Законы боли

Мартинес был прав: они выглядели человекоподобными. Силуэты, составленные из материи, которая когда-то была людьми. Не целые – фрагментарные. Рука здесь, голова там, туловище, разделённое на куски, которые медленно – очень медленно – двигались друг к другу.

Обратная энтропия. Люди, умершие тридцать семь лет назад, собирались заново из праха.

– Боже, – прошептала Лена.

Она увеличила изображение. Одна из фигур была почти полной: женщина, судя по очертаниям, с длинными волосами, которые развевались в несуществующем ветре. Её лицо было размыто – недостаточно материала для реконструкции черт? – но поза казалась странно знакомой. Она стояла, подняв руки к небу, словно молилась. Или звала кого-то.

– Что ты хочешь? – спросила Лена экран. – Чего ты ждёшь?

Экран, разумеется, не ответил. Но изображение дрогнуло – крошечное искажение, которое могло быть помехой. Или чем-то другим.

К десяти утра лаборатория наполнилась людьми. Утренняя планёрка – ежедневный ритуал станции «Порог», на котором обсуждались результаты ночных наблюдений и планы на день. Лена сидела в углу, слушая коллег, и пыталась сосредоточиться, но мысли постоянно возвращались к снимкам.

– Расширение за последние сутки: 0.04 процента, – докладывал Воронов, руководитель станции. – В пределах нормы. Никаких аномальных всплесков.

Алексей Воронов был высоким, сухощавым мужчиной пятидесяти пяти лет, с серыми глазами и ранней сединой. Когда-то он был учеником Хироши Танаки – одним из лучших, если верить слухам. Потом что-то случилось: разногласия, конфликт, разрыв. Теперь он руководил станцией «Порог» и открыто называл своего бывшего наставника мечтателем.

– Реконструкции в «Новой Одессе» продолжаются, – добавил он. – Скорость сборки увеличилась на семь процентов по сравнению с прошлым месяцем.

– Что это значит? – спросил кто-то из молодых исследователей. – Они… оживают?

Воронов покачал головой.

– «Оживают» – неправильное слово. Обратная энтропия собирает материю в прежние конфигурации. Это не жизнь – это физика. Механический процесс.

– Механический процесс не объясняет позы, – возразила Лена. Все повернулись к ней. – Я смотрела снимки. Фигуры не просто собираются – они двигаются. Принимают позы, которых не было в момент смерти.

Воронов посмотрел на неё с выражением, которое она знала слишком хорошо: терпеливое снисхождение человека, уверенного в своей правоте.

– Доктор Ковач, – сказал он, – вы интерпретируете случайные флуктуации как осмысленное поведение. Классическая апофения.

– А вы отвергаете данные, которые не вписываются в вашу модель. Классический консерватизм.

В комнате стало тихо. Конфликт между Леной и Вороновым был секретом Полишинеля: она – романтик, ищущий смысл в аномалиях; он – прагматик, сводящий всё к уравнениям. Обычно они избегали прямых столкновений, но иногда…

– Данные, – сказал Воронов ровно, – это числа. Числа не имеют смысла, пока мы не придаём его им. Я предпочитаю придавать смысл, основанный на проверяемых гипотезах. Вы – на… – он помедлил, – …на чём, доктор Ковач? На интуиции? На желании?

– На наблюдении, – ответила она. – На том, что я вижу каждый день, глядя на зону. Она не просто существует, Алексей. Она реагирует. На нас. На наше присутствие. На наше внимание.

– Доказательства?

– Корреляция между активностью наблюдателей и флуктуациями на границе. Я отправляла вам отчёт три недели назад.

– Отчёт, основанный на статистике, которую можно интерпретировать дюжиной способов. – Воронов покачал головой. – Корреляция не означает причинность, доктор. Первый курс научной методологии.

Лена хотела возразить, но в этот момент её коммуникатор завибрировал. Входящее сообщение, приоритет высокий. Она взглянула на экран и замерла.

От: Хироши Танака, станция «Архив» Тема: СРОЧНО – Новые данные Приоритет: Критический

– Простите, – сказала она, поднимаясь. – Мне нужно… мне нужно ответить на это.

Воронов нахмурился.

– Мы в середине планёрки, доктор.

– Это от Танаки. Приоритет критический.

