Законы боли

Что-то огромное.

Что-то древнее.

Что-то, что ждало её – ждало так долго, что ожидание стало частью самой реальности.

Она не боялась. Должна была, наверное, – но не боялась. То, что её ждало, было связано с ней. Было частью её. Было тем, чем она была с самого рождения, – просто не знала об этом.

«Сломанная», – шепнул голос в голове.

«Нет, – ответила она мысленно. – Не сломанная. Другая. Другая – и, может быть, наконец узнаю почему».

Корабль набирал скорость, готовясь к варп-переходу. За иллюминатором звёзды начинали смещаться, растягиваться, превращаться в полосы света.

Мира смотрела на них и улыбалась.

Впервые за много лет она чувствовала, что идёт туда, куда должна.

Где-то в четырёх астрономических единицах от неё, на станции «Архив», Хироши Танака сидел в своей лаборатории и смотрел на голограмму реликтового излучения.

Двадцать три сферы висели в воздухе – двадцать три истории, двадцать три катастрофы, двадцать три шрама. И одна – незавершённая. Цикл-∅, пульсирующий неразличимыми цветами.

Он думал о дочери. О том, что она летит к нему. О том, что он должен будет рассказать ей.

О том, что он сделал.

«Ты – часть этого».

Он не солгал. Она действительно была частью – частью чего-то, что он только начинал понимать. Частью открытия, которое изменит всё. Частью… его вины.

Потому что если его теория верна, если его контакты со Структурой изменили не только зоны, но и его нерождённую дочь… то он нёс ответственность. За то, кем она стала. За то, что она видит. За то, что отделяло её от обычных людей.

Он создал её такой.

Он сломал её – ещё до рождения.

Танака закрыл глаза. Голограмма продолжала пульсировать – безмолвное свидетельство того, что он сделал. Того, что ему предстояло объяснить.

«Прости, – подумал он. – Прости меня, Мира. Прости за всё».

Но извинения были для трусов. Он знал это. Единственное, что он мог сделать, – это показать ей правду. И надеяться, что она поймёт.

Или хотя бы простит.

Глава 4: Хирург

Эва Строуд проснулась в 04:59 – за минуту до будильника. Как всегда.

Её тело не нуждалось в напоминаниях. Двадцать девять лет военной службы выковали из него инструмент, который работал по расписанию без сбоев и исключений. Сон – шесть часов, ни минутой больше. Пробуждение – мгновенное, без переходных состояний между забытьём и бодрствованием. Глаза открылись – и она уже была готова.

Готова к чему?

К очередному дню. К очередной битве. К очередной попытке контролировать то, что контролю не поддавалось.

Каюта офицерского состава на лунной базе «Селена» была спартанской: койка, шкаф, рабочий стол, санузел за тонкой перегородкой. Никаких украшений, никаких личных вещей – кроме одной фотографии на столе. Мужчина лет двадцати пяти, со светлыми волосами и улыбкой, которая казалась слишком широкой для военной формы. Эрик. Её брат.

Строуд не смотрела на фотографию. Не нужно было – она помнила каждую черту его лица, каждую морщинку у глаз, каждый оттенок в его смехе. Двадцать девять лет прошло с тех пор, как он исчез. Она помнила всё так, будто это случилось вчера.

Она встала, сделала три глубоких вдоха и начала утреннюю рутину.

Спортзал офицерского блока в пять утра был пуст. Строуд предпочитала это – никаких разговоров, никаких взглядов, никакой необходимости притворяться человеком, который нормально функционирует в социуме.

Сорок пять минут силовых. Штанга, гантели, тренажёры. Её тело двигалось с механической точностью, выполняя программу, отработанную тысячами повторений. Мышцы горели, лёгкие жгло, пот заливал глаза – и это было хорошо. Боль была понятной. Боль была контролируемой. Боль была её.

Тридцать минут кардио. Беговая дорожка, скорость – двенадцать километров в час, уклон – пять процентов. Она бежала, глядя в стену перед собой, и считала шаги. Один, два, три, четыре. Один, два, три, четыре. Ритм, который заглушал всё остальное.

