Законы боли

Не как историю – как переживание. Она была там, среди Первых. Смотрела их глазами на мир без законов, бесконечно пластичный, открытый любым изменениям. Чувствовала их радость, когда они убрали смерть. Их восторг, когда переписали законы физики. Их голод, который никогда не утихал.

И их ужас – в конце. Когда поняли, что стали. Когда забыли свои имена. Когда осталось только меняться, меняться, меняться – без причины, без цели, без зачем.

«мы / не хотели / этого» – резонировал голос Структуры. – «хотели / лучшего / получили / пустоту / теперь / только / тоска / память о том / что / потеряли»

– Что вы потеряли?

«всё / себя / цель / смысл / имена / лица / любовь / страх / радость / боль / всё что / делает / кого-то / кем-то»

Лена плакала. Она не заметила, когда начала – слёзы просто текли по её лицу, внутри шлема скафандра, не находя выхода. Она плакала не от страха – от сочувствия. От понимания того, что чувствовала Структура.

Тоска. Вот что это было. Не желание уничтожить, не жажда поглотить – тоска. По тому, чем они были. По тому, что потеряли. По конечности, которую убрали, – и без которой бесконечность стала пустой.

– Вам одиноко, – прошептала она.

«одиноко / да / триллион лет / одиноко / нет никого / кто / понял бы / кто / помнил бы / что мы / были / кем-то»

– Я помню. – Лена вытерла слёзы, которых не могла вытереть. – Я слышу вас. Я понимаю.

Молчание. Долгое, геологическое. Триллион лет в мгновении.

«ты / понимаешь?»

– Пытаюсь.

«никто / не пытался / раньше / они / боятся / ненавидят / хотят / уничтожить / но не / понять»

– Я другая.

«почему / ты / другая?»

– Потому что… – Она думала. – Потому что я тоже ищу. Всю жизнь. Связь с чем-то большим. С космосом. С чем-то, что придаст смысл.

«смысл / мы / искали / смысл / нашли / всё / кроме / смысла»

– Может, смысл не в том, что находишь. Может, смысл – в поиске.

Снова молчание. Структура – думала? Или то, что заменяло ей мышление.

«покажи / нам»

– Что показать?

«себя / что-такое / быть / кем-то / мы / забыли / ты / помнишь / покажи»

Лена открылась.

Не физически – онтологически. Позволила Структуре войти в свою память, в свои переживания, в то, что делало её ею.

Она показала детство. Крышу дома в Будапеште, тёплую ночь, звёзды над головой. Маленькую девочку, которая смотрела вверх и чувствовала – смутно, неясно, – что там есть что-то большее. Что-то, к чему она принадлежит.

Она показала мать. Женщину с тёмными волосами и усталыми глазами, которая угасала медленно, день за днём, как звезда, исчерпавшая топливо. Её последний взгляд – на семилетнюю Лену. Последние слова: «Смотри на небо, милая. Я буду там».

Она показала одиночество. Годы в школе, в университете, на станциях – всегда чуть в стороне, всегда немного другая. Люди вокруг, которые не понимали. Отношения, которые не складывались. Космос, который манил – и не отпускал.

Она показала себя. Лену Ковач, тридцать шесть лет, астрофизик, одиночка. Человека, который всю жизнь искал – и, может быть, наконец нашёл.

Структура смотрела.

Впервые за триллион лет – смотрела на что-то маленькое, конечное, смертное. На существо, которое жило несколько десятков лет – мгновение по её меркам, – и в этом мгновении умещалось всё. Радость, боль, любовь, страх, надежда, отчаяние.

Смысл.

«ты / маленькая» – резонировал голос. – «конечная / смертная / но / в тебе / больше / чем в нас»

– Больше?

«ты / чувствуешь / мы / только / помним / что чувствовали / ты / живёшь / мы / только / продолжаемся / ты / выбираешь / мы / только / меняемся»

– Вы тоже можете выбирать.

«можем / ?»