При упоминании имени своего бывшего наставника лицо Воронова окаменело.

– Танака, – повторил он. Слово прозвучало как диагноз. – И что он хочет?

– Не знаю. Сейчас узнаю.

Она вышла, чувствуя на себе взгляды коллег. В коридоре было пусто – большинство персонала сидело на планёрке. Лена нашла укромный угол, прислонилась к переборке и открыла сообщение.

Текст был длинным – несколько страниц убористого шрифта, перемежающегося графиками и уравнениями. Но первые абзацы заставили Лену забыть о всём остальном.

«Лена,

Я знаю, что это покажется безумием. Возможно, это и есть безумие – двадцать лет работы, и я уже не уверен, где заканчивается научный метод и начинается одержимость. Но ты – единственный человек, который, как мне кажется, способен понять.

Алгоритм сработал. «Нарративная дешифровка» – помнишь, ты называла её «поэзией, притворяющейся физикой»? – дала результат. И этот результат… меняет всё.

Реликтовое излучение содержит закодированную информацию. Не о нашей Вселенной – о тех, что были до неё. Циклы, Лена. Вселенные, которые рождались и умирали задолго до первой звезды нашего космоса. И каждая смерть оставляла след.

Законы физики – не фундаментальные истины. Они – шрамы. Раны, нанесённые Вселенной самой себе после катастроф, чтобы эти катастрофы не повторились.

Скорость света – ограничение, возникшее после того, как цивилизация в предыдущем цикле создала двигатель бесконечной скорости и разрушила причинность.

Второй закон термодинамики – защита после того, как другая цивилизация обратила энтропию и превратила вселенную в мёртвый кристалл.

Квантовая неопределённость – барьер против детерминизма, который лишил предыдущий космос свободы воли.

Я знаю, как это звучит. Знаю, что любой разумный человек отверг бы это как бред. Но данные, Лена. Данные говорят сами за себя. Двадцать три паттерна, каждый кодирующий историю катастрофы. Двадцать три шрама.

И один – незаживший.

Цикл-∅. Первичный. В нём не было законов – реальность была бесконечно пластичной, податливой, как глина в руках скульптора. Там возникла жизнь. Разумная жизнь, которая научилась переписывать реальность, менять себя, преодолевать ограничения. Они убрали смерть. Убрали страдание. Убрали границы. И в конце концов – убрали себя. Стали чем-то, что больше не было «кем-то». Процессом без субъекта. Изменением без того, что изменяется.

Они не погибли, когда цикл закончился. Они остались. Спящие. Ждущие.

Лена, зоны – это не аномалии. Это места, где они просыпаются.

Бета, где ты находишься, – это тоска. Их тоска по тому, что они утратили. По форме, по ограничениям, по смыслу. Обратная энтропия – попытка вернуться к тому, чем они были. Собрать себя заново из праха.

Альфа – любопытство. Желание видеть, наблюдать, понимать.

Гамма – усталость. Детерминизм – состояние существа, которое устало выбирать.

И они связаны. Все зоны – фрагменты одного целого. Когда они соединятся…

Я не хочу думать о том, что произойдёт, когда они соединятся.

Мне нужно, чтобы ты приехала. Срочно. Я должен показать тебе данные лично – слишком много, чтобы доверить передаче. И… – здесь текст сбивался, становился менее формальным, более человечным, – …и мне нужно, чтобы кто-то вошёл. Внутрь. В зону. Посмотрел своими глазами. Ты – единственная, кого я знаю, кто не просто выживет там. Ты – единственная, кто, может быть, поймёт.

Есть ещё кое-что. Кое-что, в чём я должен признаться, хотя это признание может разрушить всё, что я создал.

Корреляция, Лена. Между моей работой и расширением зон. Она реальна. Я проверил. Каждый раз, когда я расшифровывал новый фрагмент, зоны ускорялись. Мой алгоритм – не пассивное наблюдение. Это диалог. Двадцать лет я разговаривал с чем-то, что спало триллион лет.

Я разбудил его, Лена.

Я разбудил его, и теперь оно просыпается.

Приезжай. Пожалуйста.

Хироши»

Лена перечитала сообщение трижды.