В сорок восемь лет она была в лучшей форме, чем большинство тридцатилетних офицеров. Это не было про здоровье – хотя здоровье было приятным побочным эффектом. Это было про контроль. Про способность заставить своё тело делать то, что она хотела, когда хотела, как хотела.

Про иллюзию, что хоть что-то в этой вселенной подчиняется её воле.

После тренировки – душ. Холодная вода, почти ледяная. Она стояла под струями, закрыв глаза, и позволяла холоду вымывать усталость и мысли. Три минуты – не больше. Дисциплина во всём.

Потом – форма. Чёрный мундир Объединённого Космофлота, три золотые полосы на плечах – знаки различия командора. Она застёгивала пуговицы с той же методичностью, с какой заряжала оружие. Каждая деталь на своём месте. Каждый шов – безупречен.

Зеркало показало ей то, что видели другие: женщина средних лет, с коротко стриженными светлыми волосами и серыми глазами, которые смотрели сквозь собеседника, а не на него. Лицо – жёсткое, с резкими чертами, без тени мягкости. Шрам на левой скуле – память о столкновении с пиратами у Цереры, двадцать лет назад.

Командор Эва Строуд. Легенда Космофлота. Железная леди. Та, кто не отступает.

Та, кто не плачет.

Она отвернулась от зеркала и вышла в коридор.

Завтрак был функциональным: протеиновый коктейль, витаминный комплекс, две таблетки от давления – возраст брал своё, как бы она ни сопротивлялась. Вкус не имел значения; она давно перестала обращать на него внимание. Еда была топливом, не удовольствием.

Коммуникатор на столе мигнул. Входящее сообщение.

Строуд взяла устройство и посмотрела на экран.

От: Анна Строуд Тема: Концерт

«Мама, ты приедешь на мой концерт? Это через две недели. Пап говорит, ты занята, но я хочу, чтобы ты была. Я буду играть соло на скрипке. Это важно для меня. Пожалуйста?»

Строуд смотрела на сообщение долго. Слишком долго.

Анна. Четырнадцать лет. Её дочь – хотя иногда казалось, что дочь какой-то другой женщины, той, которой Строуд могла бы стать, если бы жизнь сложилась иначе. Анна жила с бывшим мужем на Земле, в Стокгольме, в доме, который Строуд видела только на фотографиях. Скрипка, школа, друзья – нормальная жизнь нормального подростка. Всё то, чего Строуд не могла ей дать.

«Ты занята». Так Маркус объяснял её отсутствие. Тактичная ложь, которая была почти правдой.

Она набрала ответ:

«Постараюсь, милая».

Посмотрела на слова. Стёрла.

«Обязательно буду».

Ложь. Она не знала, где будет через две недели. Не знала, будет ли вообще жива. Стёрла.

«Люблю тебя. Сделаю всё возможное».

Это было правдой – насколько правда вообще была возможна в её жизни. Она отправила сообщение и отложила коммуникатор.

Две недели. Концерт дочери. Соло на скрипке.

Через два часа у неё было совещание с адмиралами. Тема – доклад какого-то учёного о природе аномальных зон. Ещё одна теория, ещё одна попытка объяснить необъяснимое.

Строуд допила коктейль и встала.

Работа ждала.

Штаб Объединённого Космофлота располагался в кратере Тихо, на южном полушарии Луны. Комплекс зданий под куполом – административные корпуса, казармы, тренировочные центры, командный бункер. Сердце военной машины человечества.

Строуд шла по коридорам, которые знала наизусть. Офицеры козыряли ей – она отвечала кивками, не замедляя шаг. Её репутация шла впереди неё: командор, которая не терпит пустых разговоров. Командор, которая ценит действие выше слов. Командор, чей брат исчез в Зоне Альфа двадцать девять лет назад – и которая с тех пор посвятила жизнь борьбе с аномалиями.

Борьбе. Хорошее слово. Правильное слово.

Не мести. Месть была для слабых. Месть была эмоцией, а эмоции – помехой.

Она просто делала свою работу. Защищала человечество. Нейтрализовала угрозы.

То, что угроза носила то же имя, что забрало её брата, было совпадением. Просто совпадением.