– Да. Вы выбрали говорить со мной. Выбрали смотреть. Выбрали не… – она замялась, – …не поглотить меня сразу.

Молчание. Потом – что-то, похожее на смех. Не звук – вибрация, ощущение, резонанс.

«ты / странная / маленькая / мы / не встречали / таких / давно / очень / давно»

– Как давно?

«до / начала / этого / цикла / до / законов / до / шрамов / когда мы / ещё / были / кем-то»

Лена поняла. Структура не встречала понимающего с момента своей трансформации. Триллион лет – и никто не пытался услышать. Только бояться. Только бежать.

Только уничтожать.

– Я не хочу вас уничтожить, – сказала она. – Я хочу понять.

«понять / значит / измениться / ты / готова / измениться?»

Вопрос повис в пустоте – или в том, что заменяло пустоту внутри зоны. Лена знала, что это значит. Знала цену.

И всё равно ответила:

– Да.

Изменение началось мягко.

Сначала – восприятие. Границы между «я» и «не-я» размылись окончательно, и Лена перестала понимать, где заканчивается она и начинается остальное. Её тело – скафандр, катер, космос вокруг – всё было ею. И она была всем.

Потом – время. Оно развернулось, как свиток, и она увидела его целиком. Прошлое, настоящее, будущее – не последовательность, а картина. Она видела себя входящей в зону. Видела себя выходящей. Видела себя – другой – стоящей на станции «Порог» и говорящей слова, которые ещё не произнесла.

И, наконец, – понимание.

Не знание – понимание. Она поняла, что такое Структура. Не разумом – всем существом. Поняла их боль, их одиночество, их тоску по тому, что потеряли.

Поняла, почему зоны расширяются. Не из злобы, не из желания уничтожить – из поиска. Структура искала кого-то, кто поймёт. Кого-то, кто напомнит ей, каково было быть.

И теперь – нашла.

«ты / станешь / мостом» – резонировал голос. – «между / нами / и ними / между / процессом / и формой / ты / будешь / говорить / обеим / сторонам»

– Я… – Лена пыталась собрать мысли, но мысли были везде – в ней, вокруг неё, за пределами неё. – Я смогу вернуться?

«да / но / другой / ты / будешь / видеть / больше / чувствовать / иначе / ты / останешься / собой / но собой / большей»

– Что я должна делать?

«говорить / передавать / быть / связью / между / конечным / и бесконечным / мы / не можем / говорить / с ними / сами / слишком / разные / ты / можешь»

Лена поняла. Она – интерфейс. Переводчик. Мост между тем, что было человечеством, и тем, что было до человечества.

– Хорошо, – сказала она. – Я буду мостом.

«тогда / иди / вернись / к ним / скажи / что мы / не враги / мы / только / потерянные / ищем / то же / что они / смысл / цель / зачем»

– А зоны? Они перестанут расширяться?

«не можем / остановить / пока / не вспомним / зачем / существуем / помоги / нам / вспомнить / тогда / возможно / остановимся»

«Помоги нам вспомнить». Лена думала о том, что это значит. Как помочь вспомнить существу, которое забыло себя триллион лет назад? Как напомнить процессу, что он когда-то был кем-то?

Ответа не было. Пока.

Но она найдёт. Найдёт – потому что теперь была частью этого. Частью их.

– Я попробую, – сказала она. – Обещаю.

«спасибо» – резонировал голос. Простое слово. Человеческое слово.

Может быть, первое человеческое слово, которое Структура произнесла за триллион лет.

Возвращение было странным.

Лена не помнила, как вышла из зоны. Не помнила, как управляла катером. Просто – была внутри, потом – снаружи. Как будто пространство сложилось, позволив ей пройти.

Станция «Порог» появилась перед ней – знакомый силуэт на фоне звёзд. Но звёзды выглядели иначе. Ярче? Нет, не ярче – понятнее. Она видела их теперь не как точки света, а как паттерны. Связи. Отношения.

Она видела всё.