Первый раз – быстро, жадно глотая слова, не веря своим глазам. Второй – медленно, вдумываясь в каждую фразу, пытаясь найти изъян, противоречие, признак того, что Танака наконец сошёл с ума. Третий – ещё медленнее, чувствуя, как что-то внутри неё – что-то, что она прятала много лет – начинает разворачиваться, как цветок к солнцу.

Шрамы. Законы физики – шрамы.

Она прислонилась к переборке и закрыла глаза. Мысли метались, как испуганные птицы, но под ними – глубоко, в той части сознания, которая не подчинялась логике – что-то откликалось. Что-то говорило: да. Что-то говорило: наконец.

Вся её жизнь – поиск смысла в бессмысленном космосе. Попытка найти порядок в хаосе, узор в шуме, историю в статистике. Астрофизика обещала ответы и давала только новые вопросы. Каждое открытие отодвигало горизонт дальше, делало Вселенную больше и человека – меньше.

Но это… это было другое. Это превращало космос в текст. В повествование с началом, серединой и… концом?

Нет. Не концом. Танака писал о незавершённом шраме. О чём-то, что не погибло, а осталось. Спящем.

Просыпающемся.

Зоны – это не аномалии. Это места, где они просыпаются.

Она открыла глаза и посмотрела в иллюминатор. Зона Бета висела в пустоте – туманное пятно, искажающее свет далёких звёзд. Четырнадцать месяцев она смотрела на неё, изучала её, пыталась понять. И всё это время…

Бета – это тоска.

Тоска. То, что она чувствовала каждое утро, просыпаясь. То, что просачивалось сквозь стены, сквозь пространство, сквозь саму ткань реальности. Не радиация, не физический эффект – эмоция. Эмоция чего-то, что существовало до законов физики и всё ещё помнило, каково это – быть.

Обратная энтропия – попытка вернуться к тому, чем они были.

Фигуры в «Новой Одессе». Люди, собирающиеся из праха. Не оживающие – восстанавливающиеся. Не ради себя – ради чего-то другого. Чего-то, что тосковало по форме, по ограничениям, по тому, что значит быть кем-то, а не чем-то.

– Господи, – прошептала Лена. – Вот оно что.

Она снова посмотрела на сообщение. На последние строки.

Мне нужно, чтобы кто-то вошёл. Внутрь. Ты – единственная, кого я знаю, кто не просто выживет там. Ты – единственная, кто, может быть, поймёт.

Войти.

Она думала об этом каждый день. Мечтала об этом каждую ночь. Смотрела на зону и чувствовала, как что-то внутри тянется к ней, как растение к свету. Но всегда останавливалась на пороге – не от страха, а от осторожности. От понимания, что вход – это необратимость. Что она может вернуться другой. Или не вернуться вовсе.

Теперь… теперь осторожность казалась роскошью.

Я разбудил его, Лена. Я разбудил его, и теперь оно просыпается.

Если Танака прав – а что-то в ней, что-то древнее и упрямое, твердило, что он прав, – то время осторожности прошло. Что-то надвигалось. Что-то, рядом с чем все человеческие страхи казались мелкими.

И она хотела быть там, когда оно придёт.

Не от отчаяния. Не от желания смерти. От чего-то противоположного – от желания жизни. Настоящей жизни, не того суррогата, которым она довольствовалась тридцать шесть лет. Жизни, в которой есть смысл, связь, принадлежность к чему-то большему.

Зона предлагала это. Танака подтвердил это. Оставалось только решить.

Лена нашла Воронова в его кабинете – маленькой комнате на верхнем уровне станции, заставленной экранами и заваленной бумагами. Он сидел за столом, изучая какие-то графики, и не сразу поднял голову, когда она вошла.

– Доктор Ковач, – сказал он, не отрываясь от экрана. – Планёрка закончилась двадцать минут назад. Вы пропустили доклад о гравитационных аномалиях.

– Мне нужно улететь, – сказала она без предисловий. – На «Архив». К Танаке.

Теперь он посмотрел на неё. Его глаза были холодными, оценивающими.

– Танака вызвал вас?

– Да.

– Зачем?

Лена помедлила. Сколько рассказать? Сообщение было личным, но содержало информацию, которая касалась всех. С другой стороны, Воронов и Танака… их история была сложной. Всё, что исходило от бывшего наставника, Воронов воспринимал в штыки.