Зал совещаний находился на верхнем уровне командного бункера – просторное помещение с панорамным окном, выходящим на лунную поверхность. За окном простирался серый пейзаж: кратеры, скалы, пыль, которая не двигалась уже миллиарды лет. Над горизонтом висела Земля – голубой шар, хрупкий и беззащитный.

Восемь миллиардов человек на этом шаре. Ещё девять – на Марсе, Луне, станциях и колониях. Семнадцать миллиардов жизней, которые зависели от решений, принимаемых в этой комнате.

Строуд вошла последней. За овальным столом уже сидели пятеро: адмирал Коннор – глава Космофлота, грузный мужчина с седой бородой и глазами, которые видели слишком много; адмирал Чен – командующий операциями во внешних системах, маленькая китаянка с острым умом и ещё более острым языком; контр-адмирал Петров – начальник разведки, человек без лица, чья работа состояла в том, чтобы знать всё и говорить ничего; и двое штатских – представители Совета Федерации, чьи имена Строуд не потрудилась запомнить.

– Командор Строуд, – Коннор кивнул ей. – Садитесь. Мы как раз начинаем.

Она села на своё место – в конце стола, лицом к окну. Ей нравилось видеть Землю во время совещаний. Напоминание о том, за что они сражаются.

– Тема сегодняшнего совещания, – продолжил Коннор, – доклад доктора Хироши Танаки, руководителя проекта «Палимпсест». Вы все получили материалы. Прошу ознакомиться.

На столе перед каждым участником появилась голограмма – текст, графики, уравнения. Строуд пробежала глазами первые страницы. Научный жаргон, который она понимала лишь частично. Теории, гипотезы, экстраполяции.

И одна фраза, которая заставила её замереть:

«Законы физики – не фундаментальные истины. Они – шрамы. Память о катастрофах, которые больше не должны повториться».

– Что за бред? – вырвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить.

Коннор посмотрел на неё.

– Командор?

– Прошу прощения, адмирал. – Она взяла себя в руки. – Но эта теория… это звучит как научная фантастика, а не как серьёзное исследование.

– Согласен, – подал голос один из штатских. – Совет получил этот доклад две недели назад. Большинство членов считают его… фантазией.

– Но не все, – добавил второй штатский. – Данные, которые приводит Танака, трудно опровергнуть. И корреляция, которую он обнаружил между своей работой и расширением зон…

– Корреляция – не причинность, – отрезала адмирал Чен. – Первый курс статистики.

– Возможно. – Коннор поднял руку, призывая к тишине. – Но мы не можем игнорировать эту информацию. Если Танака прав – даже частично – последствия будут… серьёзными.

Строуд снова посмотрела на голограмму. Текст расплывался перед глазами – слишком много терминов, слишком много формул. Но основная идея была ясна.

Зоны – не случайные аномалии. Они – симптомы чего-то большего. Чего-то, что существовало до законов физики. Чего-то, что просыпается.

– Воспроизведите доклад, – сказала она. – Полностью. Я хочу услышать его своими ушами.

Голос Танаки заполнил зал – мягкий, с лёгким акцентом, который выдавал его японское происхождение. Голос человека, привыкшего говорить с уравнениями, а не с людьми.

«…Анализ флуктуаций реликтового излучения выявил паттерны, которые невозможно объяснить стандартными космологическими моделями. Эти паттерны имеют нарративную структуру – последовательность событий, причин и следствий, которая указывает на существование предыдущих космологических циклов…»

Строуд слушала, сцепив пальцы. Часть её – рациональная, военная – отвергала каждое слово. Теория была абсурдной, невозможной, противоречащей всему, что она знала о Вселенной.

Но другая часть – та, которую она прятала глубоко, та, которая помнила лицо брата в последний момент – прислушивалась. И узнавала.

«…Скорость света – не фундаментальная константа. Это ограничение, наложенное после катастрофы в предшествующем цикле. Цивилизация – назовём её Цикл-7 – создала технологию, позволяющую превышать световой барьер. Результат – коллапс причинности, разрушение временно́й структуры, гибель цикла…»

Коллапс причинности. Разрушение временно́й структуры.

Строуд вспомнила.