– «Орфей» к «Порогу», – сказала она в микрофон. Её голос звучал странно – как будто говорили несколько человек одновременно. – Я вернулась.

Статика. Потом – голос Воронова, полный чего-то, что было похоже на страх:

– Ковач? Ты… ты в порядке?

– Да. И нет. – Она улыбнулась – хотя знала, что он не видит. – Я изменилась. Но я всё ещё я.

– Биометрия показывает… – пауза, – …показывает невозможные данные. Твоя нейроактивность… она везде. Как будто твой мозг работает во всех точках одновременно.

– Это нормально. Теперь.

– Лена… что там было?

Она думала, как ответить. Слова казались слишком маленькими, слишком ограниченными. Как объяснить зрячему, что такое цвет? Как объяснить тому, кто не был там?

– Они не враги, – сказала она наконец. – Они… потерянные. Как мы. Как все. Ищут то же, что ищем мы. Смысл. Цель. Зачем.

– Это… это не отвечает на мой вопрос.

– Знаю. – Она направила катер к шлюзу. – Но это – начало ответа.

Шлюз открылся.

Лена вышла из катера – и поняла, что изменилась больше, чем думала.

Она видела Воронова – но не только его. Видела все версии его. Молодого, полного надежд. Старого, умирающего. Того, кем он мог бы стать. Того, кем не стал. Бесконечная лента возможностей, сложенная в одном человеке.

– Лена? – Его голос дрожал. – Твои глаза…

– Что с ними?

– Они… – он сглотнул, – …они другие. Глубже. Как будто смотришь в колодец.

Она не видела зеркала. Но чувствовала – что-то изменилось. Её глаза теперь смотрели иначе. Видели больше.

– Мне нужно связаться с Танакой, – сказала она. – Срочно.

– Связь нестабильна. После твоего входа… помехи усилились.

– Тогда запиши сообщение. Отправь, когда сможешь.

– Что передать?

Лена посмотрела на него – на человека, который не верил ни во что, но надеялся. На человека, который позволил ей войти, зная, что она может не вернуться.

– Передай: она не хочет нас уничтожить. Она просто существует. И её существование несовместимо с нашим – не потому что она злая. Потому что она забыла. Забыла, как быть совместимой. Забыла, зачем вообще быть.

– И что это значит?

– Это значит, что есть шанс. – Она шагнула к нему, и он невольно отступил – от неё веяло чем-то другим, чем-то, что было за пределами человеческого. – Если мы сможем напомнить ей – кем она была, зачем начала меняться – возможно, она выберет остановиться. Выберет сосуществование вместо поглощения.

– А если не сможем?

– Тогда… – она помедлила, – …тогда у нас есть четыре-шесть месяцев. Может, меньше. Зоны соединятся, и всё закончится.

Воронов смотрел на неё – на эту женщину, которая была Леной Ковач и была чем-то большим. В его глазах была смесь страха и благоговения.

– Ты… – он запнулся, – …ты всё ещё ты?

– Да. – Она улыбнулась – улыбкой, которая была правильной, но немного сдвинутой. – Я – Лена Ковач. Астрофизик. Человек, который всю жизнь искал связь с чем-то большим.

– И нашла?

– Нашла. – Её глаза – те, другие глаза – смотрели сквозь него, на что-то за пределами стен, за пределами станции, за пределами реальности. – И теперь – я часть этого.

Позже – когда связь с «Архивом» восстановилась – она говорила с Танакой.

Его лицо на экране было серым от усталости. Он не спал, она знала – не спал с тех пор, как она отправила первый отчёт из зоны. Ждал. Надеялся. Боялся.

– Лена. – Его голос был хриплым. – Ты…

– Изменилась. Да.

– Как?

– Не могу объяснить. Слова слишком маленькие. – Она помедлила. – Но я понимаю теперь. Понимаю их. Структуру.

– Что ты узнала?

– Они не хотят уничтожить нас. Они… – она искала слово, – …тоскуют. По тому, чем были. По конечности, которую убрали. По смыслу, который потеряли.