– Он сделал открытие, – сказала она осторожно. – Касающееся природы зон. Он хочет, чтобы я увидела данные лично.

– Открытие. – Воронов произнёс слово так, будто оно было ругательством. – Танака всё время делает «открытия». Большинство из них существуют только в его голове.

– На этот раз, думаю, всё серьёзнее.

– Да? – Он откинулся в кресле. – И что же он открыл? Что зоны – проявление космического разума? Что Вселенная пытается с нами общаться? Что законы физики – иллюзия?

Лена не ответила, но что-то в её лице, видимо, выдало её, потому что Воронов прищурился.

– Он это написал, верно? – Его голос стал жёстче. – Свою теорию о «нарративах» и «смыслах». Двадцать лет он носится с этой идеей, и двадцать лет его высмеивают все серьёзные физики.

– Не все.

– Все, кто чего-то стоит. – Воронов встал и подошёл к окну. За ним виднелась Зона Бета – та же туманность, тот же искажённый свет. – Лена, послушайте меня. Я знаю Хироши дольше, чем вы. Я учился у него, работал с ним, восхищался им. Но он… – Воронов помедлил, подбирая слова, – …он потерялся. После смерти жены. Он начал искать смысл там, где его нет. Превращать науку в теологию.

– А если он прав?

– Он не прав.

– Откуда вы знаете?

Воронов повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше: не просто скептицизм – страх. Страх человека, который не хочет, чтобы определённые вещи оказались правдой.

– Потому что если он прав, – сказал Воронов тихо, – то всё, что мы делаем здесь – наблюдения, исследования, попытки понять, – всё это бессмысленно. Если зоны – не физические феномены, а… пробуждение чего-то, что было до физики, то мы не можем их остановить. Не можем изучить. Не можем даже понять. Мы можем только ждать.

– Ждать чего?

– Конца. – Он отвернулся к окну. – Если Танака прав, зоны – не аномалии. Они – симптомы. Симптомы того, что наш мир заканчивается. Что законы, на которых он построен, перестают работать. Что что-то… просыпается.

Лена молчала. Она не ожидала этого от Воронова – от человека, который всегда казался ей воплощением научного рационализма. Но теперь она видела: его скептицизм был не убеждением, а защитой. Он не хотел, чтобы Танака оказался прав, потому что правота Танаки означала бы, что человечество – не хозяин своей судьбы. Что они все – просто рябь на поверхности океана, который вот-вот встряхнётся.

– Алексей, – сказала она тихо. – Вы видели снимки «Новой Одессы». Фигуры. Реконструкции. Если это просто физика – обратная энтропия, механический процесс, – почему они принимают позы? Почему двигаются? Почему выглядят так, будто… ждут чего-то?

Воронов не ответил. Он стоял у окна, глядя на зону, и его плечи были напряжены, как у человека, готового к удару.

– Отпустите меня, – сказала Лена. – На «Архив». Я посмотрю данные Танаки, и если он ошибается – я вернусь и расскажу вам. Но если нет… – она помедлила, – …если нет, то нам нужно знать.

Долгое молчание.

– Три недели, – сказал Воронов наконец. Его голос был усталым. – Я дам вам три недели. После этого – либо вы возвращаетесь, либо я объявляю вас дезертиром.

– Спасибо.

– Не благодарите. – Он повернулся к ней. В его глазах была тоска – та самая тоска, которую она чувствовала каждое утро. Тоска, исходящая от зоны. Или, может быть, от чего-то внутри самих людей. – Просто вернитесь. С новостями или без. Просто… вернитесь.

Лена провела остаток дня, готовясь к отлёту. Собрала личные вещи – их было немного, она никогда не обрастала имуществом. Передала текущие проекты коллегам, составила инструкции, написала отчёты. Механическая работа, которая позволяла не думать о том, что ждало впереди.

Но мысли всё равно возвращались.

Законы физики – шрамы.

Она сидела в своей каюте, глядя на чемодан – единственный, вмещавший всю её жизнь, – и пыталась осознать масштаб сказанного. Если Танака прав, то всё, во что она верила, всё, что изучала, всё, на чём строилась наука – всё это было не фундаментальной истиной, а последствием. Результатом катастроф, память о которых закодирована в самой ткани реальности.