Зона Альфа, 2127 год.

Она была капитаном «Немезиды» – корабля поддержки, одного из дюжины, обеспечивавших безопасность исследовательской миссии. Рутинная операция: картографирование границы зоны, сбор данных, возвращение домой.

Эрик командовал разведывательным катером «Икар-7». Маленький корабль, рассчитанный на двух пилотов, – быстрый, манёвренный, идеальный для работы вблизи аномалии. Он вызвался добровольцем – как всегда. Её младший брат никогда не умел держаться в стороне от опасности.

– Эва, я выхожу на позицию, – его голос в наушниках, весёлый, беззаботный. – Красиво здесь. Ты бы видела – звёзды мерцают, как на ёлке.

– Не отвлекайся, – ответила она. – Держи дистанцию.

– Да ладно тебе. Что может случиться?

Она хотела сказать: «Всё». Хотела приказать ему вернуться. Хотела…

Но не сказала. Не приказала. Позволила ему лететь дальше, потому что он был её братом, и она доверяла ему, и потому что протокол не запрещал приближаться к границе зоны.

Потом – экран.

Катер Эрика вошёл в зону. Это заняло секунду – может, меньше. Просто пересёк невидимую линию, за которой реальность работала иначе.

И вышел.

Раньше, чем вошёл.

Она смотрела на два изображения: одно – катер, входящий в зону; другое – катер, уже вышедший. Оба существовали одновременно. Оба были реальны.

– Эва?

Голос брата. Из обоих катеров. Одновременно.

– Что происходит?

Она не знала. Никто не знал. Приборы сходили с ума, показывая невозможные данные. Два Эрика. Два катера. Один входит, другой выходит. Петля времени, парадокс, ошибка в самой ткани реальности.

А потом – оба катера начали стираться.

Не взрываться. Не исчезать. Стираться. Как рисунок, над которым провели ластиком. Контуры размывались, детали пропадали, звук искажался.

– Эва!

Его голос – испуганный, непонимающий.

– Эва, я не—

Тишина.

Экран показывал пустоту. Там, где был катер – где были два катера – не осталось ничего. Ни обломков. Ни излучения. Ни следа.

Её брат просто перестал существовать.

– Командор?

Голос Коннора вернул её в настоящее. Строуд моргнула, осознавая, что сидит неподвижно уже несколько минут, глядя в пустоту.

– Да, адмирал.

– Вы в порядке?

– Да. – Она выпрямилась. – Продолжайте.

Коннор смотрел на неё с выражением, которое она знала слишком хорошо. Сочувствие. Понимание. Всё то, чего она не хотела и не просила.

Он знал историю её брата. Все знали. Это была часть её легенды – командор, чей брат погиб в зоне. Командор, которая посвятила жизнь борьбе с аномалиями. Командор, у которой были личные причины.

Она ненавидела это. Ненавидела, что её боль стала публичной собственностью. Ненавидела, что каждый офицер в Космофлоте знал её самую глубокую рану.

Но она не позволяла себе показать это. Не позволяла себе показать ничего.

– Воспроизведение завершено, – сообщил компьютер.

– Итак, – Коннор обвёл взглядом присутствующих, – мнения?

Адмирал Чен заговорила первой:

– Теория Танаки – спекуляция. Красивая, но недоказуемая. Мы не можем строить стратегию на основе… поэзии.

– Данные убедительны, – возразил Петров. Его голос был тихим, бесцветным. – Корреляция между работой Танаки и расширением зон – девяносто три процента. Это выше порога случайности.

– Корреляция – не причинность, – повторила Чен.

– Возможно. Но если мы проигнорируем эту информацию, а Танака окажется прав… – Петров замолчал, позволяя присутствующим самим закончить мысль.

Один из штатских – тот, что помоложе – подал голос:

– Совет Федерации разделён. Часть членов требует немедленных действий: эвакуация внутренних колоний, мобилизация флота. Другая часть считает, что паника навредит больше, чем сами зоны.

– А что считает военное командование? – спросил второй штатский.

Коннор посмотрел на Строуд.

– Командор, ваше мнение?