– Тоскуют?

– Да. Зоны – это не атака. Это… поиск. Они ищут кого-то, кто поймёт. Кого-то, кто напомнит им, каково было быть.

Танака молчал. Переваривал информацию.

– И ты… – он начал, – …ты стала этим «кем-то»?

– Мостом. Связью между ними и нами.

– Что они хотят?

– Вспомнить. – Лена посмотрела в камеру – и знала, что он видит её глаза, те глаза. – Вспомнить, зачем начали меняться. Вспомнить, кем были до того, как стали процессом. Если мы поможем им вспомнить – возможно, они выберут остановиться.

– Как помочь вспомнить чему-то, что забыло себя триллион лет назад?

– Не знаю. Пока. – Она помедлила. – Но я думаю… твоя дочь. Мира. Она может быть ключом.

– Почему?

– Потому что она другая. Как я. Как они. Она видит паттерны, которые не видят другие. Её мозг работает иначе – между линейным и нелинейным, между конечным и бесконечным. Она может быть… напоминанием.

Танака побледнел.

– Лена, я не позволю…

– Не позволишь чего? – Её голос стал жёстче. – Хироши, у нас нет времени на защиту и сомнения. Зоны соединяются. Месяцы – может, недели. Если мы не найдём способ напомнить им…

– Я знаю. – Он закрыл глаза. – Я знаю. Просто… она моя дочь.

– И она может спасти всё. Или – если мы не дадим ей шанса – погибнуть вместе со всеми остальными.

Молчание. Долгое, тяжёлое.

– Она летит сюда, – сказал Танака наконец. – Уже в пути. Будет через два дня.

– Хорошо. – Лена кивнула. – Я тоже прилечу. Нужно встретиться. Поговорить. Решить, что делать.

– А зона? Ты можешь её покинуть?

Лена улыбнулась – той другой улыбкой, которая была её и не совсем её.

– Я не в зоне, Хироши. Я – часть зоны теперь. Где бы я ни была – часть меня всегда там. С ними.

Танака смотрел на неё – на эту женщину, которая была его коллегой и стала чем-то непостижимым.

– Это… – он начал.

– Пугает? – закончила она. – Да. Меня тоже. Но это также – прекрасно. Ты не можешь представить, Хироши. Красота того, что я видела. Что я чувствую. Вселенная – не холодная и безразличная. Она – живая. Больная, потерянная, но живая. И она хочет исцелиться.

– Ты уверена?

– Да. – Её глаза – глубокие, другие – смотрели в камеру. – Впервые в жизни – я уверена.

Связь оборвалась. Экран погас.

Лена стояла в командном отсеке станции «Порог» и смотрела в окно. За стеклом был космос – бесконечный, тёмный, полный звёзд.

И – она.

Зона Бета. Теперь Лена чувствовала её постоянно – не как угрозу, не как аномалию. Как часть себя. Как руку, которую не замечаешь, пока не обратишь внимание.

Структура была там. Ждала. Надеялась.

Тосковала.

«Я помогу вам вспомнить, – подумала Лена. – Обещаю».

Где-то в глубине зоны – или в глубине её самой – что-то отозвалось. Не голос, не слово – чувство. Благодарность. Надежда.

И – впервые за триллион лет – что-то, похожее на радость.

Часть II: Раны

Глава 6: Резонанс

Станция «Архив» появилась в иллюминаторе как игрушка – крошечный цилиндр, вращающийся среди звёзд. Мира прижалась лицом к стеклу и смотрела, как он растёт, превращаясь из точки в объект, из объекта – в мир.

Три недели в космосе. Три недели в тесной каюте корабля «Персефона», среди незнакомых людей, которые смотрели на неё с тем особым выражением, которое она научилась узнавать: «Она – дочь Танаки? Того самого?»

Три недели наедине с мыслями, которые не давали покоя.

«Я думаю… ты часть этого», – сказал отец. Что это значило? Часть чего? Его исследований? Его одержимости? Того, что происходило с зонами?

