштабы теряли смысл.

А потом…

Танака вырвался из видения с криком, который ободрал горло. Он лежал на полу лаборатории – когда упал? – среди осколков керамики, и голограмма над ним пульсировала, как сердце чего-то огромного.

– Доктор Танака! – Голос Мнемозины звучал так близко к тревоге, как она была способна. – Зарегистрирована потеря сознания длительностью четыре минуты семнадцать секунд. Вызываю медицинскую бригаду.

– Нет. – Он попытался сесть и не смог. – Отмени вызов.

– Это противоречит протоколам безопасности…

– Отмени.

Пауза.

– Вызов отменён. Но я настоятельно рекомендую…

– Я знаю, что ты рекомендуешь. – Танака со второй попытки сел, привалившись спиной к ножке рабочего стола. Руки дрожали. Во рту был вкус крови – он, видимо, прикусил язык. – Мнемозина, ты зафиксировала, что я видел?

– Зафиксировала активность визуальной коры, моторной коры, префронтальных областей. Паттерн не соответствует известным состояниям сознания. Ближайший аналог – переживание, описываемое участниками экспериментов с изменёнными состояниями сознания как «мистический опыт».

– Это был не мистический опыт.

– Тогда как бы вы его описали?

Танака закрыл глаза. Как описать то, что он пережил? Контакт? Загрузка? Память, которая не принадлежала ему, но теперь стала его частью?

– Это был ответ, – сказал он наконец. – Я двадцать лет задавал вопросы. Сегодня ночью я получил ответ. Или… – он помедлил, подбирая слова, – …или ответ получил меня.

– Не понимаю.

– Я тоже. – Он открыл глаза и посмотрел на голограмму Цикла-∅, которая всё ещё висела в центре лаборатории, пульсируя неразличимыми цветами. – Но я понял одно. Зоны – те аномальные области пространства, которые мы обнаруживали последние семьдесят лет… Они не случайны. И не изолированы.

– Продолжайте.

– Это шрамы, которые не зажили. Места, где что-то… просыпается.

Он снова посмотрел на голограмму. На паттерн, который не был завершён. На историю, у которой не было концовки – потому что она ещё не закончилась.

– Мнемозина, – сказал он, и его голос внезапно стал очень спокойным, – мне нужно связаться с доктором Ковач. Срочно.

– Она на станции «Порог», система Лаланда 21185. Задержка сигнала составит двадцать три минуты в одну сторону.

– Мне нужно, чтобы она была здесь. Физически.

– Это займёт приблизительно три недели с учётом времени на подготовку и перелёт.

– Тогда пусть вылетает сегодня.

Пауза.

– Доктор Танака, доктор Ковач занята исследованиями Зоны Бета. Её работа имеет приоритет первого уровня. Для экстренного вызова потребуется обоснование, одобренное Советом Зон.

Танака медленно поднялся на ноги. Колени дрожали, но держали. Он подошёл к голограмме и снова коснулся её – осторожно на этот раз, готовый отдёрнуть руку при первом признаке нового погружения.

Ничего не произошло. Сфера просто пульсировала, храня свои секреты.

– Обоснование, – повторил он. – Хорошо. Запиши.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Как объяснить то, что он пережил? Как перевести видение на язык научных отчётов?

– Реликтовое излучение содержит закодированную информацию о предыдущих космологических циклах, – начал он. – Алгоритм «нарративной дешифровки» позволил расшифровать минимум двадцать три отдельных нарратива, каждый из которых описывает катастрофическое событие, приведшее к формированию нового физического закона. Законы природы не являются фундаментальными константами. Они являются… – он помедлил, – …травматическими ограничениями, наложенными Вселенной на себя после катастроф предыдущих циклов.

– Записано, – подтвердила Мнемозина. – Продолжать?

– Да. – Танака снова посмотрел на голограмму Цикла-∅. – Один из обнаруженных паттернов – обозначенный как Цикл-∅, первичный цикл – не завершён. Предварительный анализ указывает на то, что сущность или процесс, возникший в этом цикле, не был уничтожен вместе с ним. Существует гипотеза о связи между этой незавершённой структурой и наблюдаемыми аномальными зонами.

Он замолчал. Следующие слова давались трудно – они звучали как безумие даже в его собственных ушах.

– Зоны аномалий могут являться… фрагментами пробуждающейся сущности. Сущности, которая существовала до законов физики. До самой концепции физики. До… – он сглотнул, – …до запретов.

Тишина.

– Записано, – сказала Мнемозина наконец. – Доктор Танака, вы понимаете, как этот отчёт будет воспринят?

– Да.

– Ваша репутация…

– Я знаю. – Он отвернулся от голограммы и прошёл к своему рабочему столу. На экране всё ещё светились данные ночного прогона – миллиарды точек, образующих узор, который он теперь видел совсем иначе. Не как статистику. Как память. – Мнемозина, есть ещё кое-что, что я хочу добавить к отчёту.

– Слушаю.

Он помедлил. То, что он собирался сказать, было самой трудной частью.

– Корреляция между началом моих исследований и ускорением расширения Зоны Альфа. Проверь данные за последние двадцать девять лет. С 2127 года, когда я начал работу над алгоритмом дешифровки.

Долгая пауза. Мнемозина обрабатывала терабайты данных – наблюдения, отчёты, измерения.

– Корреляция обнаружена, – сказала она наконец. Её голос звучал… странно. Если бы Танака не знал лучше, он бы сказал, что ИИ удивлена. – До 2127 года Зона Альфа расширялась со средней скоростью 0.03% в год. После 2127 года – 0.12%. Ускорение совпадает с началом активной фазы «нарративной дешифровки».