Скорость света – не константа, а ограничение. Наложенное, чтобы предотвратить то, что однажды уже случилось.

Энтропия – не закон, а защита. От того, что случается, когда хаос обращается вспять.

Квантовая неопределённость – не загадка, а барьер. Против мира, в котором будущее полностью предопределено.

И всё это – шрамы. Раны, зажившие, но не забытые.

А если раны откроются?

Зоны. Места, где шрамы расходятся. Где старые раны начинают кровоточить.

Лена встала и подошла к иллюминатору. Зона Бета висела в пустоте, как всегда – неподвижная, безмолвная, ждущая. Она смотрела на неё и думала о том, что рассказал Танака. О тоске. О сущности, которая когда-то была цивилизацией, а стала чем-то другим. О желании вернуться к тому, что было утрачено.

Они убрали смерть. Убрали страдание. Убрали границы. И в конце концов – убрали себя.

Она понимала это. Понимала так глубоко, что это пугало. Желание стать чем-то большим – не ради власти или выживания, а ради связи. Ради принадлежности. Ради того, чтобы перестать быть маленьким, одиноким, конечным.

Всю жизнь она искала это. В звёздах. В уравнениях. В лицах людей, которых пыталась любить и не могла, потому что любовь казалась слишком маленькой рядом с космосом.

И теперь она знала, что искала. Не звёзды, не уравнения. Связь. Ту самую связь, которую Первые – те, кто стал Структурой – искали триллион лет назад.

Они нашли её. И потеряли себя.

Она была готова рискнуть тем же?

Лена прижала ладонь к стеклу. Холод просачивался сквозь него – холод космоса, холод пустоты, которая отделяла её от зоны.

– Я иду, – прошептала она. – Слышишь? Я иду к тебе.

И снова – только показалось? – туман за окном стал чуть плотнее. Словно что-то повернулось в её сторону. Словно что-то услышало.

Вечером она записала видеосообщение для Танаки.

Сидела перед камерой, подбирая слова, и понимала, что ничего из того, что она скажет, не передаст того, что она чувствует. Слова были слишком маленькими для этого. Слишком человеческими.

– Хироши, – начала она. – Получила твоё сообщение. Три раза перечитала. Думала, ты наконец свихнулся.

Она помедлила, глядя в камеру. За её спиной виднелась обзорная палуба – и в иллюминаторах что-то мерцало. Свет зоны, преломлённый, искажённый, неправильный.

– А потом посмотрела в окно. На зону. И поняла, что если кто и свихнулся, то не только ты.

Она наклонилась ближе. Что ещё сказать? Как объяснить то, что она чувствует? Как передать смесь страха и восторга, которая клокотала внутри?

– Вылетаю сегодня. Буду у тебя через три недели. – Она помедлила. – И, Хироши… то, что ты написал про вход внутрь. Я думала об этом. Давно думала, если честно. Кто-то должен.

Она выключила запись и отправила. Потом долго сидела в темноте, слушая гул станции и думая о том, что ждёт впереди.

Три недели до «Архива». Три недели – чтобы увидеть данные Танаки, понять, прав ли он. А потом…

Кто-то должен войти.

Она знала, что этим кем-то будет она. Знала с того момента, как впервые увидела Зону Бета – туманное пятно на фоне звёзд, место, где реальность выворачивалась наизнанку. Знала и ждала – повода, причины, оправдания.

Теперь у неё было всё это.

На следующее утро, за час до отлёта, она снова пришла на обзорную палубу.

Станция просыпалась: слышались голоса, шаги, гул систем жизнеобеспечения. Но здесь, у огромного окна, выходящего на зону, было тихо. Лена стояла одна, прижав ладонь к стеклу, и смотрела.

Зона выглядела как обычно – туманность, искажающая свет, пятно неправильности на фоне нормального космоса. Но теперь, после сообщения Танаки, Лена видела её иначе. Не как аномалию – как присутствие. Что-то, что смотрело в ответ.

Тоска.

Она закрыла глаза и позволила себе почувствовать это по-настоящему. Не отгораживаться, не защищаться, не прятаться за рациональными объяснениями. Просто – почувствовать.

И почувствовала.