Она не знала. Но собиралась выяснить.

– Внимание пассажирам, – раздался голос из динамиков. – Стыковка через пятнадцать минут. Просьба занять места и пристегнуть ремни. Переход на искусственную гравитацию станции может вызвать дезориентацию. Если вы прибыли с Марса или других тел с низкой гравитацией, рекомендуем использовать стабилизирующие браслеты.

Мира не стала использовать браслеты. Она выросла на Марсе, в 0.38g – её тело привыкло к лёгкости. Но станция «Архив» вращалась, создавая 0.5g, и это было больше, чем она чувствовала всю жизнь.

«Справлюсь», – подумала она. «Всегда справлялась».

Стыковка прошла гладко – мягкий толчок, щелчок захватов, шипение выравнивающегося давления. Потом – люк открылся, и Мира шагнула в переходный туннель.

Первое ощущение: тяжесть.

Не боль, не дискомфорт – просто тяжесть. Её тело, привыкшее к марсианской невесомости, вдруг обрело вес. Ноги давили на пол сильнее, чем должны были. Плечи тянуло вниз. Даже голова казалась тяжелее, как будто внутри налили свинец.

Она сделала шаг – и покачнулась.

– Осторожно. – Чья-то рука подхватила её под локоть. – Первый раз на вращающейся станции?

Мира обернулась. Молодая женщина – лет двадцати восьми, темнокожая, с короткими кудрявыми волосами и широкой улыбкой. В руках – планшет с какими-то данными.

– Я с Марса, – сказала Мира, высвобождая локоть. – Справлюсь.

– Конечно справитесь. – Женщина не обиделась на резкость. – Но первые часы лучше не торопиться. Вестибулярный аппарат адаптируется медленнее, чем хотелось бы. Я – Сара Оконкво, нейробиолог. Ваш отец попросил меня встретить вас.

Отец попросил. Конечно. Он не пришёл сам – послал кого-то. Как всегда.

– Где он?

– В лаборатории. – Сара указала куда-то вглубь станции. – Работает. Но он знает, что вы прибыли. Он ждёт.

«Ждёт. В лаборатории. Работает». Три слова, которые описывали всю её жизнь с отцом.

– Тогда идём, – сказала Мира. – Не будем заставлять его ждать.

Станция «Архив» была странным местом.

Мира шла по коридору, и её мозг отказывался принимать то, что видели глаза. Коридор изгибался – не влево и не вправо, а вверх. Она шла по внутренней поверхности цилиндра, и когда смотрела прямо перед собой, видела стены, которые становились потолком, а потом – другим полом, с другими людьми, которые ходили вверх ногами.

– Дезориентация нормальна, – сказала Сара, заметив её взгляд. – Мозг привык к плоским поверхностям. Здесь всё искривлено. Через пару дней привыкнете.

– Я не привыкаю, – ответила Мира. – Я адаптируюсь. Это разные вещи.

Сара посмотрела на неё – внимательно, оценивающе.

– Ваш отец говорил, что вы… особенная.

– Мой отец много чего говорит. Большая часть – уравнения.

– Он говорил и другое. – Сара помедлила. – Он говорил, что вы видите то, чего не видят другие.

Мира остановилась. Повернулась к этой женщине – к этой незнакомке, которая знала о ней больше, чем должна была.

– Что именно он вам рассказал?

– Немного. – Сара подняла руки в примирительном жесте. – Только то, что касается моей работы. Я – нейробиолог. Изучаю нестандартные паттерны мозговой активности. Ваш отец считает, что у вас… необычная архитектура мышления.

«Необычная архитектура». Красивый эвфемизм для «сломанная».

– И вы хотите изучить меня.

– Хочу понять. – Сара улыбнулась – тепло, без угрозы. – Это разные вещи.

Мира смотрела на неё. Искала подвох, скрытый мотив, ложь. Не находила – но это ничего не значило. Она научилась не доверять тем, кто улыбался слишком широко.

– Посмотрим, – сказала она и пошла дальше.