Она помедлила, собираясь с мыслями. Танака – учёный. Мечтатель. Человек, который верит, что понимание решит проблему. Что если достаточно долго смотреть на данные, ответ найдётся сам.

Она была солдатом. Она знала, что некоторые проблемы не решаются пониманием. Некоторые проблемы решаются только силой.

– Танака – либо гений, либо безумец, – сказала она. – Возможно, и то, и другое. Но если его теория верна хотя бы частично, мы имеем дело с угрозой, которую нельзя понять. Которую можно только остановить.

– Каким образом? – спросила Чен.

– Нейтрализацией источника.

Молчание. Присутствующие переглянулись.

– Вы предлагаете уничтожить зоны? – спросил штатский.

– Я предлагаю рассмотреть все варианты. Включая силовые.

– Это невозможно, – сказала Чен. – Зоны – не физические объекты. Их нельзя взорвать.

– Пока, – ответила Строуд. – Но если Танака прав, если зоны – «раны» в ткани реальности, то, возможно, их можно закрыть. Создать новую рану, которая заставит старые затянуться.

Снова молчание – теперь более долгое, более тяжёлое.

Коннор смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

– Командор, – сказал он медленно, – мне нужно поговорить с вами наедине. После совещания.

Совещание продолжалось ещё два часа. Обсуждались данные, статистика, прогнозы. Строуд слушала вполуха, думая о словах, которые произнесла. Создать новую рану, которая заставит старые затянуться. Она не знала, откуда пришла эта мысль. Не знала, возможно ли это технически.

Но знала одно: сидеть и ждать – не вариант. Зоны расширялись. Структура – если верить Танаке – просыпалась. Время для понимания и диалога прошло. Время для действия – пришло.

Когда остальные разошлись, Коннор остался сидеть за столом. Строуд – тоже.

– Закройте дверь, – сказал он.

Она встала, коснулась панели. Дверь зашипела, закрываясь. Звукоизоляция активировалась – теперь их разговор был защищён.

– Садитесь, – сказал Коннор.

Она села. Он смотрел на неё – долго, оценивающе.

– То, что я вам сейчас скажу, – начал он, – является государственной тайной высшего уровня. Вы не можете обсуждать это ни с кем, кроме лиц, имеющих соответствующий допуск. Понимаете?

– Да, адмирал.

– Хорошо. – Он помедлил, собираясь с мыслями. – Есть план. Секретный. Мы разрабатываем его уже десять лет. Называется «Каутеризация».

Строуд не изменилась в лице, но внутри что-то дрогнуло. Каутеризация. Прижигание. Медицинский термин, означающий разрушение ткани для остановки кровотечения.

– Что за план?

– Именно то, что вы предложили. – Коннор наклонился вперёд. – Создание нового «шрама». Парадокса настолько катастрофического, что Вселенная будет вынуждена отреагировать. Создать новый закон. Новое ограничение.

– Какой парадокс?

– Петля причинности. Событие, которое является собственной причиной и следствием одновременно. Физически невозможное – по нынешним законам. Но если мы создадим его искусственно…

– Вселенная запретит само существование подобных петель, – закончила Строуд. – И всё, что связано с ними. Включая…

– Включая Структуру. – Коннор кивнул. – Если Танака прав, Структура существует между циклами. В своего рода… лакуне. Если мы создадим закон, который делает такое существование невозможным…

– Она исчезнет.

– Теоретически – да.

Строуд обдумывала услышанное. План был безумным – настолько безумным, что мог сработать. Или уничтожить всё, что они пытались защитить.

– Цена? – спросила она.

Коннор помедлил.

– Мы не знаем точно. Симуляции дают разброс от минимальных последствий до… катастрофических.

– Конкретнее.

– Минимум – звёздная система. Всё в радиусе светового месяца от точки активации.

– Максимум?

Долгое молчание.

– Неизвестно. Возможно – галактика. Возможно – вся Вселенная.

Строуд смотрела на него. Её лицо оставалось неподвижным, но внутри всё сжалось.

– Вы хотите рискнуть всей Вселенной?