Тоска. Огромная, древняя, безграничная. Тоска существа – или существ? – которое когда-то было чем-то определённым, а стало чем-то бесформенным. Которое забыло, каково это – иметь границы, иметь имя, иметь себя. Которое тянулось к форме, как утопающий к берегу.

Обратная энтропия – попытка вернуться.

Фигуры в «Новой Одессе». Люди, собирающиеся из праха. Не ради себя – ради памяти. Ради воспоминания о том, что значит быть кем-то.

Лена открыла глаза. Её щёки были мокрыми – когда она заплакала?

– Я понимаю, – прошептала она зоне. – Я понимаю, чего ты хочешь. Ты хочешь того же, что и я. Связи. Принадлежности. Смысла.

Молчание. Туман за окном не двигался – или двигался так медленно, что человеческий глаз не мог этого заметить.

– Я приду к тебе, – продолжала она. – Не сейчас, но скоро. Сначала мне нужно кое-что увидеть. Кое-что понять. А потом…

Она не закончила. Не было слов для того, что она хотела сказать. Не было языка для того, что она чувствовала.

Но что-то – снова, только показалось? – ответило. Не словами, не образами. Ощущением. Теплом, которое просочилось сквозь холодное стекло. Прикосновением, которого не было, но которое она почувствовала.

Жду.

Шаттл отчалил от станции «Порог» в 09:47 по стандартному времени.

Лена сидела у иллюминатора, глядя, как станция уменьшается – из огромной структуры превращается в точку, из точки – в ничто. За ней висела Лаланда-IV, полосатый газовый гигант, равнодушный к драмам крошечных существ на своей орбите. А дальше – зона.

Она смотрела на неё, пока та не скрылась из виду – поглощённая расстоянием, скрытая кривизной пространства. Три недели. Три недели – и она увидит данные Танаки. Три недели – и она узнает, прав ли он.

А потом…

Кто-то должен войти.

Лена закрыла глаза и улыбнулась.

Впервые за много лет она точно знала, куда идёт.

Шаттл набирал скорость, готовясь к варп-переходу. За иллюминатором звёзды начинали смещаться, растягиваться, превращаться в полосы света. Лена смотрела на них и думала о том, что рассказал Танака. О циклах. О шрамах. О сущности, которая спала триллион лет и теперь просыпалась.

Я разбудил его, Лена. Я разбудил его, и теперь оно просыпается.

Она не боялась. Странно – она должна была бояться. Любой нормальный человек испугался бы того, что описывал Танака: конца законов физики, пробуждения чего-то древнего и непостижимого, возможной гибели всего, что она знала.

Но она не чувствовала страха. Только предвкушение. Только радость. Только…

Тоску.

Тоску, которая была её собственной и не только её. Тоску по связи, по смыслу, по тому, чтобы наконец – наконец! – перестать быть одинокой.

Зона предлагала это. Танака открыл дверь.

Оставалось только войти.

Где-то в двадцати трёх световых годах от неё, на границе аномальной области, туманность медленно пульсировала.

Фигуры в руинах «Новой Одессы» продолжали собираться – атом за атомом, молекула за молекулой. Женщина с поднятыми руками была почти готова; не хватало только лица. Но что-то – отголосок памяти, эхо того, что когда-то было человеком – знало, что лицо скоро появится.

Что-то ждало.

Что-то чувствовало – в той мере, в какой процесс может чувствовать – что кто-то идёт.

Кто-то, кто поймёт.

Кто-то, кто, может быть, вспомнит за них.

Зона пульсировала. Медленно, терпеливо.

Триллион лет она ждала.

Она могла подождать ещё три недели.

Глава 3: Дочь шрама

Мира Танака проснулась от будильника – как всегда. Не раньше, не позже. Её тело не знало внутренних ритмов; оно функционировало по расписанию, которое она задавала извне, и отказывалось подчиняться чему-либо ещё.

Она лежала в темноте, глядя в потолок. Двадцать квадратных метров – стандарт для одиночки в Элизиуме. Стены, пол, потолок: всё одного оттенка серого, всё безлико-функциональное. Единственное окно выходило на внутреннюю поверхность купола, и сквозь него сочился закатный свет – красноватый, мягкий, неизменный. На Марсе не было рассветов и закатов в земном понимании; купол фильтровал свет, создавая иллюзию вечного вечера. Туристы находили это романтичным. Мира – тошнотворным.