– Я хочу спасти всю Вселенную. – Коннор откинулся в кресле. – Если Структура пробудится полностью – если все зоны сольются – законы физики перестанут работать. Везде. Материя станет нестабильной. Жизнь станет невозможной. Это не теория, командор. Это – экстраполяция данных, которые мы уже имеем.

– И вы думаете, что «Каутеризация» – меньшее зло?

– Я думаю, что «Каутеризация» – единственный шанс. Понимание не поможет. Диалог не поможет. Танака двадцать лет пытается понять – и только разбудил то, что спало. – Его голос стал жёстче. – Нам нужен хирург, а не психотерапевт. Кто-то, кто готов резать.

Строуд молчала. Она думала о брате. О катере, который существовал в двух местах одновременно. О лице Эрика в последний момент – испуганном, непонимающем.

О том, что она чувствовала, когда он исчез.

Месть, – шепнул голос в голове. Это месть. Ты хочешь уничтожить то, что забрало его.

Нет. Не месть. Долг. Защита. Необходимость.

Ты уверена?

– Кто будет командовать операцией? – спросила она.

Коннор смотрел на неё.

– Я надеялся, что вы.

Они говорили ещё час. Детали плана, технические аспекты, временны́е рамки. Устройство – «катализатор» – было почти готово. Не хватало одного: человека, способного его активировать.

– Почему человек? – спросила Строуд. – Почему не автоматическая система?

– Потому что парадокс требует сознания. – Коннор развернул голограмму – схему устройства, слишком сложную для её понимания. – Машина может создать петлю времени, но не может удержать её. Для этого нужен наблюдатель. Разум, способный существовать в противоречии.

– Это убьёт его.

– Вероятно. – Коннор не отводил взгляда. – Или… трансформирует. Мы не знаем точно. Симуляции противоречивы.

– И кто будет этим человеком?

– Мы ищем кандидатов. – Он помедлил. – Есть одна… перспективная. Мира Танака. Дочь руководителя «Палимпсеста».

Строуд нахмурилась.

– Дочь? Почему?

– Её мозг работает иначе. Нелинейная обработка информации, способность видеть паттерны, недоступные обычному восприятию. Мы думаем, что это связано с работой её отца – его контакты со Структурой каким-то образом повлияли на неё ещё до рождения.

– Она знает об этом?

– Нет. Пока нет.

Строуд откинулась в кресле. Мира Танака. Девятнадцать лет, если верить досье. Ребёнок, которого хотят использовать как инструмент. Как оружие.

Она должна была почувствовать отвращение. Должна была возразить, протестовать, требовать поиска альтернатив.

Но не почувствовала. Не возразила.

Семнадцать миллиардов жизней. Против одной.

Математика была простой. Жестокой, но простой.

– Я приму командование, – сказала она. – При одном условии.

– Каком?

– Я хочу видеть устройство лично. Понимать, как оно работает. И если придётся активировать его – я сделаю это сама.

Коннор приподнял бровь.

– Почему сами?

– Потому что если мы убиваем миллиарды – кто-то должен нести ответственность. Не «командование». Не «комитет». Конкретный человек. С именем и лицом.

Она посмотрела на него. Её глаза были холодными, серыми, как лунная поверхность за окном.

– Я готова быть этим человеком.

После совещания Строуд вернулась в свою каюту.

Закрыла дверь. Включила звукоизоляцию. Села на койку и позволила себе – впервые за много часов – не держать лицо.

Её руки дрожали.

Она посмотрела на них – руки, которые убивали, спасали, принимали решения, от которых зависели жизни. Руки, которые никогда не дрожали в бою. Которые никогда не подводили её.

Теперь они дрожали.

Каутеризация.

Она согласилась возглавить операцию, которая могла уничтожить всё живое во Вселенной. Согласилась использовать девятнадцатилетнюю девочку как инструмент. Согласилась стать палачом миллиардов – ради спасения триллионов, которые ещё не родились.

Это было правильно. Необходимо. Единственный выход.

Так почему её руки дрожали?

Она посмотрела на фотографию на столе. Эрик. Её брат. Его улыбка – слишком широкая, слишком беззаботная для человека, который через три месяца исчезнет из реальности.

– Я делаю это ради тебя, – прошептала она. – Ради всех, кого забрала эта… штука.